Именно! Какая удачная мысль: помыть посуду. Самому. Вот этими вот руками. Дланями ревматичными, артрозными. Десницей да шуйцей... Рука руку моет. И заодно — тарелки. Десница — она, знамо дело, Божья. А шуйца, то бишь левая? Чья она? И чем она хуже правой? Почему в церкви не положено ставить свечку левой рукой? В самом деле — почему?..

Ладно, потом додумаем, куда теперь спешить. Впереди вечность. Вагон времени. И маленькая тележка.

«Спальный, что ли, вагон?» — хихикнул неотвязный бесенок, промелькнув на поверхности сознания. Может, и спальный. А может...

Полчаса назад он вовсе не просто так, не из человеколюбия притворного отпустил прислугу. (И кстати, навсегда отпустил: зачем ему, только что ставшему всесильным — ну, почти всесильным, оставим кое-что на погрешность, раз уж назвался ученым! — так вот, зачем ему чья-то помощь, хотя бы даже и на кухне?) Впрочем... «А как же помощь Того, Кому ты по привычке, мимоходом молился нынче утром, а?» С этим еще предстоит разобраться...

Выпроваживая горничную, он уже тогда предвидел неосознанно, что захочет спокойно поваракаться в теплых помоях, погромыхать в раковине фарфором и серебром (или мельхиором? — какая разница...). Может быть, даже по неуклюжести своей разбить какую-нибудь беззащитную посудинку. Да, он это предвидел. Точнее — не он, а его программа «Мозаика», частью которой он с неизбежностью становился.

Мытье посуды — самое подходящее занятие, чтоб неспешно посмаковать свое всемогущество. Взять в руки замызганную металлическую мочалку и склониться над грудой тарелок в чуть засаленной мойке. И конечно, все это — без свидетелей, так что... Можно корчить рожи. Забавно! Эти вот пальцы, которыми он сейчас коснется ребристого края блюдца с лубочным изображением пастуха и пастушки на тучном лугу, — так вот, стоит только этим пальцам...

Он поднял ладонь кверху, посмотрел сквозь растопыренную пятерню на огни люстры. Длинные, чуть розоватые фаланги светились протуберанцем, казались полупрозрачными. Хмыкнул. Стоит этим пальчикам коснуться клавиш ноутбука в определенном, лишь ему одному известном порядке, и... «Ну и что дальше? — вопросил он себя насмешливо. — Цунами у берегов Новой Зеландии? Восстание в Тимбукту? Биржевой крах в Сингапуре? Смена власти в... Страшно подумать где. Или уже не страшно?»

Стоп. Так-так, это что же, он все еще способен испытывать гаденький животный страх? Животный — от слова «живот», по-древнерусски — «жизнь». Он боится за свою жизнь? Как тля какая-то, как мышь, как... «Званый», — квакнул глумливый бесенок в мозгу. Интересненько. Званый — это значит смертный. «Много званых, но мало избранных»[1]. А он-то, безусловно, избранный! Так почему же после всех произведенных им (и его программой, конечно) безошибочных манипуляций, обеспечивших ему полную физическую безопасность на неопределенный срок, он все еще чувствует за своей спиной размытую, безликую фигуру с ножом? М-м-м... Не факт, что с ножом. Может, с каким-то иным, неразличимым из посюстороннего мира колюще-режущим предметом. И она, фигура эта, знает, в какой момент нанести косой удар под ребра. Какая-то ничтожная, бесплотная, казалось бы, тень — и вот ведь надо же, ведает с точностью дату и конкретный час исполнения отсроченного приговора! А он — не ведает? Он, имеющий возможность решить любое уравнение с помощью своей программы «Мозаика»? Нет, так не годится. С этим тоже придется поработать.

Цунами, войны, крахи... Крохи! Крохи все это, хотя вроде бы на первый взгляд — вполне себе грандиозно. Ладно, спешить и впрямь некуда. Немного досадно, что после долгих, утомительных десятилетий продвижения к цели у него — по достижении цели! — не возникает ни одной... хм... созидательной? Ну да, скажем так — созидательной идеи. Достойной его открытия. Идеи, ради которой кропотливо, по кусочкам составлялась его «Мозаика», способная предлагать наиболее простые и минимальные по энергозатратам варианты решения любой поставленной задачи.

(Два дня назад он испытал возможности «Мозаики», обозначив в уравнении задачу: заменить их нынешнего отраслевого министра на другого, более симпатичного персонажа. Ответ «Мозаики» развеселил: для достижения цели требовалось ночью, в 02:40, сменить дорожный знак на таком-то километре загородного шоссе. Он не поленился, заказал знак умельцам, взял необходимый инструмент и поехал в осеннюю мглу по указанным координатам. Выполнил условие своей программы — налепил новый знак поверх прежнего. В нужный час. Результат: уже на следующий день появилось сообщение о перестановке в правительстве... При этом — надо же! — вопреки его ожиданиям, на том участке шоссе не случилось никакой аварии, даже малюсенькой. Просто... кто-то куда-то не доехал, свернул где-то не там, замешкался в пути — мало ли какая цепь событий была нарушена, искажена. И мало ли каким образом при этом изменился ход мыслей у неведомого, однако ж ключевого действующего лица...)

Значит, ему вполне подвластен весь посюсторонний мир. А потусторонние миры? Ведь серенькая фигура за спиной — оттуда, из какого-то иного измерения. А может, этот бесплотный сгусток тоже... э-э-э... готов служить прихотям хозяина «Мозаики»? Как знать. Он еще не постиг до конца всей широты своих возможностей. Или все-таки — не возможностей, а... Полномочий? Полученных на определенное время и в определенных пределах.

Любопытное наблюдение: получив возможность менять этот мир по своему произволению, ты вдруг осознаешь безмятежно: а ведь не так уж плохо устроено окружающее бытие в его привычных формах. С присущими ему разностями и несуразностями, связями — энергетическими, половыми, причинно-следственными... «Причинными бывают места, а следственными — органы», — снова промяукал неугомонный бесенок. Н-да. Неплохо и даже весьма ладно скроен мир с причудами закономерностей и жестокой волей случая.

Какой интерес вмешиваться, когда тебе и без того подвластно все? Пусть блаженная апатия утягивает в свои топи. Там — тоненькое удовольствие, даруемое бесконечной паузой: могу, но не хочу. А чего же тогда я хочу? А хочу длить и длить эту стелющуюся во времени паузу...

Тот, кто пережил нечто подобное, поймет его. «Могу вмешаться, изменить, остановить, покарать — но не шевельну и пальцем». Это... Это... Божественно. Потому что... «Зачем?» — вот вопрос. Задай его себе, человече, глядя в окно сквозь беспросветную мглу. Задай! И тебе не понадобится ответ.

Он возюкал мочалкой по изображению пастуха и пастушки. Внешним краем глаза (боковым зрением) отметил: за окном кто-то махнул ему рукой — то ли приветственно, то ли предостерегающе.

Вздрогнул.

Ах да! Это запоздалая птица тяжко пролетела мимо, ковыляя в сыром и мглистом воздухе к своему убогому пристанищу.

Затрепыхался на журнальном столе, заелозил с гудением гаджет. Зачем он идет к нему, зачем отвечает на вызов? Теперь все — в прошлом и далече отстоит от него...

— Профессор, вас ожидать на ученом совете?

— Нет. Проводите без меня. Передайте мои извинения...

Какие еще извинения? Какие советы? Чьи советы? И кому? Ему? Почему он все еще повинуется, как вчера, как год и как двадцать два года назад, всем этим условностям? Что заставляет его произносить трафаретные слова, укладывая их в грамматические конструкции с правильными склонениями и спряжениями, ударениями и интонациями? Ведь он — надмирный теперь. Может просто хрюкнуть в трубку. Или — кукарекнуть. Впрочем, эти эскапады тоже заключены в рамки пусть идиотских, но — правил.

Тут кроется чья-то насмешка... Чья?

Известно чья: того серенького, что замер позади и чуть сбоку.

Двадцать два года — последних, если вести отсчет от сегодня — он расчетливо и расточительно эксплуатировал технические лаборатории, аналитические отделы, сонмище яйцеголовых спецов на всех этажах подвластного ему НИИ, отчаянно, до опустошенности веря в успех своей... Нет, даже не теории, а — догадки, интуитивного озарения. Верил, потому что чувствовал: не может быть ложного вызова Оттуда! Озарение — не озорство. Оно приходит без обмана. И не по воле случая. Случай — это луч. А его догадка не луч с неба, по прихоти демиурга упавший на конкретную (раннюю) залысину избранного, — хотя он, безусловно, избранный. Нет! Не так. Все закономерно. Иначе почему он уже в раннем детстве тихонечко понимал, что это озарение к нему придет? Откуда ему это знание? Оттуда.

Он вспомнил, как ликовал (икая) лет в шесть, когда сам, тайком от взрослых, за сараями у бабушки в деревне соорудил... Что? Неважно что. Не помнит уже. Какую-то штуковину, совсем незатейливую. Пилу стащил, молоток и ржавые гвозди. Как потом прыгал на солнышке, задыхаясь и заикаясь от счастья, и все выкрикивал какое-то слово — несуразное, не из перечня всем понятных наборов звуков. Он не подчинялся в тот момент никаким схемам этого мира, этого измерения. Какое слово он выкрикивал, «выикивал» в огромное небо над ним? А Бог его знает. Забыл напрочь. Но было оно всеобъемлющим, вместившим в себя все вообразимые человеческим разумом и утаенные от него формулы космоса. Оно, это слово, явилось тогда младенцу, а теперь сокрыто от степенного мудреца (с ученой степенью)[2]...

Нет, не вспомнить уже то слово. А хочется! Это было бы в самый раз теперь, когда сошлись в бесстрастном хороводе сотни констант в его громоздком уравнении. И сложилось оно в упорядоченную мозаику, где каждый из разновеликих, причудливых кусочков находится в своей строго определенной, единственно возможной ячейке координат. Ему удалось то, чего никогда и никому не удавалось: создать громоздкую на первый взгляд, но единую для видимого мира формулу бытия, в которой заложены ответы на любые вопросы.

Ха! А что, если поставить перед «Мозаикой» задачу вновь обрести то слово, вмещавшее в себя и «небо, и землю, море, и вся, яже в них»[3]? Надо полагать, программе ничего не стоит дать прямой ответ на этот запрос. Правда, и запрос должен быть предельно прямым, ясным... Как его сформулировать?

Он взял в руки последнюю тарелку из мойки. Вгляделся. Ба! Оказывается, он столько лет ошибочно принимал дородную женщину и тощего юнца на саксонском фарфоре за пастуха и пастушку, а ведь это... Венера и Адонис, вот кто! Как вам такое открытие, профессор? Вот те раз! И между прочим, а почему он так уверен, что это именно Венера и именно Адонис?

А вот почему.

Когда-то давным-давно друг его детства и юности, учившийся на художника, утянул его, упиравшегося, на выставку картин из коллекции какого-то барона[4], они заплатили чудовищные (по студенческим меркам) деньги, отстояли многочасовую очередь... И все это — чтоб наконец лицезреть при максимальном приближении «плоды рук» давно умерших человеческих особей. Которые всю свою жизнь только и занимались, что настырно, день за днем переносили какой-нибудь узенький сектор видимой реальности на мешковину, на тряпочку крупноячеистую при помощи вязких разноцветных смесей.

Среди обычных для позднего Средневековья сюжетов был здесь и непременный — «Венера и Адонис». Картинка так себе, натура — в меру упитанная. Но запомнилась — шут его знает почему. И теперь зачем-то пришла на память. Зачем? В чем смысл этого воспоминания? Сейчас разберемся.

* * *

Он снова глянул на отрывной настенный календарь. Отрывной. Настенный. Календарь. Да-да, в свои шестьдесят с гаком он придерживался традиций сорокалетней выдержки. Как, например, молоть кофе ручной мельницей, оставшейся еще от отца. Или вот как эта нелепая привычка отрывать день за днем, словно лепестки ромашки, тонкие, невесомые отзвуки минувших суток.

Интересно, сохранятся ли его привычки — своего рода чешуя защитная, с возрастными проплешинами — теперь, когда прошлое соединилось с будущим в монолит вечности? Ведь он — вечен теперь, и не в каком-то там метафизическом предположении, а в самом что ни на есть... обыденном.

Двадцать третье сентября. Черные цифры, черные буквы. Помнится, он девять месяцев назад случайно увидел этот кирпичик-календарь в киоске со всякой всячиной и обрадовался: надо же, оказывается, их еще выпускают.

Двойка и тройка. И — девятка. 23/9. Ну конечно же, конечно же... Иначе и быть не могло. Сорок лет! Ровно сорок лет сегодня исполняется с того дня, с того вечера, когда он и его друг-художник пили у него в деревне самодельное яблочное вино из бабушкиной антоновки. Им было по двадцать два. Бабушка хлопотала в подполе, перебирала картошку... В тот год он окончил физмат, его друг — Суриковское. Назавтра дружок отправлялся на стажировку — или как там у них называется? — аж в Италию. Невероятный старт... Безо всяких «апов».

Тогда он тягуче завидовал своему другу и даже не скрывал этого. От себя не скрывал. Ведь купил же бутылку коньяка для этих прощальных посиделок — дорогущего, между прочим, коньяка. Не пожалел денег. Даже взаймы взял, но купил. Мыслишка в мозгу копошилась невнятно: а вдруг с его приятелем что-то случится по пьяни, а? И ни в какую Италию он в результате не поедет. А если все-таки поедет... Художники — они народ такой, к алкоголизму удобопреклонный. А ну как бутылка эта станет... как бы сказать... триггером? Спусковым крючком? И — ап! Взамен старта. Или после старта. Глядишь, за одной — вторая бутылка, третья... А там — увы и ах, не бывать его милому другу великим да прославленным мазилой, переносящим узенький сектор видимого мира на грубую тряпочку при помощи разноцветных вязких смесей.

Да, вот такие были у него тогда, сорок лет назад, юношеские грезы. Вспомнить сты... Стыдно? Уже нет. Теперь он может с легкостью простить себе всё. Чохом простить. Оптом. Ведь постыдные мысли и даже поступки стали необходимыми слагаемыми его нынешнего восшествия на абсолютную вершину разума. Коль скоро он дотелепался (дотелепортировался?) до наилучшего и единственно верного результата, значит, все, что было в его жизни до этого, — тоже верно. И не о чем жалеть. Скорее наоборот, следует радоваться, что все сложилось именно так, а не иначе. Идеальная мозаика.

А тогда, сорок лет назад... Помнится, он, сидя возле рассевшейся печки, столь живо представил себе пьяное будущее своего друга, что сам же и отговорил его от вскрытия коньячной бутылки — мол, вино из антоновских яблок получилось такое славное, давай не будем портить впечатление. И коньяк остался нераспитым. Сообща порешили и рукопожатием скрепили: пусть стоит здесь, дожидается нашей следующей встречи. И дату назначили пафосно: 23 сентября через сорок лет.

С тех пор они больше и не виделись. Ни разика. Хотя... Нет, не так. Был один случайный промельк — на каком-то съезде каких-то деятелей в девяностые. Он юзом, вскользь увидел знакомое лицо, вскользь же и махнул приветственно. Знать, каждому в тот момент было не до минувшего.

Интересно, та бутылка... Она жива? Знать, лежит себе, полеживает там, в пыльной ложбинке по-над скрипучей дверью. За притолокой. Коньячишко-то поумнел, поди, за это время, набрался выдержки! («Как твои привычки», — пискнул бесенок.) Хм... Чушь все это. Не стал коньяк ядреней и духовитей. Для того дубовая бочка потребна.

Вопрос в другом: а стоит ли еще на земле, на суглинке чахлом, сама избенка-то бабушкина? Восемнадцать лет назад он все-таки выбрался на похороны ветхой, еще при жизни мумифицировавшейся старушки. Потом вроде бы какая-то родня в доме жила, картошку на участке выращивала... А что там теперь?

Ему одно время — совсем недавно! — упорно надоедала звонками некая внучатая племянница (или теткина внучка?) — дескать, вмешайся, родственник, выручи. Из верещания бабенки он с немалым трудом вычленил суть: деревня повымерла, и теперь на ее месте хотят какой-то полигон устроить. То ли прямо там, то ли поблизости. Помоги, мол, ты же видный деятель науки, получить компенсацию от нашего общего гос-ва за принудительно отторгаемую собственность. (Он за долгие годы своего директорства настолько привык сокращенно писать в черновиках документов это самое «гос-во», что уже и в мыслях именовал его исключительно таким образом.)

Откинул панель ноутбука. Задумался. Нет, не стоит задавать эту пустячную задачу своей «Мозаике». Обидится, чего доброго (он и сам не заметил, как стал относиться к своему созданию будто к существу, наделенному чувствами). Так что... Обычный поисковик выведет его на родные просторы.

Ага. Все верно. В стародавние времена бытовал термин: неперспективная деревня. Это означало — под снос. И — либо рукотворный водоем, либо магистраль, либо... Нет, не полигон. Оказывается, вместо бабушкиного дома теперь будет свалка. Ну и вместо остальных полутора десятков лачуг, где узенькие грядочки под окном пестуют аж со времен царя Ивана. Большущая, ну просто грандиозная свалка здесь намечена, и всё — для нужд Белокаменной. По нужде, в общем, сюда стольный град ходить будет. Вернее, возить свои отбросы. Этакий нужник за полсотни верст от хором. От светлицы.

Эх, не вытравить из него деревенское детство, чуть что — сразу исконно-посконные словечки да обороты всплывают. Светлица... «Да знаменуется на нас свет лица Твоего» — так молилась бабушка, стоя босиком на домотканых половиках перед иконами.

Он переключился на спутник. Несколько раз ткнул пальцем в крестик сбоку экрана, приблизил изображение. Вот она, шиферная кровля над пятистенком, рядом — какая-то бесформенная махина. Экскаватор? Значит, стоит еще домик. Ждет чего-то. Из последних сил.

А кладбище как же? Его что, тоже сровняют под свалку? А то! И тебя не спросят. И зря, между прочим, не спросят. Ох, зря.

Запустить «Мозаику»? Потом — ввод данных, констант, задач. И замрет кажущийся неостановимым процесс «государственного масштаба», и спешно, будто в панике, перебросятся в иные края экскаваторы с бульдозерами, и уже никогда-никогда вереницы мусоровозов не потревожат этот милый сердцу уголок земли.

Что мешает ему защитить безответную избушку? Апатия? Куда там... Просто — пусть прошлое уходит своим чередом, а мертвецов хоронят другие мертвецы. Как-то так. Но вот бутылку с коньяком надо вызволять. Не может он оставить ее на съедение (распитие?) серенькой фигуре, притаившейся позади и сбоку.

А друг-художник? Позвать его, что ли? Делов-то: задать задачку «Мозаике», разыскать, позвонить. Или даже не звонить, а принудительно заставить его приехать туда прямо сейчас. Хоть из Италии. Конечно, долговато будет, полдня уйдет как минимум. Но — к утру появится. Как миленький. Если жив.

Так-то оно так, и день сегодня — их общий, на двоих. Но... Почему-то смерть как неохота расплескивать блаженное одиночество («серый» — не в счет).

Он спустился к машине, отомкнул дверцу. Может, зря все-таки отпустил водителя? Нелепо было бы разбиться именно сегодня!

Усмехнулся (наитие подсказывало, что скоро, наверное, он разучится усмехаться). Так вот, он не разобьется. И вообще — с ним все будет хорошо, никаких угроз жизни и здоровью в ближайшие дни и часы быть не может. Он уже выполнил действие, предписанное «Мозаикой» и обеспечивающее благополучное возвращение назад, в свой готический коттедж.

* * *

Вросшие в землю избы слепыми глазницами окон смотрели на его дородное авто, увязшее посреди раскисшей деревенской дороги. Экая незадача! Не учел, что тут грязищи по колено, впору и впрямь на бульдозере добираться.

Потемневший от дождей бревенчатый дом с обломанными наличниками сжался под плакучей березой, не узнавая, по-видимому, пришельца из прошлого. Отвыкло тут все от него, «когдатошнего» мальчугана с вечными занозами на босых ногах. «Ну и ладно, не хотите узнавать — не больно-то и надо», — буркнул он мысленно по адресу дома, забора, березы. И то верно: для галочки пожаловал, гештальт закрыть — как принято выражаться у людей его круга. «Бывшего круга», — уточнил он мысленно. Ибо все эти якобы избранные — на самом деле всего лишь званые. Избранный — это он. Тот, кто неловко перепрыгивает сейчас через лужи и канавы перед избушкой своего детства.

Ну, что электричество в мертвой деревне отключено, он предвидел: взял с собой в дорогу мощный автомобильный фонарь. Прихватил и ноутбук с «Мозаикой» — вот он, в титановом чемоданчике. Для самоуспокоения прихватил. Или — просто оттого, что не мог даже на полдня расстаться со своим детищем.

Никто не сможет войти в его программу, не зная кода. И не дай Бог ошибиться дважды подряд!

Огляделся. В конце короткой улочки светилось окошко строительной бытовки — видно, у мужиков имелся генератор (отсюда не слыхать — воздух плотный, сырой, труднопроницаемый для звуков). Включил фонарь, и размытые сумерки сразу же уплотнились до колючей тьмы, лишь узенький сектор окружающего мира колыхался в желтом пятне света, искажаясь длинными тенями... «Ты еще, глядишь, художником станешь! — прогнусавил бесенок. — Узенький сектор начнешь малевать вязкими смесями. А что? Задай своей программе такую задачу: хочу, мол, переплюнуть Утрилло. Переутрировать. Это ведь запросто! Чай, не Леонардо за пояс заткнуть».

Хм, а ты, профессор, выходит, знаешь, кто такой Утрилло? Выходит, да. И каких только мусорных сведений не набрался он за свою жизнь! Как собака — клещей в дремучей траве.

Луч фонаря уперся в пугающую громаду заляпанного глиной экскаватора. Тот молчал недвижно. Груда металла протягивала изломанную в локте руку, тяжкий ковш чугунной ладони по-сиротски, будто за подаянием, тянулся к покинутому людьми дому.

Он поежился и шагнул в жиденькую калитку из штакетника.

Вот и бородатый ключ под нижней ступенькой гнилого крыльца, да только не нужен он, ключ-то: повисла на одной петле входная дверь, выбитая бознать когда и кем... Бознать — это сокращенно «Бог знает». Бознать чем он занимается в этот великий день! А... все равно — волнительно. Да.

Шагнув за порог, погасил фонарь: не хотелось осквернять воспоминания лицезрением растерзанного чужаками уюта. Он и без света помнил здесь каждую половицу, порожек, дверную ручку.

Его пальцы шарили над головой, в пространстве меж притолокой и стеной. Пусто. Нет бутылки. Неужели все-таки нашли работяги? Несчастные! Взамен той пол-литры он купил бы им ящик — нет, два ящика водки! Хотя откуда ж им про то ведомо...

Он еще не успел свыкнуться со своей неуязвимостью, поэтому вздрогнул, почувствовав странное перемещение: «серый» был уже не сбоку и позади, а — прямо где-то перед ним. В сумраке избы. Там, где в дверном проеме угадывалась комнатка, именуемая светлицей. И чуялся запах сырой сажи из отверстого печного хайла...

— Огонек найдется? — вопросил его из мрака баритон.

* * *

— Давно бросил, — ровным голосом ответил вошедший (успел-таки собраться, унять колотьбу в груди).

А сам подумал: «Какого лешего! Я этого не заказывал! Не звал его!»

«За-ка-зывал. За-зывал, — пропел неуемный бесенок. — Мысленно, конечно. И вот он, пожалте — званый! Зазванный». — «Значит, “Мозаика” уже читает мои мысли? — ужаснулся бабушкин внук. — Угадывает желания? И действует сама, мне даже не надо вводить запрос?»

— Свечи я нашел, а спички — нет, — преспокойно продолжил едва различимый во тьме визитер. — Ну, с юбилеем, дружище!

— И тебя. Из Италии? Или...

— Или.

— Илия? — уточнил он зачем-то.

— Я.

— А это я. Все нормально. Так и должно быть. А бутылки нашей нету, Илия. Ты как здесь?..

— Проездом. Я всюду проездом, брат.

— Дверь — ты?

— Ну. А что было делать? Не разворачиваться же. Да и такси я уже отпустил. Дверь — одно название.

Внук умершей бабушки наугад пошарил во тьме возле печки, нащупал коробок. Чиркнул, и ходуном заходили причудливые фигуры по неровным стенам, по стулу с витой спинкой, круглому столу... Ба, а на столе-то — она! Она самая!

— Здесь бутылка, здесь, — рассмеялся Званый. — Собрался уж почать ее в одиночку, да замешкал. Стопочки вот бабушки твоей обрел в шкафчике, так что...

— Не спился, значит, — буркнул Избранный, осторожно садясь на круглое сиденье.

— А должен был? — искренне полюбопытствовал гость.

— Вполне, — кивнул бабушкин внук. — Но... Вот она все решила в твою пользу. — И кивнул на бутылку.

— Да что мы можем знать о пользе? — вздохнул Званый. — О смысле...

— Теперь — можем, — спокойно ответил хозяин. — Я могу. Наверное.

— Наверное — значит «наверняка». Уверен?

— Да ну тебя. Расскажи лучше, как ты. Все водишь пучком волосьев по тряпочке? В Интернете о тебе — ни гу-гу. Молчит библейская паутина.

— Библейская?

— Ну да. Бабушка меня в детстве пугала — вот прямо здесь, за этим столом. Мол, в Библии сказано, что паутина опутает небо. И вот, дескать, сбылось: посмотри наверх, так всюду — провода.

— Нет такого в Библии. Поверь.

Избранный рассмеялся — от всей души, с легким сердцем:

— Надо же! Прямо как в юности — чуть сойдемся, так сразу споры, споры... И всё-то высокоумные, надмирные. Ты женат?

— М-м-м... Был. В Италии. На итальянке. Тоже рисовала. Умерла потом.

— Для тебя это важно?

Званый не ответил. Бабушкин внук почувствовал неловкость.

— Давно вернулся? — свернул он с темы.

— Лет семь как. А ты? Женат?

— А-а... — отмахнулся Избранный.

— Понятно. Совершил свою мечту?

— Да. А ты?

Помолчали. «Ему ничуть не интересно, что за мечту я воплотил, — подумал Избранный с оттенком горечи. — Он думает, что я — о научной карьере».

— Мы вообще-то пить собираемся?

— А то.

Налили. Осторожно, чтобы не расплескать, поднесли к губам. Чужеродная жижа обожгла нутро.

— Рисуешь? Или... Как это у вас... Пишешь?

— Лучше скажи свое «мазюкаешь», — хмыкнул гость. — Ты понимаешь, что мы сейчас... В общем, ходим туда-сюда, и всё — вокруг да около?

— Верно. Думаю, после третьей стопки все станет проще. Замечено. Не нами.

— Насчет художеств моих... Вот она — да, была художником. А я — так, ремесленник. Вполне себе профессиональный, конечно.

— А что это ты вдруг... так реалистично о себе, а? Художнику противопоказано быть реалистом. Или нет?

— Вот именно. Или. В этом «или» все дело и заключается, брат. Я — Илия. Такой вот палиндромчик неказистый. Долго рассказывать, много текста. Я годами искал, что там — на другом конце «или». Мыкался. А она — нет. Понимаешь? Она уже нашла. Давно. С рождения. Это было невыносимо видеть. Ладно, проехали. Она ушла.

— Так ушла или умерла? Меня злит эта псевдоэтическая подмена. Говори прямо.

— Умерла. Сначала — просто ушла. Звонила. Я не отвечал. Теперь жалею очень.

— Грустно, — сказал Избранный. — «Была — убил бы. А не стало — купил бы».

— Что-что? — отшатнулся Званый. — Откуда ты...

— Да это бабушка моя так говорила. Когда кто-то из деревенских, оставшись в одиночестве, горевать принимался. И ты знаешь, я неправ насчет подмены, Илия.

— Какой подмены?

— Понятий: «умерла», «ушла». Подумал вот... Вспомнил, вернее. Не такая уж тут и подмена. Слово «издох» — прости, грубо звучит, а на самом деле... это же от «изыдох» — «вышел», «ушел» на древнерусском. Так что... Умерла — ушла.

— Тебе надо было филологом стать, — выдохнул напряжение «я — Илия». — А не этим... Кем ты сейчас. Читал, читал о тебе! Директор процветающего НИИ, профессор, почти академик... Член всех мыслимых научных президиумов. Помнишь, как мы в юности таких называли? «Каменная жопа».

— Не каменная, а резиновая, — просветлел воспоминанием Избранный. — Это все глупости. На самом деле именно жопой берутся самые высокие вершины. Точнее — усидчивостью. То есть способностью по двадцать часов в сутки не вставать с этой самой жопы. Спроси успешных писателей, они подтвердят. Жопа — вот главное слагаемое интеллектуального труда. Я шучу.

— Ой ли? Шутит он... Ладно-ладно, проехали, — отмахнулся художник. — Не туда сворачиваем. Короче. Мыкался я, мыкался мой Илия. И домыкался до Святой земли — ну, всё по тысячелетней схеме. По проложенному для бродячих сердец маршруту. Думал там найти.

— Что найти?

— Ну как... Себя. Свой путь. Банально. Короче, иди сам знаешь куда. В эту свою, резиновую. Тут другой вопрос: почему искал-то? Ответ ужасен. Ужасен ответ. Ищет ведь кто? А тот, у кого нет того, что он ищет. Если есть, то зачем искать? Стало быть... Вот как только заговорил человек о поиске, о метаниях — всё. Финиш. Пора четко признать: я пустой. Был изначально пустым или стал опустошенным — это у кого как. И хватит мудрований. Тогда я еще не понимал этого. А в Вифлееме понял. Не сформулировал, а именно — понял.

«С тобой все ясно, — подумал Избранный. — Ты не выдержал бесконечности ухабов на пути к мечте, отрекся от нее. И теперь облекаешь свое предательство в какую-то видимость внутренней борьбы, поиска себя, Бога, постижения сути бытия. Жалкий итог, приятель...»

Он вдруг осознал, что всю свою жизнь — да-да, всю жизнь, а не только в тот памятный сентябрьский день сорок лет назад! — завидовал другу-художнику. Почему? Ну, наверное, потому, что считал его небожителем, Избранным, способным, в отличие от миллионов званых, сотворить свой, неведомый мир, и даже не один. Много миров! И странствовать по этим мирам... Вечно.

«Так-так, значит, вот откуда у тебя эта уничижительная по отношению к живописцам всех времен формулировка: “переносят узенький сектор видимого мира на тряпочку-мешковину посредством разноцветных вязких смесей”... Оттуда она, из недр темной зависти», — подумал Избранный. Или это сказал за него неусыпающий бесенок-правдоруб?

Значит, завидовал... А друг взял да и сдался. Сдулся. Оказался званым, а не избранным. Слава Богу!

— Тебе хоть чуть-чуть интересно? — донесся до него голос Званого.

— Да. Еще как! — с деланой бодростью заверил бабушкин внук.

— Ладно. Я приехал в Вифлеем на автобусе из Иерусалима, по дороге разговорился с парнем и девушкой из Швеции. Белые христиане, на всякий случай. Лет под тридцать им. У каждого на лбу — университетское образование. Они тоже впервые оказались в Вифлееме, но чувствовали себя как рыба в воде: заранее изучили все пути-дорожки в Интернете. И только мы вышли у местного рынка, девушка уверенно обрисовала мне дорогу к храму Рождества Христова. Я думал, мы вместе пойдем в базилику. Но они, к моему изумлению, торопились увидеть граффити Бэнкси где-то в городе, на стене, среди помойки. Потом сразу в Тель-Авив, а назавтра — ту-ту, флай эуэй.

— И тебя это... м-м-м... опечалило? Да уж, надо быть таким, как ты, чтобы...

— Угу. Я — Илия[5]. Значит, про шведов тех. Люди первый и последний раз были на родине своей цивилизации. Возле ее колыбели. В прямом смысле. И при этом совершенно искренне...

— Стремились к помойке? — усмехнулся бабушкин внук. — Ну да. Математически тут все очевидно. «Очами видно». Невооруженным глазом. Зачем копаться в начальных условиях уравнения, когда уже доступно его решение?

— Именно так, дружище. Именно так. Дано — Христос. Получено — Бэнкси. И никто не виноват. Ни Тот ни другой. А промежуточные звенья... Я имею в виду всякие там ренессансы, Просвещение... К чему загромождать актуальное пространство? И время?

— Экий ты циник. Но я тебе не верю. Ты чего-то не договариваешь, — усомнился Избранный. — Было что-то еще. Что-то еще в твоем уравнении.

— Каком уравнении?

— Твоем. Христос — Бэнкси. Дано — получено.

— Слушай, давай обойдемся без научной дискуссии. Выпьем. Такой день!

— Но ведь было же? Тебе что-то открылось там, в Вифлееме. Я чувствую. Я всегда...

— Конечно, конечно! Ты всегда прав. Да, было. Верно, — сказал «я — Илия». — Открылось. Почти открылось. Скажем — приотворилось окошко. Для смертного — вполне приемлемый результат.

Профессор почувствовал раздражение. И сам не понимал, в чем его причина, что именно в словах художника вызвало отрыжку неприятия. Слово «открылось»? Ну да, скорее всего...

— Я задумался, причем крепко и протяженно во времени, — сказал «я — Илия». — Почему в судьбе все так, а не иначе? В чем смысл? Он ведь должен быть.

— А вот это — совсем даже не обязательно, — брюзгливо отозвался Избранный.

— Что — необязательно?

— Смысл. Его наличие где бы то ни было — вовсе не обязательное условие уравнения. Вот скажи, в чем смысл математики? Ответ: ни в чем. Она просто ведет свой счет окружающему нас миру. Удобный для нас счет. Меряет она. И всё.

— Верно. Математика все упрощает до цифры. Числа. А в чем смысл упрощения или, точнее, опрощения искусства? И почему человек вообще хочет заниматься искусством, создавать некие изображения? Визуальные, музыкальные, виртуальные... Что вдохновляет? Именно сейчас, в двадцать первом веке. Ответ: вдохновляет то, что сегодня от художника требуются минимальные затраты энергии, времени, интеллекта. Во всяком случае, мировой тренд именно таков. Остальное — разговоры для эстетов. А на практике — малейшая сложность, неудобство — и всё, пропадает интерес. Уже не в кайф. Не вдохновляет.

— То ли дело ты, верно? — подначил Званого Избранный. — Ты привык выкладываться. А результат — ноль. Так?

— Да ведь я сейчас не об этом! — взмолился «я — Илия».

«Еще один обиженный на весь мир неудачник, — подумал Избранный. — Что ж, и я мог стать таким! Но не стал. Потому что я — не вы. Не все вы. Знал бы этот Званый, что сегодня был буквально в одном шаге от своей мечты, своей цели! Уж по старой-то дружбе я, пожалуй, мог бы прямо сейчас исполнить любое желание. Вернее, указать тебе самый короткий и легкий путь к его осуществлению. Как ты выражаешься, с минимальными затратами энергии, времени, интеллекта. Но тебе это уже не нужно. Мне — тем более».

— Надо покончить со своими давними амбициями и стать наконец свободным и счастливым, — продолжал художник. — И покончить с ней. Понимаешь? Полностью с ней покончить. С памятью о ней. Этому я и посвятил последние годы.

— Тому, чтобы забыть?

— Да.

— Разве это достижимо?

— Оказывается, вполне, — кивнул «я — Илия». — Частичная амнезия — слышал о таком?

— Что-то слышал, — нехотя отозвался профессор. — Но ведь в твоем случае амнезия должна быть не только частичной, но и строго избирательной. Иначе... сам понимаешь.

— Да, я взвешивал риски, когда работал над этим. Страшно было. Можно превратиться черт знает в кого, если амнезия затронет не только те участки памяти, что запланированы к уничтожению. Мое открытие...

— Опять у него открытие! — скривился бабушкин внук.

— Ну да. Озарение снизошло. Или ты считаешь, что подобное может происходить только с тобой?

— Да ничего я не считаю!

А сам подумал: «Озарения не посещают званых! Только — избранных. Dixi[6]».

— Давай еще по одной.

Они выпили. В такт, синхронно помотали головами.

— Я создал рисунок, — сказал художник. — Графическое изображение.

«Я — Илия» расстегнул портфель и бережно извлек из него кусок ватмана размером с обычную шахматную доску.

— Каждая линия давалась мне с большим трудом, вернее — в результате откровения. Выстраданного мной откровения! Особенно — под конец.

«Мне показалось, или в его голосе проступают нотки безумия?» — встревожился было Избранный, но вспомнил, что создал себе абсолютную защиту от любых физических угроз. А художник продолжал:

— Последние черточки мне пришлось наносить, не глядя на ватман. Ну, для того есть особая технология... Не желаешь ли взглянуть, что у меня получилось, а?

— Давай, отчего ж не взглянуть... Ты только не волнуйся так, пожалуйста.

Бабушкин внук при неверном отблеске свечи рассматривал лежащий перед ним рисунок, а художник ходил по комнате: взад-вперед, взад-вперед... Голос Званого доносился до профессора все глуше и неразборчивей, а сам он безвольно погружался в тупое, безвольное оцепенение.

Избранный вглядывался в перекрестье линий, будто странствовал по линиям судьбы на своей ладони; взор его неостановимо скользил по спирали куда-то в инобытие, а в памяти перелистывались страницы недавнего прошлого... Словно листки его отрывного календаря на стене. Мелькали в сознании чудо-программа «Мозаика», последние эксперименты, ночные бдения над константами — все эти картинки, убыстряясь, ввинчивались в воронку графического изображения на куске бумаги. И мнилось ему, будто лежит он, как в далеком детстве, на траве — внутри высоковольтной опоры. Он все смотрит и смотрит вверх — туда, где уносятся в небо симметричные нагромождения стальных конструкций. «Симметрия... Cimitero... Cemetery... Cementerio...[7] — плыли в его сознании разноязыкие слова. — Значит, кладбище тоже снесут? Превратят в свалку? И бабушкину могилу? Выходит, так...»

Он чувствовал: еще немного — и через глаза выплеснется, улетит в бездонную перспективу его невесомая душа.

— Значит, работает? — пробормотал «я — Илия», наблюдая за бабушкиным внуком. — Вижу, вижу, что получилось!

Профессор молча смотрел на рисунок.

— Надеюсь, брат, — продолжал Званый, понимая, что его не слышат, — ты не лишился чего-то для тебя дорогого, не вычеркнул из памяти насущное. И не забудешь забрать костюм из химчистки. Признаюсь: я всю жизнь завидовал тебе. Даже когда не осознавал этого. У тебя было то, чего никогда не было у меня: ты всегда понимал, что ты — бесталанный. И ты просто шел и шел дорогой побед. Званий. Комфорта. Не переживал из-за того, что ты — всего лишь один из многих званых, очередной псевдоученый, аппаратный червь науки! Ты не ведал, что такое тоска несбывшейся мечты... Сегодня я понял, что уже много лет хочу стать таким, как ты. Покончить с терзаниями самоукоризны. Забыть о том, что я — избранный. Забыть о ней.

Он помолчал немного, собираясь с решимостью.

— Ну что ж, пора. Прощай...

Создатель рисунка склонился над своим творением. Женский образ, вызванный из глубин памяти, в последний раз возник перед ним, чтобы померкнуть навсегда.

Таково было воздействие графической фантасмагории на сознание созерцателя: наиболее острые переживания последних часов оказались стерты, подвергнуты амнезии. Безвозвратно.

* * *

— Может, печку затопим, а? Холодновато становится.

Коньяк подействовал, оба — недавний художник и бывший профессор — испытывали неизъяснимый приступ ликования. Оно и понятно: и тот и другой в последние годы практически не притрагивались к спиртному.

Друзья копошились в полумраке, загружая в печную утробу найденные тут же поленья, бересту. Эх, знать бы, сколько лет назад здесь в последний раз согревались печным теплом!

«Я — Илия», стоя на корточках, поднял голову.

— Слышь, я там на столе видел бумагу, дай на разжигу, — попросил он бабушкиного внука. — А то береста влажная.

Тот глянул на невесть откуда взявшийся кусок ватмана, исчерченный беспорядочными карандашными линиями, скомкал его:

— Держи. Сухой. То, что надо.

Через минуту-другую в печи билось и гудело пламя.

— Да, кстати, тут чемоданчик металлический, видно, что дорогой, — сказал бабушкин внук. — Твой?

— Не, у меня портфель, — отозвался гость. — А этот, наверно, забыл кто-то.

— Да кто мог здесь что-то забыть? — недоуменно вопросил бывший профессор. — Прораб? Хотя... Какая разница. Не наше дело.

Здраво рассудив, что куковать им тут самое раннее — до утра, они вышли во двор. Радостно-то как! Там, в сарае, должны сыскаться дрова — ну или что-то похожее на дрова.

Разновеликие, чуть подрагивающие в осеннем небе звезды шумели над их головами. Или это шумел в артериях головного мозга выпитый коньяк? А может, плакучая береза шелестела своей не до конца утраченной листвой...

— Вспомнил! Надо же, вспомнил! — возликовал бабушкин внук, едва подойдя к сарайчику. — Вот она, вот!

— Что вспомнил-то? — улыбнулся «я — Илия».

— Лесенка! Я лесенку тогда сколотил, шесть лет мне было. Хотел...

Он гладил шершавую поперечину простенькой деревянной лесенки, прислоненной к стене сарая.

— Нет, это не она, конечно, — счастливо вздыхал тот, кто недавно именовал себя Избранным. — Эта — добротная, такую я бы не смог сколотить, совсем мальцом ведь был. Ту я кое-как сварганил, бабушка ее потом разломала и на дрова употребила. Но все равно! Здорово, что вспомнилось.

— Зачем тебе, дошколенку, понадобилась тогда лестница? Куда лезть собирался?

— Да на березу вот эту... Так и не слазил. Помнится, думал: мне бы только до нижних ветвей добраться, а уж там — как-нибудь!

Бабушкин внук подхватил лесенку и поволок ее к белевшему перед ним стволу березы.

— Собрался закрыть гештальт? — крикнул ему вослед «я — Илия».

— Мудрено формулируешь! — в тон ему отозвался бывший профессор. — Я полез, хочешь — подстрахуй...

Он стоял на верхней перекладине, обнимая сырой ствол березы, торчащие мелкие сучки кололи ему ладони. Задрал голову вверх, и беспричинное, необъятное торжество охватило его, как тогда, в раннем детстве...

— Вон-Куку! — всеми своими легкими выкрикнул бабушкин внук в осеннее звездное небо. — Вон-Куку!

Несуразное слово, вместившее в себя всю радость бытия. Слово, которое он, ликуя, «выикивал», захлебываясь от счастья, много лет назад.

А бывший художник, щурясь, вглядывался во тьму, простиравшуюся за жиденькой калиткой. Там высилась громада экскаватора.

«Я — Илия» шагнул за калитку, подошел к изгвазданной в глиноземе гусенице, примерился взглядом. Взобраться в кабину было не так уж сложно — благо дверца оказалась не заперта.

— А ведь я всю жизнь мечтал быть экскаваторщиком, — пробормотал Илья.