Время вербованного упирается в прошлое. Дни полагается считать с момента прибытия, а за ним — письмо с вызовом в трест на этажерке, крест матери у автобуса, заплаканная жена на перроне и улыбающийся сын, которому так много еще предстоит узнать.

Вербованные глушат лимитку, режутся в козла и не берут помидоры по рублю за килограмм, выложенные на «базаре» в столовой: с материка недавно, еще не соскучились. Через год под грохот ракетниц целуют черное брюхо парохода, который выгрузил их здесь, и становятся полярниками.

Виктора выгрузил «Сестрорецк». Пристань гудела, поселковые смеялись, пели, выкрикивали фамилии новоприбывших, которых в этой ликующей тряске все равно было не разобрать. Обнялись, познакомились — и в столовую, обмыть встречу. После обеда собрались снова. И снова пели, смеялись; играли гармошки, в залив летели фуражки, кто-то из мужчин плакал. Пароход поглотил отбывших полярный контракт, поревел прощально и скрылся в Ис-фьорде, утвердив курс на Пирамиду.

Холодное солнце держалось в зените, самое хмурое из всех морей, Баренцево, успокоилось; потихоньку растекалась толпа с пристани. «Сестрорецк» унес, можно сказать, уже товарищей, оставив хребатому Шпицбергену взамен их горстку совсем еще зеленых вербачей.

Оформление в рудоуправлении, инструктаж, выдача спецовки и первое дежурство в команде — все это выглядывало из утра следующего дня, а сегодня к вечеру нужно было приписаться к Арктике.

В тундру вышли с Мишкой Головком, землячком с Луганска, угостившим Виктора папиросой после заселения. Выпавший с утра снег давно растаял, промерзшая земля потрескивала ягелем, не растекалась под ногами, не цеплялась за туфли. Изредка оттуда выскакивали арктические зайцы, чаще синими пятнами загорались островки полярных незабудок.

Гора Улаф уже вывесила свои белые флаги в знак прощания. На ее вершине к специальной подставке была прикреплена книга, в которой каждый покоривший эту несерьезную, но значимую высоту вписывал свою фамилию. Здравствуй, Арктика! Ты принимаешь всех, возьми же и еще двоих. Главное, отпусти потом домой. Здесь же нашлись оставленные полярниками спички, бинты, папиросы, фотографии.

Закурили. Баренцбург отсюда казался еще меньше, чем с палубы «Сестрорецка». Крошечные домики общежитий, бугристое море, слившееся с бурой тундрой, сверкающая в солнце проталина птичьего базара. Свистели альбатросы, мусорные чайки галдели то ли охотничьим кличем, то ли мольбой защиты от ненасытных хищных бургомистров. Кончался июль.

В части, не считая первого дня, когда загорелся электрический столб у склада и девиз пожарных «Лежим, лежим, а потом как побежим!» полностью себя оправдал, было спокойно. Долго дежурить в команде не случилось, почти сразу Виктора перевели в отдел, где приходилось волком сидеть ночь через ночь или две через две. Бывало, и весь день проводил. Из развлечений книги, прогулка до столовой и обратно в свою клетку.

Оставались письма. Пароходы с материка часто задерживались и всегда спешили поскорее отбыть назад. «На меня есть что?» — «Нет». Слезы обиды травили глаза. Через пару часов Виктор упёрто шагал к почтовому. Двенадцать штук! А говорили, что нет ничего. Писала мать, писали друзья, кум Щербак доставал вопросами про то да про это, тоже задумывал вербоваться, жена жаловалась, что сын шалит, дерется, просила скорее возвращаться. За чтением писем и составлением ответов коротались дежурные часы.

«Спасибо, что научила Виталика желать мне спокойной ночи перед сном. Он желает каждую ночь, а у меня спокойной выдается только одна из четырех. Высылаю ему значок полярника, который выменял у норвежцев за талон на столичную. Хотел авторучку сначала, но у них кончились. Я такой значок надеть не могу, потому что вербованный еще, так пусть хоть сын носит. С подработками беда. На складе лишние руки больше не нужны, скоро навигацию закрывают, грузов все меньше. А без подработки и смысла здесь торчать не вижу. Пойду в котельную, там, может, на кочегара выучат. Мишка Головко звал с собой в вечерку при управлении восьмой класс заканчивать, я хотел было сначала, а потом думаю, что не для нас это, за партой сидеть, когда уже своих учить надо. Спокойной ночи, дорогие Прасковья, Виталик и Сергей Викторович».

Когда прошел слух, что можно вызвать жену на побывку, Виктор сразу двинулся в рудоуправление. Счастливые мужчины сходили с крыльца, бежали писать письма, уже ждали любимых. «С детьми до двух лет воспрещается» уронило сердце Виктора. Виталику почти пять, а Сергея Викторовича ждать только через два месяца.

Без семьи на острове приходилось туго. Кино показывали дважды в день, библиотека почти не закрывалась, талоны на спиртное расходовались весело и с умом, случались иногда охота, концерты самодеятельные, спортивные соревнования против норвежцев. А вот возвращаться домой, зная, что там тебя никто не ждет, — это омрачало полярную жизнь хуже беспощадных восточных ветров и задерживавшейся почты.

По осени раньше обычного из-за расходившихся айсбергов закрыли навигацию. Связь с материком поддерживали радиограммами, одной из которых Виктор узнал, что у него родился сын — Григорий Викторович. Паша писала, чтобы не сердился, потому что свекровь попросила назвать в честь погибшего дядьки Гришей. А Виктор и не возражал, главное, чтобы рос бодрым и здоровым.

Котельная стояла в экспедиции в пяти километрах от поселка. Бывало, ходил вездеход, но все чаще возвращаться случалось пешком. И Виктор шагал по тундре, испытывал Арктику. Снег шел почти не переставая, сапоги вязли в сугробах, а выписать рубли на походные ботинки как-то не успевалось. Но ничего, в котельной мерзлых не бывает. Все реже выплывали к поселку тюлени, гуще обрастали шерстью слонявшиеся между гор мускусные быки, ближе к середине острова чаще стали встречаться купающиеся в прорубях белые медведи.

Солнце с каждым днем опускалось ниже, и наконец Шпицберген сжала в тисках полярная ночь. Северное сияние ударило павлиньим хвостом в окно, как раз когда Виктор дежурил в отделе. Выглянул наружу — а по небу разноцветным куполом вспыхивают розовые, зеленые и желтые полосы, перетекая друг в друга, растягиваясь до горизонта. Снег, светивший луной, заискрился. Виктор схватил фотографию жены со стола и приложил к окну. Вдвоем пережить это было легче.

Новый год тоже справлял в одиночку, на дежурстве. Настроение было паршивое. К празднику готовился основательно: прикупил новый лыжный костюм, подготовил подарки. Отмечать начали много заранее. Наборы с икрой и шампанским кончались быстро, потому что с каждой полученной кем-нибудь радиограммой из дома закатывали гулянку. Только ему, Виктору, ничего не пришло. Вернее, пришло, но не от того, от кого больше всего хотелось.

Поздравляли друзья, коллеги, кумовья, а Прасковья молчала. И за несколько дней до Нового, шестьдесят седьмого, и накануне, и после. Как новая копейка в новом лыжном костюме, Виктор сидел в дежурке, пепелил глазами фотографию жены и придумывал наказание. «Молчите? Молчите, Прасковья Сергеевна! А как вам понравится, когда целый месяц от меня ни слова не будет? Как тогда запоете? Ничего, я терпеливый, ждать умею».

К Рождеству оказалось, что ждать он не умел. Пришла радиограмма. В почтовом сказали, что жена, оказывается, еще двадцать восьмого отправила, но в праздники и у доставки настроения праздничные. Виктор места себе не находил, корил, что, как теленок, хотел целый месяц молчать, и сразу бросился писать ответ.

* * *

На праздник Встречи солнца в клуб Виктор не пошел: места нужно было занимать заранее, а стоять у стенки не хотелось. Прежний товарищ, начальник пожарной команды земляк Крутий, стал его избегать, воротить носом, а после того как тот неправильно рассчитал Виктору зарплату, они и вовсе рассорились. Казалось, что время остановилось. Дни в настольном календаре не спешили зачеркиваться, все больше одолевала тоска по дому. Все чаще Виктор думал, как там растет его совсем незнакомый сын; представлял, как вернется через полтора года домой, пройдет мимо играющих детей, Виталик бросится к нему на шею, а Гриша так и останется стоять в сторонке. Лучшие годы терялись в снежном плену далекого острова на самом конце света.

Через месяц, обмозговав все с Головко, окончательно решились ехать. Год дотерпеть, чтобы вычет был небольшим, и сразу домой. Радостный, отправил радиограмму, мол, ждите, Прасковья, скоро буду, и заступил на очередное дежурство. А повсюду дышала Арктика.

Потом снова открыли навигацию, с материка стали приходить бандероли, вернулись с зимовки полярные попугаи. И снова загремел в заливе гудок «Сестрорецка». Встречали свежую кровь, новых вербачей. Виктор передавал домой с земляками подарки и письма, в которых просил его извинить за перемену решения, потому что принято оно было от тоски. Жалеть он потом будет, что не закончил срока. Да и что отвечать людям, увидящим его на родном Донбассе раньше положенного? И деньги, конечно, хорошая помощь семье.

Поцелованный «Сестрорецк» опять скрылся в Ис-фьорде, и вербачи стали полярниками.

Оказалось, что жизнь полярника ничем не отличается от жизни вербача. Та же лимитка, те же партии в козла, работа, подработка, кино по вечерам, смена книг в библиотеке и письма домой. Снова закрыли навигацию, улетели чайки, спустилась долгая ночь и вышло белое солнце. Тоска тоже не отступила. Работали без конца, и без конца было нечем заняться.

В последний день поселковые сбросились талонами, чтобы достойно проводить полярника. Прасковья обещала встретить в Мурманске, где можно было купить вещи сыновьям. Под крики птиц и пение товарищей Виктор поднялся на палубу парохода. Громыхнули ракеты, «Сестрорецк» поревел на прощание и скрылся в Ис-фьорде.

А снег на Шпицбергене, как в тот первый июль, выпал с утра и к вечеру растаял.