* * *
В иерархию эрзянских фонемных пустот
как мне, языков сих не помнящей, встроиться?
И как не вкусить мне от этих щедрот?
Как бабушек этих понять — в замусоленных
халатах фланелевых, стоптанных тапочках?
О, как они ловко орудуют, быстренько,
узлами скрепляют масксетные тряпочки,
масксети —
защита от вражеских выстрелов...

Я не понимаю слова по-эрзянски,
но губы мои шепчут нечто заветное,
и челюсть выпячивается мокшански
во что-то сияющее,
во что-то светлое.

Какие же ловкие пальцы у школьников,
какие же светло-кудрявые локоны!
Они молоком расстилаются шелково,
текут по затылку, по шее и около.

Я здесь научилась молчать очень громко
и тихо кричать, словно бы онемело.
...Плету из волос я своих да из тела,
плету из себя, из своих рук я тонких!

И хватит о личном, о блеклом, мещанском!
В нас всех потаенное жжется мокшанство
из финно-угорского века четвертого,
на нем мы жалеем Христа распростертого.

И травы здесь тоже — большие, нагие,
деревья высокие. Древность. И давность.
И жизнь распростерлась, как счастье и гибель,
язычества духи к иконкам прижались.

Плетем вместе сети в углу самом дальнем,
на фото, смотри, это я — молодая,
и старая — я,
и такая седая,
и школьница я в новом платьишке бальном!


* * *
Под снегом, под ветром, под градом и дождиком
ты улица разве? Надета что кожанка
на плечи домов. Запах неба и клевера —
зовешься Кожевенная.
Ты вросшая, впаянная! Вот ручищи
твои каменелые! Ты хранишь время...
Здесь, именно здесь
       песня, пьеса, поэма
босяцкая про обитателей нищих
написана Горьким Максимом в те годы.
О да, человек — так звучит это гордо!
Любой человек — и звучит это любо!
Слепой человек — и звучит это зряче!
Кожевенная, а чуть выше Телячья,
здесь раньше слободка была: кожедубы
трудились, жег пар, ныли плечи и спины,
завод раньше был, здесь трудились мужчины.
О да, человек — как звучит это гордо!
Руками обрубленными меня, город,
возьми обними! Вместо рук растут крылья!
Вот тут, по Кожевенной улице, тыльной
иду стороной, рву рубашки я ворот,
люби меня, город, есть повод!
Навстречу, о, не подведи меня, память,
идет обитатель ночлежки Лука мне:
они оживают, они — персонажи,
вот Анна, вот Карповна, а вот Наташа.

Ночлежка, ночлежка, полно всякой дряни,
клопы, мошкара, комары, тараканы.
А вот переулок — Кожевенный тоже,
здесь шили «голицы», рядили из кожи.
История города... город мой вечен,
покуда есть солнце, есть Волга, есть люди.
О да, человек — как звучит изумрудно!
О да, человек — как звучит звездно, млечно!


* * *
Не в этих ли мордовских лесах ты утеряна,
Не плачешь обо мне, не молишься, не радуешься, не витаешь?
Где ты меня не ищешь, сестра моя первая?
Не в этих ли эрзянских мелколесьях — большая,
                                                                                                как это облако?
Сестра моя, сестриченька!
Не в этих ли лесах не протягиваешь руку мне?
Не в этих ли лесах не кажешь мне личико?
Гюльчатай, Старуха-яга, моя куколка?

Не в этих ли лесах не нужна я тебе, отгорожена?
Не в этих ли лесах ты кинула меня окончательно?
Что ни дерево, то птица, что ни птица, то конь стреноженный.
Что ни солнце, то круг за семью печатями!
Углубляюсь в лес, углубляюсь в чащу я,
рядом чужие следы дрожащие.
Но где твой след, где ты мне не оставила?
Где твои пальцы, под каждым — по музыке,
выворачивающей мне ребра октавами,
где широкая — я, прохожу в устья узкие?

Каждый ворон как будто Иван Златоустый мне,
каждый куст словно Петр-царь и древний апостол мне.
У нас разные были отцы, матерь общая,
где, сестра, ты не ищешь меня, за той пустынью?

Ничего нет привольней в висок твой уткнуться мне,
где седые твои патлы колются лысые!
Эти елки стоят словно римские нунции,
То ли греческими, то ли персидскими сфинксами.

Это Индия духа твоя, Кришна с Брахмою.
Чем не кормишь ты их, как не потчуешь сахаром?
Вот из этих дерев крест получится Яхве,
вот на этих осинах Иуда повесится.
«Жил на Лупье-реке, жил на Мокше, Сивини он,
богатырь!» — это то, что не скажет нам крестница.
Твои тонкие-тонкие не вижу я линии.

Ты отвергни меня, тебя вечно искавшую,
оттолкни ты меня, к тебе вечно спешившую.
Углубляемся в лес, углубляемся в чащу мы,
рядом чьи-то следы, чьи-то рифмы дрожащие!

Я иду, где не ждешь ты меня. Разве бывшими
могут сестры бывать? Если мы корневищами
в своей матери, в чреве ее оплетаемся,
заплетаемся ножками, телом и пищей мы,
оплетаемся белым младенческим аистом,
нас находят в капусте вселенской детишками,
нас приносят в одном клюве розовых, голеньких,
мы одними рифмуемся в мире глаголами
от Кирилла с Мефодием!


Мало я родила...

Храм, меня обними.
Нерожденные мне позвонят сыновья
прямо с передовой, ибо там все они,
и еще нерожденная дочка моя,
у нее-то как раз эти — женские дни.

Подыши мне в затылок, кто ранен, живой,
это я, мой хороший, пластаюсь травой!
Это вы — нерожденные — сердца нажим
заставляете — надо! — кричите — Живи!
Это вы достаете из всех передряг,
и не только меня. Небо, рядышком ляг!
Помогайте снаряды братве подносить,
укрывайте их ангельскими в три ряда,
ибо крылья белеют для вещей Руси,
и простите меня навсегда!