В биографии Луначарского еще таятся неизведанные факты и нераскрытые тайны. И приоткрыть их, хотя бы частично, позволяют найденные в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) и впервые публикуемые в журнале «Москва» воспоминания первой жены Луначарского — Анны Александровны Луначарской-Малиновской (1883–1959).

Они были записаны в ходе девяти бесед с супругой наркома — с 17 марта по 20 апреля 1935 года. Сохранились эти записи в виде машинописи на 42 листах. В тексте есть мелкая правка (более 10 раз) рукой А.А. Луначарской, и что более важно — в нем есть места, которые специально «замазаны» чернилами (примерно 67 строк машинописи) для сокрытия чего-то нежелательного, и это было сделано, по всей видимости, самой женой наркома[1].

Весной 1922 года Луначарский ушел от своей жены к молодой актрисе Наталье Александровне Розенель (1902–1962), которая приехала в Москву из Киева со своей малолетней дочерью Ириной, удочеренной впоследствии наркомом. Жена Луначарского осталась с сыном и тещей наркома в кремлевской квартире, сам же он переселился поначалу в коммунальную квартиру на Мясницкой улице, а в 1924 году в большую квартиру в Денежном переулке.

По воспоминаниям А.Менакера, «Розенель не блистала талантом, зато пленяла умом, воспитанностью и утонченностью. Она была образцом женской красоты 20-х годов. Один немецкий журнал назвал ее “самой красивой женщиной России”. У нее были удивительно правильные черты лица, с легкой горбинкой нос (семейство Сац — никуда не денешься!) и крошечная мушка на щеке. И русалочьи зеленые глаза... Вокруг Луначарского и его молодой жены ходило множество слухов, легенд... Гуляли подпольно и такие стихи:

В бардаке, с открытым воротом,

Нализавшись вдоволь рома,

Вот идет с серпом и молотом

Председатель Совнаркома.

А за ним, с лицом экстерна

И с глазами из миндалин,

Тащит знамя Коминтерна

Наш хозяин Оська Сталин.

Вот идет походкой барской

И ступает на панель

Анатолий Луначарский

Вместе с леди Розенель...»[2]

Композитор С.С. Прокофьев в январе 1927 года, приехав в Россию, посетил семью Луначарских в Денежном переулке, где у них с 1924 года была роскошная десятикомнатная квартира, ставшая своеобразным культурным салоном: «Навстречу появился Луначарский, как всегда, очень любезный, несколько обрюзгший по сравнению с 1918 годом. За небольшим столом сидело человек пятнадцать. Некоторые поднялись мне навстречу, но чтение стихов не было еще окончено, и Луначарский, жестом наведя тишину и предложив мне сесть, попросил поэта продолжать. Фамилия поэта была Уткин, и читал он еще довольно долго... Меня знакомят со всеми, среди которых несколько полузабытых лиц из артистического мира дореволюционного времени. Жена Луначарского или, вернее, одна из последних жен — красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль. Она артистка, и фамилия ее — Розанель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментами. Больше всех говорит сам Луначарский, который не дает открыть рта своему собеседнику».

А вот воспоминания жены Луначарского о том, как осенью 1924 года Маяковский читал в Денежном переулке поэму «Владимир Ильич Ленин»: «Вскоре из передней до нас донеслись оживленные голоса, среди них выделялся знакомый, неповторимый голос Маяковского. Кроме Л.Ю. и О.М. Брик, с ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек. Народу было значительно больше, чем я рассчитывала. Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебраться в большую комнату, принести стулья из столовой, переставить лампу и т.д. Все уселись тесным кружком... Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича»*.

Любопытно, что Луначарского связывало с Маяковским, по словам Н.А. Розенель, «их общее увлечение бильярдом. Это было тем более парадоксально, что Маяковский играл отлично, а Анатолий Васильевич весьма неважно и почти всегда проигрывал, но гордо отказывался от “форы”. Мне казалось, что весь спортивный интерес их игры заключается в том, на котором именно шаре Анатолий Васильевич сдаст партию. Если Анатолий Васильевич и Владимир Владимирович встречались в помещении, где поблизости был бильярд, — пиши пропало! — их как магнитом тянуло в бильярдный зал...

Когда мы жили в верхнем этаже музея-усадьбы Остафьево, к Анатолию Васильевичу иногда приезжал И.Уткин. Луначарский отправлялся с ним на первый этаж, где помещался музей, и часами играл на старинном маленьком бильярде, на котором, по преданию, гостя у Вяземских — бывших владельцев Остафьева, — играл Пушкин. Тщетно я уговаривала их пойти погулять, поиграть в крокет, городки...

— Пойми, ведь Пушкин, сам Пушкин играл здесь, — убеждал меня Анатолий Васильевич»**.

Отметим, что семья Луначарских несколько лет проживала летом на втором этаже усадьбы Остафьево, которая принадлежала князьям Вяземским и только в 1915 году перешла к новому владельцу, графу П.С. Шереметьеву, который оставался там при советской власти в качестве хранителя музея и с которым Луначарский наладил прекрасные отношения. Жена Луначарского, увлекавшаяся, как и он, пушкинской эпохой, вспоминала, что «второй этаж, кроме трех музейных комнат, занимала наша семья, и хотя эти жилые комнаты не имели музейного значения, они все же были строго выдержаны в стиле первой половины прошлого века. Единственное новшество там — телефон и электричество. Анатолий Васильевич потребовал от домашних, чтоб не переставляли мебели и не вбивали в стены ни одного гвоздика».

Луначарскому вообще не свойственно было отдыхать в обычном понимании этого слова. Сохранилась его заметка, предназначенная для журнала «Огонек», «Как я отдыхаю». И она начиналась словами: «Строго говоря, я вовсе никогда не отдыхаю. Даже в праздничные дни у меня чрезвычайно редко выпадает что-нибудь похожее на то, что обыкновенно называется отдыхом, о будних же днях вовсе не приходится говорить». Комментируя эту цитату, литературовед Н.А. Трифонов писал: «И недаром жизнь этого человека сравнивали со свечой, зажженной с двух концов»*.

Яркая и броская пара Луначарского и Розенель вызывала много зависти, слухов и кривотолков. Доходило даже до поэтической дуэли. В архиве А.И. Рыкова сохранились две эпиграммы. Первая из них принадлежит Демьяну Бедному, который, пользуясь своим авторитетом у вождей партии и своей близостью к ним (напомним, что поэт долгое время жил в Кремле), имел привычку задевать своими стихами даже наркомов и ответственных чиновников, что не раз ощущал на себе и Луначарский. А вторая — самому наркому, вспомнившему, что и он является поэтом:

«Эпиграммы Демьяна и Анатолия:

                       1

Копейки копят рублики —

Нарком бьет прямо в цель:

Дарит лохмотья публике,

А бархат — Розенель.

                        2

Ответ на эпиграмму:

    Все говорят: ты Беранже,

    И только я не лицемерю, —

    Ты просто Б, ты просто Ж,

    Что Беранже ты — я не верю»[3].

Эти эпиграммы были написаны еще 25 марта 1927 года, в день премьеры спектакля «Бархат и лохмотья», в котором играла жена наркома, когда Луначарский и Д.Бедный вместе с другими гостями отмечали в ресторане премьеру. Самое обидное, что вроде бы «дружественная эпиграмма» Бедного была в итоге, как намек на «грехи» наркома, опубликована не где-нибудь, а в «Правде». В следующий раз Демьян Бедный больно задел семью Луначарских, используя значение слова «розенель» как «герань», тогдашний символ мещанства:

Законный брак — мещанство?
                                                    Вот так на!

А не мещанство брак равнять
                                                   с панелью?

Нет! Своего рабочего окна

Я не украшу... Розенелью![4]

Думается, что подробно комментировать публикуемое ниже изложение бесед с А.А. Луначарской не имеет смысла: они сами по себе информативны, откровенны и насыщены фактами, хотя и составлены из кратких, не развернутых высказываний жены наркома. Обращаем внимание, что в них много неожиданных откровений — к примеру, о «деспотичности» матери наркома, о попытке самоубийства Луначарского в Калуге из-за любви к жене хранителя Полотняного Завода Д.Д. Гончарова актрисе Вере Константиновне, о готовности наркома пожертвовать жизнью, если что-то случится с его третьим сыном, о том, что в 1922 году у него было два «сердечных припадка», о его «метаниях» между первой и второй семьей, о его «запутанных» и сложных чертах характера, о его качествах «администратора» и «примиренца» и т.д. Удивляет в беседах также подробный, даже порой чрезмерный анализ вкусов и предпочтений наркома в самых разных сферах, с обзором его волевой и психосенсорной сферы, зрения, обоняния, речи, чтения, внимания и даже слуха. В любом случае перед нами документ, достойный публикации.

Беседы с А.А. Луначарской

Из беседы первой.
17 марта 1935 года

История развития. На развитие характера А.В. большое влияние оказала его мать. А.В. рос очень интеллектуальным ребенком. Начал читать рано. И читал необычайно много. Мать свою он любил очень сильно. Но вследствие властности, деспотичности ее характера ему еще ребенком приходилось подавлять в себе многие черты. Тем не менее с матерью были частые столкновения. Во избежание этих столкновений А.В. уединялся и просиживал с книгами. Уже в 15 лет начал носить очки — причем мать раньше, зная, что ему надо носить очки, не позволяла их надеть, так как считала это некрасивым и не подходящим для ребенка. Несмотря на тяжелый характер матери — А.В. не только любил ее, но и был в нее влюблен, о чем говорил сам в своих воспоминаниях, и это чувство длилось довольно долго. Под влиянием необходимости подчиняться матери у А.В. выработалась известная мягкость. По существу же, как это свойственно одаренным натурам, был властным. Сам говорил, что не хочет быть дирижером, а хочет быть первой скрипкой в оркестре. Была известная двойственность. Не был диктатором, но под влиянием других условий развития мог бы стать им. Чувство к матери было очень сильно. Даже впоследствии, когда видел жену во сне, говорил, что она принимала образ матери. Свойственна была некоторая раздвоенность — при внешней мягкости известная властность, при внешней общительности был замкнутый, иногда мог быть жестоким, не замечать человека. В литературных произведениях также всегда бывало два женских образа — один светлый, положительный, другой темный, демонический.

А.В. учился в Киевской гимназии. Учился плохо, неровно. Не был шаловливым ребенком, много читал, склонности были главным образом к литературе, истории и философии. Читал преимущественно научную литературу.

Очень рано начал влюбляться. Еще в гимназии участвовал в организации кружков, читал лекции. Пользовался большим вниманием. Вообще имел особое очарование — когда входил, становилось сразу светлее.

Из беседы второй.
20 марта 1935 года

К истории развития. В 1901 году был выслан, причем предложили выбрать Вятку или Вологду для ожидания окончательного приговора. А.В. Выбрал Вологду, так как там была большая колония ссыльных и жил его большой друг А.А. Богданов. Окончательным приговором был выслан в Кадников. Не удержался и без разрешения начальства приехал в Вологду, где жила А.А., с которой только что поженились, на вокзале его арестовали. Несколько времени просидел под арестом, причем по настоянию А.А. высшее начальство разрешило его на день приводить к А.А., а затем его выслали в Тотьму.

В 1904 году выехал в Киев. Из Киева по вызову Вл. Ильича (Ленина. — С.Д.) (через Богданова?) уехал в Париж.

* * *

Первый ребенок А.В. и А.А. умер в Тотьме (А.А. болела брюшным тифом), второй на Капри от детской холеры в течение пяти дней. Был неправильно поставлен диагноз, и его не удалось спасти. В тот период отношения между А.В. и его женой были безоблачны, они жили очень счастливо. И смерть ребенка потрясла их. А.А. особенно тяжело переживала смерть ребенка, хотела умереть. Но А.В. говорил, что еще не все сделано им в жизни, что без нее он жить не сможет. Но если умрет и второй ребенок, который родится, то он сам умрет вместе с А.А.

На почве смерти второго ребенка у А.В. испортились отношения с Горьким, с которым перед этим была исключительная дружба, не проходило дня, чтобы не встречались по несколько раз. Разрыв А.В. принял совершенно спокойно. Эта черта — легкого отхода от людей — была свойственна А.В. в течение всей его жизни. Она проявлялась как в личных, так и в общественных отношениях.

Например, при расхождении с Богдановым, с которым всю жизнь был очень дружен: легко отошел от него и перестал о нем думать.

Единственно, когда очень тяжело переживал отход от близких, — это расхождение с А.А. и уход от сына. После ухода в другую семью жил все время двойственной жизнью, мучительно переживая разлуку. Особенно страдал оттого, что не мог свободно общаться с сыном.

В 1922 году было два сердечных припадка.

У А.В. была исключительная способность переключаться. Когда делал одно что-либо — сильно увлекался, но, попав в другую обстановку, легко переключался. Когда владела одна страсть — увлекался так, что мог не замечать окружающего, даже близких. Но, придя, например, с бурного заседания, на котором решались крупные политические вопросы, мог сесть писать поэму.

Волевая направленность была довольно определенная. Легко направлял свою волю туда, куда хотел, и тогда бывал очень упорен. Очень требовательно относился к самому себе. Рисовал себе образ идеального человека — и старался претворять его в жизнь. Был честен, когда давал обещания, старался их выполнять.

Конфликты с партией переживал очень тяжело. К партии относился исключительно преданно, с огромным удовлетворением отдавал ей свои силы.

Спортом не занимался никогда, но был очень ловок, подвижен, умел ловко делать некоторые вещи, например, пеленать ребенка, ухаживать за больными.

Из беседы третьей.
22 марта 1935 года

Была исключительная работоспособность и успешность. Был упорен в преодолении трудностей в работе. Очень легко переключался с одного вида работы на другую. Творчески жил, творчески работал — во все вносил элемент творчества. От легкости творчества иногда бывали дефекты. Очень не любил переделывать свою работу, исправлять ее. Писал исключительно быстро.

* * *

Перед отъездом из Калуги под влиянием тяжелых отношений с В.К.Г. (Вера Константиновна Гончарова, актриса, жена Д.Д. Гончарова, в которую Луначарский был страстно влюблен. — С.Д.) решил умереть — принял большую дозу сульфонала, его едва спасли. (Вообще страдал бессонницей.) После этого уехал в Вологду, к А.А.Б. (А.А. Богданову. — С.Д.), где у него развилось сильное малокровие. Познакомился по фотографии с А.А.

Заранее решил, что женится на ней. Очень просто встретились. Быстро начали разговаривать. Написал стихи в честь встречи и в дальнейшем обо всей жизни. Проговорили день и ночь, и через этот промежуток предложил пожениться. Был очень нежен, безгранично предан. Никто не умел так ловко, бережно ухаживать во время болезни. А.В. настаивал на венчании, чтобы обеспечить хорошее отношение окружающих к А.А. Сделали установку, что любовь — это работа, труд, творчество, и взялись доказать, что несмотря на то, что все были против женитьбы (А.А. Богданов, мать А.В.), они будут счастливы, и выполнили это. После ссор, неприятных моментов или даже во время этих ссор писал много сказок, стихов, юмористических рассказов. Обывательских ссор никогда не было. Был очень ласков, уступчив. Помогал хозяйничать — ходил на базар. А.В. всегда хвалил кушанья. Писал в тот период под псевдонимом Анютин. Было много споров в области теоретической. Взаимная работа друг над другом дала очень много А.В. Личная жизнь играла очень большую роль. Творили, подводили итоги. Это был богатый творческий период. Отношение А.В. к расхождению с А.А. — никогда не мог себе простить ухода от семьи.

Женитьба на А.А. была большим поворотным пунктом. А.В. перешел к строго семейной жизни. Раз решив строить личную жизнь, он это выполнял. С этим периодом совпадает блестящий момент расцвета творчества. Много писал стихов, сказок, рассказов, политических статей, много спорили о Канте и Гегеле. Всякая неприятность разрешалась, но не болотным испарением, а бурей.

А.В. был бесконечно добрый человек. «Был добр потому, что не мог быть другим». Был добр по отношению и к жулику, и к благородному человеку. Отказать в чем-либо кому-нибудь было очень трудно. Не требовал никакой благодарности. «Был страшно солнечным. Когда входил в комнату — становилось светлее». В начале молодости носил бархатные куртки.

* * *

В борьбе с мышами не признавали ни мышеловок, ни котов, так как А.В. страшно ценил все живое и не убивал никаких зверьков.

В Тотьме перечитали очень много. Просто и естественно давал много другим — давал с большим удовольствием. Был очень щедр — светил как солнце, которому безразлично, что оно освещает. Очень любил рассказывать — например, в музеи любил ходить с большим количеством народа, чтобы объяснять. Мог, например, читать лекции так долго, пока народ не засыпал от переутомления. Страдал бессонницей — вначале принимал много снотворного. Впоследствии засыпал, когда А.А. клала ему на голову руку. Засыпал тогда немедленно.

Никогда не хотел доставить неприятность, интриговать. Сам доставлял иногда неприятность, но совершенно несознательно. Не желал создавать конфликта, иногда мог выключать людей, доставляя этим неприятность, это было отсутствием мужества, которое впоследствии также создавало массу неприятностей.

* * *

Любовь к природе была как к картинам, как к искусству, эстетическая. Как дальтонист, воспринимал ее несколько неверно. К человеку относился так, как будто рисовал на нем картину. Рассматривал себя всегда как воспитателя, не мог не заряжать человека своим прекрасным началом. Но не было предварительной схемы, заранее обдуманного намерения. Не умел воздействовать, в трудных случаях подчинялся. Подчиняясь, не нарушал своего внутреннего стержня, а как бы давал защитную реакцию, но своего «я» не трогал. Всю жизнь шел своим последовательным путем. С Р. (здесь и далее Н.А. Розенель, вторая жена наркома. — С.Д.) — это «срыв», не то, что он мечтал, — идти «дорогой мудрости». Всегда был человеком несовременным, был как бы человеком будущего. Всегда жил двойственной жизнью.

* * *

В доме родительском (в Киеве) при встрече с матерью был этикет — и А.В. подчинялся этому этикету: целовал руку матери и т.д. Мать была очень неприятного нрава. Жила окруженная приживалками. Во время переезда в Париж мать умоляла оставаться, желая избежать неприятности. А.В. передал окончательное решение А.А. По поводу денег — поручал А.А., иначе его обманывали, он очень верил людям. Под конец жизни отношения с матерью резко изменились благодаря тому, что скверно относилась к А.А.

В Вологде или Тотьме написали вместе с А.А. драму «Демон».

Читал стихи изумительно, страшно любил сцену, драматургию. Очень рано начал интересоваться сценой, хотел быть актером, но это не удавалось ему из-за близорукости. Любил разыгрывать импровизации. А.В. сам рисовал эскизы для маскарадных костюмов. Ему нравилось, когда за А.А. ухаживали, ему это льстило. Переставал замечать человека, если он дурно отзывался об А.А.

Если бы не льстили и можно было бы постоянным правильным мнением разрушить иллюзию, он ушел бы от Р.

Ход реакции у А.В. таков: А.В. восхищен, затем после неприятных разговоров возмущался. Но в то же время в него закрадывалось сомнение. И в этот момент надо было углубить сомнение, чтобы он окончательно освободился от своей иллюзии. У А.В. было рыцарское отношение к женщине. Считал, что нужно делать все открыто. Льстивые люди за глаза говорили одно, а в глаза другое. А.В. была свойственна вспыльчивость, во время которой он мог забывать, что говорит, при всей своей блестящей памяти. «Я этого не говорил», — утверждал А.В. после таких моментов.

Из беседы четвертой.
23 марта 1935 года

Делит биографию на три периода: дореволюционный, во время революции и после ухода из семьи.

Всегда был среди детей, очень любил их. Участвовал в играх, придумывал, сочинял, рассказывал сказки, был вождем забав. Часто рассказывал сказки и отдельно сыну, и всем детям. Как-то привез детям кукольный театр. Вообще, был мало способен мастерить, но сам смастерил декорации к кукольному театру. Разыгрывал целые импровизации, причем дети всегда были довольны. Ему совершенно был несвойственен педантизм. Рождество праздновал как праздник веселья, сам надевал бороду, вывернутую шубу, одаривал всех детей подарками. Праздник имел определенную программу. Давал идеи для игр. Рассказывал сказки, которые давали идеи: например, ребята назначали себя командирами ветра, солнца, воды. А.В. вкладывал много увлечения в игры с детьми.

К сыну относился с большим вниманием, как ко взрослому, с большой дружбой, прививал широкие понятия, иногда без особого педагогического подхода. В простой форме передавал Пушкина, Гулливера и др. Рисовали вместе героев сказок, лепил из снега героев своих сказок. Никогда не подавлял ребенка своей талантливостью. Воспитывал большую любовь к солнцу.

Бывали детские проказы: А.В. сосал сосульки ледяные и давал сыну, просил не говорить матери. «А ты ей не говори», — нравилось иметь тайны вместе с сыном.

Умел включаться в любую психику, даже детскую.

Были в доме горячие споры, весело протекавшие из-за остроумия А.В. Любил ходить в горы один или вдвоем с А.А.

В 1919 году А.А., вернувшись из-за границы, застала его исхудавшим, появилось что-то новое — была усталость, но вместе с тем было большое возбуждение, вдохновение. Иногда спускался в детский мирок, но это было все реже и реже. С сыном были отношения снисходительные, баловал его. Возился с ним очень много, позволяя ему делать что угодно, бегать в кабинете по столу. Сын называл себя «пролетарским принцем». А.В. не возражал. Был очень предан коллективу. Был очень изобретателен и умно талантлив. Во время болезни сына накупил птиц и выпускал их в комнату, рассказывал про взаимоотношение этих птиц. Но уже не мог много бывать с сыном, а сын потребовал ответа на вопрос, кого А.В. больше любит — его или революцию? А.В. вначале ответил, что революцию, но после приступа отчаяния сына сказал, что одинаково любит обоих. Во время игр чувствовалась некоторая грустная нота, появилась ироническая улыбка, как бы снисходил к детям.

* * *

Отдыхал за чтением и писанием стихов, любил бродить по парку, заложив руки за спину и чуть улыбаясь. Люди его обожали. Со всеми были прекрасные отношения. Давал меткие характеристики в стихах всем окружающим. Очень любил животных — кошек и собак. Давал им характерные определения.

* * *

Характерно в последний период изменился. Росла нота мрачности. Очень тяжело переживал уход из семьи. Первое время сын не разговаривал с отцом, что А.В. переживал очень тяжело, плакал. Потом примирились. Встречались тайно. Когда были наедине, было очень весело, но, как только появлялась Р., А.В. замыкался, становился более сухим и чужим. При встрече старались избегать личных разговоров. А.В. делал сыну целые доклады о международном положении. Когда хотел уехать с сыном на Урал — Р. устроила грандиозный скандал, и они не поехали. Часто приезжал ночью на машине за сыном и ехали кататься на Воробьевы горы. Сын вначале считал, что у отца слабая воля. Хотелось произнести обличительную речь, но боялся за его сердце, и казалось, что он закрыл свой мир (любовь к Р.) броней от всего окружающего. Прочитав философские работы отца, написал ему письмо, где упрекал в том, что А.В., такой большой человек, позволяет, чтобы ему мешали ничтожные люди.

А.В. очень живо реагировал на это письмо. Плакали оба. В последний период приходил в первую семью очень мрачным и лишь постепенно расцветал. Во время отъезда в Париж вел большую переписку с сыном, очень нежную, дружескую. Сын думал, что время разлуки со второй семьей близится. Бывал очень часто в доме. Вообще, казалось, что снова сближается с первой семьей и скоро порвет нелепую связь со второй семьей, об этом А.В. намекал в письме к сыну.

После потери глаза пришел грустный. Был очень бледный, мертвенно-бледный, и тут сын почувствовал, что А.В. отказался от мысли вернуться к ним, так как не было уже физических сил. Появилось нечто старческое — окружил себя собаками. Конспиративно во время болезни устраивал встречи с сыном. Пропала веселость, общительность, во время обеда сидел один со своими мыслями, молчал, и казалось, что никто не должен мыслить, — так подавлял собой окружающих. Полная противоположность тому, что было раньше.

Психологически последний период был очень темным. Первые периоды были светлые — подавлял в себе все плохое. Но в последнее время все плохое как бы проявилось. Внешне в молодости был франтом. Затем был очень прост, ходил даже в стареньком костюме. А с Р. стал франтом, ходил в модных костюмах.

Иногда бывали такие моменты, когда могла схватить какая-нибудь мысль, и он задумывался, застывал, не видя ничего окружающего. Острил мрачно.

Всегда заполнял собой все, но в последнее время, заполняя, подавлял всех.

* * *

Когда писал последнее время, то видел зрительные образы тех великих людей, о которых он думал писать. Особенно эти образы возникали во время бессонницы, образы как бы наступали на него. Страдал ужасными бессонницами. Очень не только любил свои произведения, но и с радостью воспринимал хорошие вещи других людей.

Была широкая философская мысль, не выносил плоскости математических формул.

Говорил, что каждый должен учиться, что мы знаем лишь немного и будем знать еще больше. Любил привести всю сумму знаний науки, для того чтобы продемонстрировать, как мало мы знаем. Сам знал очень много и не дилетантски. В быту был очень беспорядочен, в кабинете был страшный беспорядок. Во второй семье был маленький кабинетик, в котором не позволял никому убирать, поэтому был страшный хаос.

В эмоциональном мире и в интеллектуальных знаниях был исключительный порядок.

Вынимал любые сведения, как из хорошей картотеки.

Мыслил не на бумаге, а очень непринужденно.

Действительность умел облачать в пышные, красивые одежды. В абстрактных разговорах мог разоблачать действительность, но в личных украшал.

Мог обманываться в людях — одевал их в красивые одежды и часто давал неверные образы. Разговаривая с человеком, мог сказать, что тот говорил очень интересно, в то время как собеседник только слушал А.В., а сам не произнес ни слова. Не помнил своего рассыпанного богатства, не было авторской памяти. Так, мог не замечать, когда повторяли его же остроты, выдавая за свои. Наряду с мудростью детская наивность, но был хитер и ловок в дискуссии, в политической был насторожен, бдителен. Было желание сделать лучше людей, чем они есть.

Мог рисовать образ, совершенно не соответствующий действительности. Жизнь воспринимал несколько иллюзорно. Когда бывала попытка разрушить эти иллюзии — сердился. Был очень привязчив, легко вытеснял в подсознание свои тяжелые переживания. Была работоспособность изумительная.

В последнее время было ощущение нарастающей катастрофы. В связи с этим мог вытеснять и большие привязанности.

Жил очень богатой психической жизнью. Всегда воевал сам с собой. Воевал с желанием второй молодости и со своим прошлым. Тяжело отражались политические неудачи. Вообще, вспыльчивым не был, лишь изредка бывали вспышки вспыльчивости.

Последний период можно отметить как период разрушения. Одно время сыну казалось, что у А.В. слабая воля. Это не совсем так. Воля была направлена на работу. А.В. был мягкий, но сильный человек.

В последнее время появилась боязнь скандалов. Боялся встречаться с сыном, когда был болен, чтобы не переживать тяжелых сцен. Как будто не хватило воли для личной жизни, тогда он разукрашивал ее болтовней. Например, мог говорить о том, что вся двойственность его жизни кончится, когда подрастет дочь Р., она тогда выйдет замуж за сына А.В., и будет полное примирение.

В отношении к смерти — умирать не хотелось. Чувствовал себя в расцвете интеллектуальных сил и вместе с тем хорошо ощущал свое физическое бессилие. В последнее время было очень много замыслов. Рассеивался, слишком много говорил и мало писал. Хотел окончить жизнь мудро. Думал, что в последний период это стало наиболее возможно. Как будто А.В. ждал, когда угомонится его страстность, жадность к жизни, чтобы спокойно отдаться философской мысли. К красоте относился исключительно. Для него красота была чем-то единым, которое находило свое преломление в различных классовых направлениях. Сам А.В. был очень многогранен в понимании красоты. Его даже называли эклектиком, потому что ему нравился и Мейерхольд, и Художественный театр. В поэзии очень ценил Маяковского и Багрицкого. Вообще в поэзии ценил ритм. Считал поэзию музыкой со смыслом.

Из беседы пятой.
27 марта 1935 года

Любимые цвета А.В. — золотой и голубой. Очень любил все яркое, выделяющееся, острое, но не в цветах, в выборе цветов был скромен: серое, синее.

Бесконечная доброта являлась как бы самозащитой.

Особенности физиологические (возрастные) и социальные (власть) сыграли свою роль в его последнем периоде.

* * *

Никогда не ревновал. Ревновал после расхождения. После 1923 года чувство ревности было более развито.

Для человека будущего в первую очередь признавал красоту, даже с искусственным оформлением. Человек должен быть богатым, ярким, красивым внутренне, но внешняя красота была необходимым условием. К убогому была жалость. Больше всего на свете не любил серости, убогости. Мог, например, написать записку о том, чтобы какой-то бывшей княгине выдали ее бриллианты, так как хотел доставить удовольствие, радость.

Была известная замкнутость, которая связана с травмами, полученными в молодости, когда не сразу признали. Об этом помнил.

Ощущал хорошо свою значимость. Выражалось в том, что лишь избирательно говорил о своих интимных переживаниях окружающим. Вообще, относился к человеку как к абстракции. Говорил, что он не такой простой, как кажется, что он хитрый и все видит. Но он все же видел меньше, чем он думал. Наблюдательность была литературная, а не практическая. Он мог очень легко очаровываться человеком, даже если тот был очень непривлекателен, а затем очень быстро в нем разочаровываться (пример с Блюменталь-Тамариным). (Имеется в виду В.В. Блюменталь-Тамарин, известный актер, который сначала сотрудничал с белыми, в 1919 году, во время работы в Харькове, потом при содействии Луначарского получил звание заслуженного артиста РСФСР и ушел из Театра Корша, создав Московский передвижной театр. Видимо, нарком почему-то разочаровался в актере, которого он долгое время поддерживал. Но самое удивительное, что это упоминание в 1935 году в негативном смысле актера А.А. Луначарской оказалось пророческим: во время войны, в ноябре 1941 года, Блюменталь-Тамарин начал сотрудничество с фашистами, став диктором и артистом в Кёнигсберге и Берлине. Убит в мае 1945 года при невыясненных обстоятельствах. В 2024 году прокуратура отменила его реабилитацию как человека, «перешедшего на сторону врага». — С.Д.).

Писал хорошо драмы, стихи. Мыслил символами.

В А.В. не было ничего русского — не было ни лени, ни размагниченности. Было много западного.

Очень любил движение. Был очень динамичен, не мог долго сидеть, очень легко вставал, переходил с места на место.

Был очень покладистый характер.

* * *

Очень любил внешнюю обстановку банкетов, праздников. Становился центром внимания, был остроумен, любил играть словами.

Последние годы благодаря Р. вел очень нерегулярный образ жизни, часто пил, поздно ложился, что было большой нагрузкой на сердце.

* * *

В парижской жизни можно отметить два периода.

Первый период, в 1904 году, очень радостный, бодрый. А.В. был «шпагой Ленина», по словам Лепешинского (П.Н. Лепешинский — профессиональный революционер, большевик с 1903 года, позднее директор Исторического музея и Музея революции. — С.Д.). Заражал бодростью окружающих. Жили как два артиста. «Пролетарка и поэт» — так называл А.В. себя и А.А.

Жили очень дружно. Любил рассказывать А.А., что он прочитал ее мысли. Часто ложились на полу перед камином и мечтали.

Второй период (1908–1917) жили труднее. Было мало денег. А.В. много помогал А.А. в хозяйстве. Был так рассеян, что мог купить конину вместо мяса. Очень ухаживал за сыном. Был нежный, добрый. Никогда не было тщеславия. Принимал лесть, потому что был очень доверчив. Когда писал какую-нибудь вещь, то восхищался: «Ах, какую гениальную вещь я написал». Но потом он относился к ней довольно безразлично. Очень сердился, запальчиво, когда ему указывали на недостатки. Очень не любил переделывать.

Очень любил детей, и дети его любили.

В домашней обстановке был скромным, непритязательным.

* * *

В тот период ощущал нарастание событий. Мечтал о работе в России, думал о том, что ему предназначено судьбой сыграть большую роль.

Сновидения у А.В. были очень яркие, образные, рассказывал о них. В снах наряду с реальной обстановкой всегда преобладала символичность. Это было вообще направление его художественного творчества.

В рисунках была академичность, они получались не очень удачные. Скульптура удавалась лучше. Например, хорошо лепил из снега героев своих произведений.

* * *

Последний период работал очень много. Вообще работал минимум 17 часов в сутки. Как будто старался доказать партии, что он отдает ей все силы. Делал большое количество докладов, лекций, много писал. Большой травмой были для него все неприятные выходки Р. и последующий разбор некоторых дел в ЦКК, на что неоднократно жаловался А.В. (история с бриллиантами, с остановкой поезда и т.д.).

Говорил, исключительно влияя на массу эмоционально, достигая сердца массы.

Из беседы шестой.
Апрель 1935 года

Психосенсорная сфера

Зрение. Зеленый цвет не воспринимал, он ему казался серым. Красный воспринимал так же плохо, особенно плохо в сочетании с другими цветами. Бывая в музеях, цвета называл довольно правильно, но красный и зеленый для него не воспринимались. Знал, что трава зеленая, называл: «Это зеленое», — но все шло как бы от сознания. Любил голубой и золотой цвета.

Очень любил закат солнца, отмечал оттенки: сиреневый, фиолетовый, розовый. В произведениях давал красное, но не воспринимал его в действительности.

Был очень близорук. Без пенсне видел окружающее только пятнами. Например, лица собеседника не видел, оно представлялось пятном, а еда — очерченными контурами. Деления не было только в последний раз, перед отъездом за границу, жаловался на то, что получилось несколько плоскостей. От чтения и бессонницы слегка краснели веки.

Глазомер был средний — играл на бильярде, и неплохо, умел стрелять, хотя и не был блестящим стрелком, не любил огнестрельного оружия. Играл в крокет довольно точно, но не блестяще, в городки — средне. Неузнавания формы никогда не было.

В 1930 году перед операцией начал сам с собой разговаривать, как будто бы видел кого-то — разговаривал во сне в темной комнате.

Запоминал виденное очень остро: и лица, и картины. Была хорошая зрительная память, но навязчиво образы не стояли перед глазами. Вообще не было ничего навязчивого. Хорошо разделял грезы и реальное, но иногда грань сознания пропадала. Иногда могла быть раздвоенность.

Не любил пестрого, кричащих цветов, может быть, плохо воспринимал их, скорее любил нежные, скромные тона (в отношении своего костюма). В темноте ориентировался плохо, мог спотыкаться из-за плохого зрения.

Слух. Хорошо слышал обоими ушами, был очень острый слух. По слуху хорошо ориентировался, слышал направление шороха, шума, хорошо слышал шепот. Внимание мог сосредотачивать и в очень шумной обстановке как бы выключал слух.

Запоминал хорошо то, что слышал. Очень уверенно и детально рассказывал подробности слышанного. Чтение вслух любил тогда, когда читал сам, слушать не любил.

Музыку очень любил, не выносил музыку вульгарную — шарманку, например; очень любил Бетховена, Шуберта, Баха, часто бывал в концертах. По-видимому, не любил Вагнера, так же как и Достоевского. Вообще, А.В. любил борьбу и победу, а в этих двух — Вагнере и Достоевском — нет радости исходного разрешения.

Музыкальный слух был хороший. Абсолютного слуха не было. Мелодию мог разбирать совершенно правильно, музыку воспринимал образно (видел скалы, море); когда воспринимал ее интеллектуально, возникали мысли, сравнения. Особенно последнее время усилилась любовь к музыке. Музыке придавал исключительное значение. Говорил, что в будущем человек должен жить под музыку. Ритм воспринимал правильно. В искусстве ритм воспринимал исключительно. Маршей особенно не любил. Сам был глубоко ритмичным и внутренне, и внешне.

Мог писать стихи под названием «голубое», «серое» и, наоборот, картины мог переводить на язык звуков. В стихах часто были мотивы музыкальные. Знал теорию музыки хорошо, писал о музыке.

Из музыкальных инструментов, несмотря на большую любовь к скрипке, виолончели, предпочитал рояль. Особенно любил камерную, концертную музыку. Оперу и балет любил в равной степени. К балету относился все же довольно равнодушно, к опере относился с большим интересом. К музыке вообще было более выраженное влечение.

Вестибулярный аппарат. Ориентировался в местности очень плохо. Всегда говорил: «Я вас выведу», — и запутывался еще сильнее. Возможно, что это связано с близорукостью и рассеянностью. Всегда был очень верен в направлении, но не знал его точно. Мог выбрать неправильное направление, вследствие рассеянности мог пройти собственный дом, не найдя нужной улицы.

Головокружений никогда не было в спокойном состоянии. Высоты боялся очень, тогда начиналось головокружение; казалось, что он упадет и окружающие также могут упасть. Начинал сильно волноваться, кричать, чтобы отошли от края пропасти, и сам спешил уйти.

Морскую качку переносил плохо, ложился немедленно, была форменная морская болезнь. Однажды тонул — оставался очень спокойным, перебирал в памяти свою жизнь, но все это происходило спокойно. Совершенно не было страха перед опасностью, перед смертью, но перед человеком, которого он любит, он испытывал своеобразное чувство — боялся огорчить. Последняя половина жизни — чувство страха перед человеком, которого он любит. Езду на автомобиле, задний ход переносил равнодушно. К барометрическому давлению был безразличен. Физиологические атмосферные влияния не действовали.

Восприятие было преимущественно зрительным. Осязание было без недостатков, склонности к ощупыванию предметов не было.

Холодное и горячее различал очень хорошо — но, например, горячий чай не любил, разбавлял его холодной водой, не любил холодных обтираний, горячей ванны.

Вкус. Очень любил сладкое, не очень любил мучное, гурманства не было. Мог съесть большое количество конфет; острого, соленого не любил. Любил вино. Казалось, что любит смаковать, но особого различия в вине не делал. В вине больше любил внешнюю декорацию. Каких-либо извращений вкуса не было. К еде был довольно безразличен.

Обоняние. Запахи различал неплохо, но особой изощренности обоняния не было. Приятные запахи, например духи, любил, но особой избирательности в запахах не было. Особых извращений не было. Любил духи любимой женщины, но не отдельно духи. Рафинированности особой не было. Был слишком рассеян для этого.

Эмоционально-аффективная сфера

Настроение. Обычно веселое, ровное, доброжелательное. Готовность все видеть в хорошем свете, настроение всегда несколько приподнятое. Настроение было настолько ровное, что представлялось трудным вывести его из этого настроения. Иногда мог поддаться тяжелому настроению, впасть в депрессию, но очень быстро это пропадало. Очень легко и просто изживал эти неприятные ощущения. Иногда плохое настроение приводило к ощущению безнадежности, но чаще боролся с этим и легко мог победить ощущение. Чаще настроение портилось, когда неприятное шло от близких людей, от личных внутренних переживаний. В отношении настроения циклических смен не было.

Характер реакции. Чрезмерной чувствительности не было, но была острота восприятия. Когда слушал что-либо неприятное, он как бы замыкался, отходил от этого человека.

Иногда мог реагировать на события необычайно бурно, запальчиво, мог наговорить, накричать, а после забывал все, что говорил, мог даже опровергать — что он не говорил этого. В моменты такого аффекта не бледнел и не краснел — окраска лица не изменялась.

Аффективность не была чем-то решающим, она проявлялась крайне редко, обычно был сдержан, легко замыкался, отгораживался. Внешне проявлял большую корректность и сдержанность, с годами выдержанность увеличивалась. Склонности к копанию в себе, к самоанализу не было. Мог анализировать себя, но как бы со стороны, разбирал себя очень детально, хорошо себя знал. Сам по себе не предавался этим вопросам. Вообще было мало интеллигентщины. Совершенно не был присущ меньшевизм. Связь с обществом, с людьми была сильно выражена. Но к людям был очень избирателен. Мог жить вдвоем с А.А. и с книгами, а вместе с тем был очень общественный человек. Это сказывалось в известной двойственности, был довольно скрытным, не любил проявлять вовне своих переживаний. Если человек его критиковал, А.В. из вежливости с ним соглашался. Но это было только внешне. Свою личную жизнь скрывал, о своей любви не говорил точно так же, как о любви к сыну. Мог выключать из своего сознания очень большие и важные вещи. Неприятное особенно стремился выключить. Был большой разрыв между жизнью сознания и подсознания. Рефлексы привычки побеждал в себе довольно легко и быстро.

Чувства оторванности от жизни никогда не было. Это происходило и оттого, что у него были большие резервы. Легко переключался с одного на другое. Была очень большая жажда жизни. (Во вторую половину жизни появилась жажда к яркой, декоративной, шумной жизни.) Реакцию на горе, радость давал бурную. Например, после смерти первого ребенка плакал, переживал очень тяжело, но очень быстро проходила реакция, и он успокаивался. Радостные эмоции также не старался углублять, он брал их полностью, а потом переходил к другому, не носил в себе, а изживал все очень быстро. В реакциях был непосредственно импульсивен, окраска реакции была эмоциональная, склонности к подавлению импульсов не было, выявлял их очень непосредственно, всюду чувствовал себя как дома.

Увлекался различными вещами, особенно увлекала литературная, политическая жизнь и затем жизнь чувства, однако увлечение не было превалирующим — не мешало распорядку всей работы. Если писал драму, мог увлечься, забыть про обед, но все же остальная работа не страдала. Был очень легким для жизни человеком, не делал из своего увлечения тирании. Самое тяжелое было, если бы он причинил неприятность другому.

Из беседы седьмой.
7 апреля 1935 года

Эмоционально-аффективная сфера

Эмоции. В первый год ухода из первой семьи появилась некоторая скупость. Последнее время появилась властность, иногда мог кричать на окружающих, раздражался. Бывали приступы ярости — тогда он бывал очень сильно возбужден, бледнел, возвышал голос. Во время приступов ярости мог схватить за руку, но эти приступы были непродолжительными, быстро отходил, не оставалось длительного неприязненного ощущения. Была свойственная взрывчатость. Во время столкновения с Барковой (Баркова Анна Александровна, известная поэтесса, которую называли «Анна Ахматова в спецовке», в 1922 году недолго работала вторым секретарем Луначарского, но вследствие конфликта ушла от него и работала потом в газетах и журналах. За антисоветскую деятельность ее с 1934 года несколько раз арестовывали, много лет провела в ГУЛАГе. — С.Д.) схватил ее за руку.

На большие переживания реагировал очень непосредственно и бурно.

Было нечто непосредственное и детское и наряду с этим какая-то замкнутость. Переживания не задерживались долго. И после того как отреагировал, мог забывать об этом — в нем было слишком много непосредственности.

Пугливости не было, был отважен и смел, панике не поддавался, всегда сохранялось самообладание, мог прекрасно рассказать в последующем о происшедшем, но не останавливался на мелочах, больше давал обобщения — это было свойственно ему вообще. Страха смерти не было. Последний период, вероятно, думал о смерти. Иногда грустил в мгновениях, но самой смерти не ощущал. На смерть других откликался всегда участливо, но без трагедии.

Привычки и влечения. Любил оставаться на одном месте, чувствовал себя хорошо, по-домашнему. Однако охотно менял место; когда уезжал, всегда с удовольствием, а через некоторое время начинал скучать, тянуло к прежней обстановке. Особой привычки к окружающей обстановке не было. Мог, например, работать во всевозможных условиях. В работе также не было каких-либо особых привычек; не было ни особой бумаги, ни письменного стола — мог работать в любых условиях, окружающие говорили, что он мог бы работать «на лафете стреляющей пушки».

Когда не был ничем занят, любил играть в крокет, на бильярде, любил читать вслух, что-нибудь рассказывать, уединение не любил, уединялся, только когда что-либо обдумывал.

К комфорту был безразличен: было все равно, какая одежда, какое белье. В последнее время после ухода из первой семьи стал обращать внимание на костюм. Был безразличен к еде и обстановке.

В последние годы в чертах характера все более и более стал походить на свою мать, в то время как в первую половину жизни очень походил на своего отца (в этом и социально разные начала). Очень легко вообще порывал со старыми привычками, легко приобретал новые рефлексы. В последний период стал очень недоступен. В первые годы был очень гостеприимным.

Иногда жалел, что у него мало воли. В последний период попал в обстановку Р., где вся мораль была иная, чем в прежней среде, ему это было неприятно, но он предпочитал мириться, чем рвать. Аскетизма не было — был язычник, любил радость жизни. Очень любил, чтобы вокруг него радовались, любил, чтобы вино пенилось в бокале. Был очень выносливым, мог, например, во время голода начинать фантазировать и забывал голод. Боль также переносил очень легко. Отвлекался от всего легко. Холод любил больше, чем тепло, но не любил резкой температуры, ни холода, ни жары. Во время сильного холода легко замерзал нос, пальцы, уши. Во время жары плохо себя чувствовал. Умеренную жару любил. Солнце как символ вообще очень любил.

Сон. Спал плохо, был очень чуткий сон, страдал сильными бессонницами. В молодости часто принимал сульфонал, ложился не особенно поздно — в двенадцать-час ночи. Сны видел часто яркие, любил рассказывать о них. Вообще подсознание было развито сильно. После сна чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Черты тревожно-мнительного характера. Иногда бывали страхи за близких, но каких-либо навязчивых страхов не было. Мнительности, брезгливости не было. Застенчивости, страха показаться смешным не было никогда, слишком естественно себя чувствовал в обществе.

Отношение к собственному «я». Был очень естественен и оригинален, к подражаниям не был склонен. Был очень добрым, отзывчивым, участливым, очень охотно давал советы, но не был банальным утешителем. Относился к этому как к чему-то естественному. Если мог помочь, то помогал охотно. Иногда мог быть несколько стеснительным в отношении к чему-либо интимно-близкому или к искусству, но в доброте не проявлял этой сентиментальности.

Честолюбивым не был. Самолюбие было совершенно естественное, без болезненного оттенка. Сам хорошо знал себе цену, не было излишней скромности. Скромность проявлялась в том, что не хотел брать власть в свои руки. Последний период стал более властным. Гордости особой не было, была большая простота по отношению к людям, хотя был в известной мере замкнутый.

Ни оригинальничанья, ни тщеславия, ни мстительности в характере не было. В отношении завистливости было обратное чувство — очень радовался чужому успеху и любил восхищаться другими.

Коллекционирования, бережливости не было, скорее был щедр. Лишь только один год стал как бы скупым, но потом это прошло.

Природу любил как искусство — не было интимности, часто описание природы брал со слов А.А. Вообще был городским человеком, но любил деревенскую жизнь, в ней он отдыхал. Животных очень любил, и животные его также любили — и птицы, и собаки, и кошки охотно шли к нему, легко приручал их к себе.

В области искусства любил и живопись, и скульптуру, и музыку. Одинаково хорошо относился ко всем видам искусства. Очень любил греческую скульптуру. Любил Рембрандта, Рубенса. Очень любил венецианцев за роскошь жизни и краски. Любил Ренуара, вообще французскую современную живопись.

Очень богато воспринимал жизнь. Часто представлял себе жизнь как сцену — казалось, что люди в разных масках играют на сцене. Изменение настроения особенно не зависело от живописи и скульптуры. Скорее воздействовали на него эмоционально музыка, театр и книга.

Отношение к семье. К первой семье было отношение исключительное. Из прежних бесед ясно, что А.В. был исключительным семьянином, был заботлив по отношению к А.А. и к сыну. Мог принимать участие в мелочах домашней жизни и в уходе за маленьким ребенком. Впоследствии отношения в семье были исключительно дружескими. Сына баловал, но относился к нему как к взрослому.

Отношение к людям. Очень не любил обывательского отношения в людях. Недоброжелательных людей не любил, любил ощущение победоносности. Любил людей веселых, радостных, глубоких, талантливых, дерзких и самоуверенных — они ему импонировали, не любил скромности, притушенности, слабости.

Был способен к интеллектуальной дружбе, она носила характер радостный, бодрый, но в дружбе не было эмоциональных корней — легко уходил от близких друзей, не оставалось ненависти, личной неприязни к людям, интимных друзей не было, кроме тех двух-трех женщин, которых он любил. Был общителен, но вместе с тем была черта известной замкнутости. В отношении к людям делал различия, некоторых неприятных людей мог не замечать вовсе — это бывало очень обидно для тех людей. В отношении к людям не было разницы на работе и в быту.

Прислушивался к мнению людей, которых глубоко уважал, считался с их мнением, но если человек был ему довольно безразличен, то он лишь внешне вежливо его выслушивал, но не принимал всерьез его мнения.

В оценке А.В. окружающими не было противоречащих мнений — все они были единодушны.

Первое впечатление было различное — если не был расположен, то мог произвести впечатление человека холодного, равнодушного, но если обстановка ему импонировала, то был приветлив и радостен.

В людях разбирался плохо, было очень много привходящих обстоятельств, благодаря чему воспринимал их иначе — скорее склонен был восхищаться людьми.

Особо не занимался подбором людей, как-то они отбирались сами, в комиссариате не было ни жульничества, ни хищения. Он охотно принимал услуги тех, кто ему их предлагал.

Из беседы восьмой.
17 апреля 1935 года

Волевая сфера

Решения принимал очень быстро. Если мечтал о том, что будет, накупал немедленно книг о том — например, куда собирался ехать. Старался осуществлять в жизни свои мечты, если не сейчас, то позднее. При принятии решения иногда колебался, но если решал — то делал это просто и последовательно. Был типа Фауста, а не Гамлета. Не подчинял себе других, но сам скорее подчинялся и быстро включался в данное дело. Не любил менять то, что у него решено. В политической жизни всегда очень мягко и тактично проводил свою линию. Очень охотно принимал возражения, обдумывал их и мог соглашаться, не было упрямства, был коллективист. Об этом, характеризуя А.В., говорили Горький и Владимир Ильич.

Подражать не любил, был очень оригинален.

В быту, в мелочах уступал очень легко и охотно, но в принципиальных вопросах был очень тверд. В действиях скорее принимала участие эмоция, чем воля, действия были окрашены страстью.

Был очень инициативен, особенно в умственном отношении. Был, как говорят, плохим администратором, но А.А. с этим не согласна, считает, что был администратором другого типа, чем обычно: считал, что работа должна быть радостной, что не нужно заковывать людей в рамки, он давал инициативу. А.В. не был, конечно, администратором в узком смысле, не входил в мелочи. Также и в быту не входил в мелочи. Если человек не подходил по работе — он его заменял другим, с ним работалось очень легко и хотелось работать. Умел проявлять в людях инициативность, творчество. Была известная настойчивость в проведении принятых решений.

Интеллектуальная сфера

Речь. Был прекрасным оратором, говорил очень образно, ярко. Славянизмов не было. Иностранными языками овладевал очень быстро.

Письмо. В стиле письма и устной речи было очень много общего. Был многословен. Большое количество образных сравнений, как будто наслаждался словом. В первый период не вел никаких дневников, мечтал написать историю своей жизни, в последнее время как бы для этого начал писать шифром от Р. Какие-то заметки. Стихи писать очень любил. Писал их много, в символическом духе.

Когда писал, делал подчеркивания, выписки, конспекты. В письменной речи было много образных выражений. В частных письмах был очень сжат, лаконичен, точен, не было расплывчатости.

Чтение. Читал очень много, целыми днями. Вообще всегда был занят. Читал много беллетристических произведений, философию, историю, историю культуры, искусства.

В беллетристике предпочитал драматические произведения, из драматургов любил Шекспира, из прозаиков Бальзака, Мопассана, Ромена Роллана. Очень не любил Достоевского, вообще не любил патологии; вероятно, Достоевский производил на него тяжелое впечатление. Любил А.Франса, говорил, что у них есть что-то общее. Любил Джека Лондона

Дантона не любил, недолюбливал Робеспьера, очень любил Марка Аврелия, Сократа, Платона. Считал очень умным Клемансо.

Внимание. Был очень наблюдателен, причем казалось, что он многого не видит, а вместе с тем обнаруживал внезапно знание окружающего. Внимание особенно сосредоточивалось на время работы. Рассеянность была, и очень сильная, причем в период сосредоточенного внимания как бы выключал внешний мир. Рассеян был так, что мог пойти в одно место и прийти в другое, мог забыть, зачем идет, и вернуться домой. Но чем больше он работал, тем меньше становилась его рассеянность, особенно в последние годы.

Мог замечать окружающие его мелочи и затем в очень юмористических тонах передавать это, но относился к ним абстрактно, не жил совершенно мелочами.

Сосредотачивался очень легко, и эта сосредоточенность длилась долго. Но он быстро переходил к другому виду работы, как только исчерпывал один вид.

Мог работать при любых условиях — изолированности не требовалось. Не любил лишь, чтобы во время работы его тормошили, отвлекали, это его раздражало.

При плохом самочувствии, при скверном настроении он мог работать, даже стремился к работе, и она ему удавалась, легко включался в работу. Во время отпуска работал всегда, но переключался с одной работы на другую. Безделье его утомляло, работал по 17–18 часов в сутки. Мог одновременно заниматься несколькими вещами.

Воображение. С ранних лет отличался богато развитым воображением. Очень рано и во все последующие периоды очень любил рассказывать сказки, фантазировать. В сказках было много элементов оригинальности, но все же в сюжете иногда проскальзывала уже известная нота, в том числе в сказках было заимствование сюжета. В детстве играл очень мало, но в играх с сыном был очень изобретателен: делал паяцев, строил кукольный театр, играл в различные игры, — все выходило очень естественно, как будто А.В. был сам большим ребенком. Мог изображать целый оркестр. Рассказывал сыну всякие сказки. Любил мечтать вместе с А.А., куда они поедут, старался мечты претворять в жизнь.

Память. Память была ассоциативная. Запоминал благодаря ассоциациям. Даты исторических событий помнил хорошо. События, и ближайшие, и отдаленные, помнил одинаково хорошо — все было свежо в памяти.

Одинаково хорошая была память и на отвлеченные, и на конкретные вещи, иногда мог прекрасно запоминать пустяки.

Стихи чаще читал по записанному, запоминал их не очень хорошо, цитаты не всегда приводил на память, часто читал.

В последние 10 лет стал больше записывать, что он должен сделать, но это скорее шло от организованности, а не от ослабления памяти. Разницы в запоминании между эмоционально окрашенной и обычной не было.

Из беседы девятой.
20 апреля 1935 года

Интеллектуальная сфера

Объем знаний. Обладал колоссальным запасом знаний, прекрасно в них ориентировался, обобщал эти знания. Основное, что его привлекало, — литература, искусство, философия. Точные науки — математика — не привлекали его совершенно. В шахматы тем не менее играть любил, но играл неважно. Ограничить круг его интересов было бы очень трудно.

Мог иногда в силу своего увлечения делать поспешные выводы, но в конечном итоге был очень критичен. Мог схватывать на лету мысль, расширить горизонт и начать развивать эту мысль. Огромное влияние крупного культурного наследства сказывалось на его мыслях, но в основном его произведения были оригинальными. Формы оригинальной не придумывал, как бы ни интересовался этим. Не было склонности создавать свои схемы, классификации. Было по преимуществу абстрактное мышление, но он его снабжал большим количеством образных сравнений, которые делали его понятным.

Обдумывал свою работу заранее очень тщательно. Лишь все обдумав, писал. Сначала создавал идею вещи и лишь затем облекал ее эмоциями и живой тканью.

Под влиянием новых фактов, при ошибках соглашался с тем, что его положение неверно, и менял его. Основную проблемную мысль мог менять по форме, но по сути она не менялась. Иногда мог говорить о том, что сам считал еще не современным, считал некоторые мысли преждевременными для масс. Внутренне никогда ни от чего не отказывался, но диалектически умел перестраиваться. Всегда был сам по себе.

Был очень логичен и последователен, но вместе с тем его можно сравнить с живописью, а не со скульптурой, был несколько распространяющимся вширь. Была большая чувствительность и ранимость нервной системы. Очень рано старался вытеснить неприятное. Мыслил всегда конкретными образами, в абстрактных вещах также давал конкретные образы. Анализировал окружающие явления и вещи прекрасно. Был наблюдателен, но привносил много из литературы. В конкретной жизни многого не понимал, был как ребенок. Конкретное его не привлекало. Был наблюдателен в большом диапазоне, но в маленьком масштабе не был наблюдателен.

Мыслил на основе внутренней закономерности, а не на основе формальных признаков. Гипотезы, теории любил строить в поэтическом плане: научные гипотезы были несовременны, сильно проникнуты вопросами искусства, он их не выставлял напоказ. Теория этики и эстетики была его собственная, а не заимствованная. Практические выводы умел делать на своих абстрактных теоретических рассуждениях. В нем была какая-то центральная идея, и для нее он подбирал материал всю последующую жизнь. Некоторое время был примиренцем, это шло от внешней культуры. Очень быстро отошел от этого, так как в этом была суть. Прекрасно умел отделять существенное, главное, умел поставить все на свое место, отбросить второстепенное.

На заседании сидел спокойно, слушал, как бы соглашался, а в результате давал резолюцию из всего сказанного, глубоко продуманную, с большим налетом собственного. Мог в немногих словах передавать суть книги, происшедшего, так мог рассказать целые философские системы. Прекрасно мог выделять центральную идею, фигуру в произведении.

В новой области ориентировался очень быстро, моментально схватывал суть. В сложной ситуации также ориентировался очень быстро, никогда не терялся в ней.

Спорить любил и в порядке собеседования, и в дискуссиях публичных. Логически старался доказывать противнику свою точку зрения, но вместе с тем был полемистом. Иногда в докладах сознательно допускал слабые места, с тем чтобы потом обрушиться на противника. Был быстр в ответах. Очень эластичный, быстрый, сильный ум. В выводах был прост, решения были стройные, продуманные. Не был расплывчатым человеком.

Любил афоризмы, парадоксы. Удачные афоризмы любил приводить и сам придумывал их.