Интересен современник

Три сборника стихов вышли в 2023–2024 годах и подарены мне знакомыми поэтами. У всех есть изданные книги и, конечно, в будущем выйдут новые. Но эти ценны тем, что показывают очередной этап творческого пути каждого, отражающий также и состояние внутреннего мира автора, — временной срез, хранящий нюансы и детали, которые потом будут стерты иными веяниями или, при составлении, например, избранного, уйдут с отсеянными стихами, подчиняясь определенным приоритетам.

Поэты смотрят на мир разными глазами, из разных обстоятельств, с разным настроением, у каждого индивидуальный взгляд на действительность, своя реакция на происходящее. Кто-то смотрит в прошлое, проникая в его события, извлекая уроки, заново оценивая его значение. Кто-то смотрит прямо в глаза настоящему, стойко выдерживая давление реальности, какая бы она ни была. А кто-то смотрит в себя, исследуя порывы души, откликающейся на прошлое и настоящее, загадывающей будущее.

Три поэта передо мной, они разные, но их объединяет единство места и времени. Все — наши современники, все живут в Москве и пишут сегодня.

Взгляд в прошлое

«Такое предавать никак нельзя»

Мраморнов О.Б. Штрихи местности: Стихотворения. Ростов-на-Дону: Мини Тайп, 2024. 108 с.

Небольшой сборник, с ладонь, а как много в нем грусти. Подняты темы родины, исторических корней, осмысляются войны, проносящиеся по донским просторам. Главная тема — прошлое, печаль об ушедшем, о близких, о некогда процветавших станицах, о былых победах донского казачества, уходящих из памяти потомков. В книге два раздела: «От мира до войны» и «Восьмистишия». Автор высказывается и рифмованным стихом, и верлибром.

Сразу обращает на себя внимание слово «местность», которое поначалу привычно связывается в сознании с научными аналитическими исследованиями, с географией и природными особенностями — рельефом, ландшафтом, водными объектами, растительностью. Но по мере знакомства со стихами становится ясно, что автор таким названием закрепляет прорисованные им черты родной земли, к которым обращено сердце: дороги и тропы, холмы и долины, речки и заросли.

Выбор слова «местность» совсем не случаен. «Лиц теперь не узнать, но местность не изменилась», — говорит поэт в первом же стихотворении, а в следующем продолжает: «Как воспитанник местности, сызмала / я перед ней в неоплатном долгу...» На всем протяжении книги разворачивается драматическое действие: поэт детально восстанавливает картину, восполняя и уточняя ее свойственными ей штрихами, а следом любовно размещает на выполненной им достоверной декорации образы прошлого, дальнего и близкого: фигуры героических личностей, казачество, историю семьи, свое детство, отца и мать, брата.

По мере прочтения начинаешь соглашаться с тем, что название книги полностью соответствует содержанию. Описание природных и ландшафтных особенностей осуществляется не общими словами, а конкретными названиями пород деревьев, видов птиц и животных, особенностей земли, на которой все живет и произрастает. Описание столь точное, что если провести эксперимент и представить стихи специалистам, не поименовав реки и станицы, то уже по одному описанию природы они поймут, о какой географической зоне России идет речь. «Раины высоки, / Их листья говорливы, / Под ними казаки / Справляли именины / Своих глухих годин...» Или: «Татарник рослый из-под снега кажет / Кустистый стебель свой...» Или: «Травы сорные мне надоели, / Лебеда, молочай и пырей...» Такие же ботанически точные названия и в других стихах, одновременно показывающих контраст между былинкой и бескрайностью земли, раскрывающейся взгляду.

Я буду донником, я буду девясилом,

........................................................................

но в отблесках огней, в сверканье
                                              грозных туч,

в стихии побывав былинкою
                                               бессильной,

я видел со степи, что Бог, как встарь,
                                                        могуч...

Пейзажные зарисовки в стихах Олега Мраморнова, зримый простор донских степей невольно отсылают к повести Леонида Бородина «Царица смуты» (1998). Скорбный путь Марины Мнишек, пытающейся удержаться во власти, опираясь на верных ей казаков, пролегает по донским степям. Они представляются ей краем земли, а люди, там живущие, — дикарями. Бородин описывает Россию глазами иностранки, постепенно постигающей, где оказалась, чем собиралась повелевать: «...одну тайну русинской души отгадала вовремя: для них, по польскому пониманию дикарей и вероотступников, что Великая Польша, что Великий Рим — все едино шелуха мирская, что известна им такая цена себе, каковую прочие народы и вообразить не сумеют». И дальше: «...тут и кончилась Земля как обитель человеческая, и открылось обиталище духов бестелесных, человеческому сознанию не сопричастных, к вторжению человека в их владения равнодушных. Все вокруг мнится сотворенным их произволом на попрание Божьего замысла о тверди земной. <...> ...завал дерев неохватных, с корнем вырванных, нагроможденных друг на друга в таком хаосе, что случаю его приписать невозможно, но только силе некой, для которой сотворение хаоса есть и нужда, и забава...»

Могущественные природные стихии в стихах Мраморнова — грозы, стужи, жара сами собой расширяют пространство, чтобы достичь искомого размаха. Земля, небо над ней представляются бескрайними:

А Сеятель все сеет, сеет дни.

Они проходят по-над Доном зимним,

несут снега, туманы, вешним ливнем сметут бурьян.

Времена года, наступающие в свой черед, обретают звериную стать: «Словно раненый зверь обессилев, / приподнял свои веки январь...» И снова возникает аллюзия на повесть Леонида Бородина: «Москва и все то, что известно Европе, — пусть только голова льва, или медведя, или другого какого чудовища полусонного, а туловище его необъятное Европе и невидимо вовсе...»

В ряду стихов сборника, преимущественно грустных и меланхоличных, встречаются порой и слова примирения с неизбежным, слова о том, что ушедшее — состоявшийся факт, и хотя оно прошло, но ведь оно было, и было великим, прекрасным. Находятся и слова тихой радости: «Брат, прими от меня скудные эти строфы. / Главное мы успели сказать друг другу...» В стихотворении о стрижах внезапный порыв к внутреннему раскрепощению, обретению легкости: «...Чтоб вместе с вами я, стряхнув налет недужный, / почувствовал восторг от жизни на лету». Но доминирующей нотой сборника остаются донская степь, донские дали, на верность которым присягает поэт в своих стихах.

...Поднялся в степь: полынь, ковыль,
                                                       колючки,

и вдоль дорог татарника кусты...

Что травы? Ведь не к ним мы
                                         возвращались —

к самим себе, к своей пустынной
                                                               доле,

к могилкам, к простоте,
                                      к воспоминаньям,

к тому, что невзыскательно, смиренно,

что радостно довольствуется малым

и смотрит широко на белый свет.

Такое предавать никак нельзя.

Взгляд в настоящее

«Мы остаемся самими собой»

Иванов Г.В., Кирюшин В.Ф. Нашим: Стихотворения. М.: Российский писатель, 2023. 96 с.

Разговор о стихах Виктора Кирюшина, вошедших в эту книгу, необходимо предварить пояснением, почему критик не затрагивал своим разбором стихи уважаемого Геннадия Иванова, вместе с соавтором побывавшего в зоне военных действий. Получая в подарок поэтический сборник, считаю обязательным прочесть его и поделиться своим мнением с его автором. Книга, полученная в дар, — своеобразный акт доверия будущему читателю. Пусть не всегда удается написать полноценную рецензию, опубликовать ее, но дать знать автору о прочитанных стихах — естественный акт вежливости. В настоящем материале речь идет о поэзии лично знакомых мне поэтов. Исходя из этого условия, ограничиваюсь в книге «Нашим» разбором только раздела Виктора Кирюшина.

Стихи на военную тему трудно оценивать, слишком много за ними стоит горя и испытаний. Да и писать стихи по требованию времени необычайно сложно. Вызывает уважение то, как достойно справился с этой задачей Виктор Кирюшин, подаривший мне летом 2023 года книгу, которая представляет собой итог поездки творческой бригады Союза писателей России в ЛНР и включает в себя впечатления от встреч с бойцами. Предваряя свой раздел сборника, автор говорит: «Мы читали им стихи. Пока добирались, мучили сомнения: да нужны ли там сейчас стихи? Оказалось: нужны! Только читать просили не о войне, а о любви, о детях, родном доме, родителях. Стихи о войне, о нынешних наших защитниках, пришли уже позже. В книге есть и те и другие».

Военные стихи раздела «Жизнь опять сильнее смерти» являются естественным продолжением стихов довоенных, расположенных в разделе «Родины свет». Тон стихов на военную тему спокойный, не пафосный, в чем их огромное преимущество перед множеством аналогичных произведений, фактически представляющих собой лозунги. Поэзия и политика — две вещи несовместные.

Даже говоря о войне, поэт говорит о мире. Но о мире, переживающем потрясения, о противоборствующих в нем силах — добре и зле — и еще о внутреннем мире Богатыря, стоящего на перепутье дорог и выбирающего ту, где он встретит Смерть, чтобы расправиться с ней. Сразу приходит на память фраза из автобиографической книги знаменитого золотопромышленника, начинавшего жизненный путь на флоте в годы Великой Отечественной войны, позже осужденного, многое узнавшего о зле и добре Вадима Туманова («Все потерять — и вновь начать с мечты...», 2017). Возможно, его мысли строятся на другом опыте, но вывод один: «...почти во всех колымских лагерях встречались <...> священнослужители... <...> Но при виде в лагере этих смиренных, кротких, всепрощающих людей, которых язык не поворачивается назвать несчастными, я почему-то каждый раз укрепляюсь в надежде, что зло обязательно будет побеждено добром».

Среди стихов Виктора Кирюшина на военную тему есть датируемые 2015–2016 годами, относящиеся к самому началу военных действий на Донбассе, есть и новые, 2023 года. Вот одно из них:

Под Луганском

Март. Еще далеко до прополки,

Но старушка идет по меже

И в ведро собирает осколки —

Вон их сколько набралось уже!

Здесь недавно бои грохотали,

Всюду черные меты войны.

На зазубренном ржавом металле

Иноземные знаки видны.

Все ты стерпишь, землица сырая,

Как и эта вот старая мать...

Дом разрушен,

Ютится в сарае

И готовится грядки копать.

Уже в самой рифмовке прополки и осколков, столь невозможной для стихов мирного времени и столь естественной для тех, которые повествуют о местах, охваченных войной, — жестокая правда.

Названия стихов раздела «Жизнь опять сильнее смерти» выстраиваются в рассказ о встречах и судьбах. «Пристрелянная лесополоса...». «Боец»: ...И он сказал как на духу: / “Бывает жутко”. / Вдруг по лицу скользнула тень. Шутить пытался... / И я уехал в тот же день, / А он остался». «Разговор»: «Детские наивные рисунки, / Как иконы, в каждом блиндаже». «В госпитале», «Позывные», «Эсэмэска», «Красота»: «Скажи, куда ползешь, / Трудяга муравей, / По гильзе золотой на краешке траншеи?» «Лес на линии фронта»: «От крови здесь весна красна, / Неведом ей покой. / Качает старая сосна / Простреленной рукой». «Донбасс»: «Бьет миномет, / И кукует кукушка. / Дни или годы / Считает она?» «Песня о друге»...

Когда в очередной раз громадные массы людей встают лицом к лицу на ЛБС, неизбежно возникает и требует ответа вечный вопрос о русской идее, о судьбе и миссии России. Более чем столетие назад Николай Бердяев в книге «Судьба России» высказался с тревогой: «Я думал, что мир приближается путем страшных жертв и страданий к решению всемирно-исторической проблемы Востока и Запада и что России выпадет в этом решении центральная роль». И вот по прошествии века все повторяется, нас мучают те же вопросы. Но в стихотворении «Весы» поэт уже не спрашивает, а утверждает:

Ах Россия, ветрено и сиро

В рощах золотых на небеси...

Пробил час,

И снова судьбы мира

На твои положены весы.

За разделом военных стихов следует «мирный» с названием «Родины свет», со стихами, о которых просили бойцы: о любви, о детях, родном доме, родителях. Здесь перекличка с книгой Олега Мраморнова, о которой говорилось выше, а впрочем, перекличка со всеми, кто с любовью говорит о родине. В книгу включены стихи разных лет, в них картины родных мест — Брянщины, воспоминания о близких людях, о дорогих встречах. Начинается раздел стихотворением «Мы остаемся», которое утверждает основополагающую истину, точно указывающую на причину, почему мы хотим оставаться в России, невзирая на многие трудности и неудобства, то есть причину, которая с позиции иноземцев иррациональна по своей сути. Здесь поэтом тонко использована разница между понятиями «остаемся» и «остаемся самими собой».

...Мы остаемся,

Где веси и хляби,

В нужды и беды уйдя с головой,

Под нескончаемый

Жалостно-бабий

Русской метели космический вой.

Что же нас держит?

Вопрос без ответа...

Просто в душе понимает любой:

Только на этом вот краешке света

Мы остаемся самими собой.

В сочетании с преобладающей темой природы, с реками и грибами, у Виктора Кирюшина проявляется традиционно русская песенность, когда стихотворение начинается с какой-то строки и постепенно в итоге приходит к ней же, создавая своеобразную окантовку сказанному.

И если опять же последовательно привести названия стихотворений, они, как кусочки смальты, выложат образ родины.

«Родители»: «Войду, как в молодость свою, / В зеленый дом с крыльцом. / В том полупризрачном краю / Живые мать с отцом». «Герань»: «И все же рай не за горами, / Как нам порою говорят, / А там, где мамины герани / На подоконниках горят». «Звезд ледяных над городом кочевье...»: «...И красота / Подобная молитве...» «Оттепель»: «...Встречи на миг — остальное разлука. <...> Необъяснимо такое тепло. / Необъяснимее только надежда». «Сечет по стеклам темная вода...». «На Медведице»: «Графика дождем промытых линий: / Темный бор, / Холодная река. / Тихо тлеют свечки белых лилий / В заводях, где дремлют облака». «В гостях». «Осеннее окно». «Все это длилось только миг...». «Вслед за омутом — мели...» — в этом стихотворении удивительно искажается масштаб: солнце садится за куст — не за лес, не за гору, а за куст, как заяц. «Давно забытая отрада...»: «И очарованная память / Уже дороже новых встреч». «Все в душе отзовется...»: «И безмолвие туч, / Что плывут голова к голове», — неожиданное наблюдение, — как говорил Александр Родченко, адепт фотографии нового видения: надо взглянуть на предмет в непривычном ракурсе. «Небеса набухшей парусиною...»: «Тянут лето красное на дно. /Залетело перышко гусиное / В полуотворенное окно».

Закончить рассказ о стихах Виктора Кирюшина в книге «Нашим» хочется словами его стихотворения «Соловей», небольшого, но во всей полноте отражающего таинственные метаморфозы, постоянно происходящие в России с понятиями «большое» и «малое», «броское» и «скромное», «важное» и «незначительное»...

Соловей

Сколько их под этой звездной сферой —

То правее трели, то левей...

Говорят, он маленький

И серый,

В зарослях поющий соловей.

В темноте почти бессильно зренье,

Но глубок и осязаем звук.

Ни к чему цветное оперенье

Этой песне воли и разлук.

Ничего не знаю совершенней.

Слушаю — живую воду пью!

Никаких особых украшений

Русскому не надо соловью.

Взгляд в себя

«Море-море, откуда ты родом?»

Наташа Кинугава. Нетвердый переплёт: Сборник стихотворений. М.: Наша молодежь, 2024. 64 с.

За вопросом обычно следует ответ. Бывают вопросы без ответов, однако не бывает ответов без вопросов.

Нередко даже от образованного человека можно услышать: «Я не люблю поэзию, я ее не понимаю». А тот ли это путь для восприятия стихов — понимание? На стихотворение можно откликнуться двумя способами — умом, то есть понять, что хотел сказать поэт, и чувствами, то есть отреагировать стихийно, непроизвольно. А вообще-то должна ли поэзия быть понятной? Должна ли вообще нам что-то поэзия? Или, наоборот, мы ей что-то должны? Наверное, все-таки мы...

Вот поэт написал стихотворение. Легкое, летучее. Он знает, откуда оно взялось. Знает, в какую глубину тянется корень. Он все про него знает. Но читатель постигает только то, что предоставлено ему автором как творческий итог. Стихотворение — своеобразный диалог поэта с читателем. Выстраивая свои строки, поэт создает механизм, способный пробудить в читателе те же чувства, что испытал он сам, под воздействием которых написал стихотворение.

В восприятии поэзии главное — эмоциональный отклик. В этом суть поэтического произведения. Как это делается? Загадка. Посредством каких связей читатель получает нужный импульс? Вопрос. Ясно одно: стихи имеют право быть непонятными. Однако ровно до того предела, где, невзирая на непонятность, остается возможность эмоционального отклика. Но и читатель имеет право стихи не понять и не откликнуться. Иногда это зависит от самого читателя, его невосприимчивости, малой подготовленности. Иногда — от поэтического произведения, где недосказанность и многозначительность препятствуют пониманию. Ну, как если бы стихотворение было написано на неизвестном языке.

Сборник «Нетвердый переплёт» имеет три раздела: «Утренняя звезда», «Кажись...», «Коралловый август», в них представлены стихи, написанные в 2022–2024 годах. Название книги говорит само за себя: ее вместительность не связана с жесткими границами объема. В отборе стихов, в их характере присутствует свобода. Иллюстрации выполнены самим автором и с той же живописной непринужденностью.

Раздел «Утренняя звезда», наиболее объемный, содержит преимущественно рифмованные стихи. Два других сформированы краткими стихотворными сентенциями на самые разные темы. Это своеобразные наблюдения с выводами, которые сделаны для себя: так-так, запомним на будущее. Или: так-так, на самом-то деле все по-другому.

* * *

Ничего не купили.

Куда же делись деньги?

Ничего и не сделали.

Куда же делось время?

Ничего, ничего...

Куда же, куда же...

Вот такие мы птицы...

А все туда же!

* * *

Доверие к слову бесспорно — ответ,

когда засмеется звезда,

и спросишь, люблю ли:

— Конечно же нет!

И все же конечно же да!

Можно отметить общий философский настрой. То серьезно, то шутливо ставятся сложные вопросы, на которые то даются ответы, то нет.

Поэт настойчиво приглашает читателя к диалогу, к совместным раздумьям. Но, выступая в данной статье в качестве читателя, критик вынужден со смущением признать, что многие стихи или их отдельные строки остались им не поняты настолько, что не вызвали отклик. Причинами могут быть несовпадения автора и критика в понимании основ поэтической кухни, в выборе приоритетов, на которые каждый ориентируется в творчестве, различия в путях достижения выразительности, различия в критериях восприятия. И все же критик, открывший новую книгу, призван сказать о ней, что он думает, даже если его мнение разойдется не только с мнением автора, но и с мнением других критиков и читателей.

Какую, однако, ответственность взял на себя автор с литературным именем Наташа Кинугава. Так при крещении человек вместе с обетом берет на себя новое имя, укрепляет им мирскую силу, чтобы нести свой крест. Литературное имя — крещение в литературе, взятый перед ней обет. А если заглянуть в географию, то Кинугава-Онсэн — курорт с горячими источниками, находится в Японии. Место названо в честь протекающей здесь реки Кинугава («кину» — дракон, «гава» — река). По изгибистой форме река, бегущая в горах, похожа на дракона и неизбежно проявляет его свойства. Сила и ярость, мощь и энергия, кипение и стремление. Автор, берущий себе такое имя, наследует стихиям.

Действительно, стихи сборника заряжены ощущением скорости, порывистости, даже ураганности. В них есть взрывной задор, вихревое веселье. Везде чувствуется присутствие автора, парадоксально мыслящего, имеющего острый взгляд наблюдателя и чувство юмора. И в то же время во многих стихах ощущается обрывочность, недосказанность, какой-то смутный намек. Если будут даны наводящие вопросы, подталкивающие к верному ходу мыслей, намек будет разгадан читателем, связность восприятия не нарушится. В противном случае непонимание превращается в непреодолимое препятствие.

К примеру, в двойном стихотворении «Морская» можно увидеть оба варианта неясностей: художественный, когда неясность устраняется по ходу дела, и разрушительный, вызывающий вопрос: что имеется в виду?

                                1

Бархатистые камушки греют бока —

Напускают на них свою тень облака,

Но потом все равно отплывают,

А когда возвратятся, не знают...

Бледно-синие волны шуршат на бегу,

Мы их ждем, возвышаемся на берегу...

Разливается солнышко медом...

Море-море, откуда ты родом?

           2

Если из моря

вытащить душу,

Что она будет

делать на суше?

Чем ей питаться?

Кого ей кормить?

Только — морскую

удерживать нить!

В первой части хороши «бархатистые камушки», которые греют бока. Чьи бока, свои или отдыхающих людей? Здесь пауза обдумывания некоторой своей вариабельностью не нарушает понимания. Далее облака оказываются разумными существами, которые планируют возвращение, но пока не могут точно определить когда. Снова краткая пауза осмысления. Она сознательно запланирована автором, поэтому заканчивается задумчивым отточием. Вот «бледно-синие волны». Цвет указан так точно, что становится ясно: поэт рисует какие-то конкретные волны. Подсказка: единственные доминанты на берегу — люди. В итоге отчетливо видим плоский балтийский берег, мелкое дно, по которому, шурша камушками, прокатываются бледно-голубые волны. Солнце разливается медом. Прохладное вязкое солнце имеет не температурную, а лишь вкусовую характеристику. Все осязаемо, противоречий нет. Ткань стиха играет, натягивается, но не рвется.

А вот вторая часть совершенно другая. Уже не описательная, а исследовательская, где все строки — сплошные загадки. Что собой представляет «душа моря»? В чем выражается действие «морскую удерживать нить»? И вообще, что такое морская нить? Что будет с морем, которое останется бездушным? Станет Мертвым морем? Почему душа должна питаться, тем более кого-то кормить? Чем? Кого? Пауза обдумывания опасно затягивается. С каждым вопросом погружение в пучину непонимания все глубже. Посторонние размышления грубым вмешательством разрушают ткань стихотворения. И это не единственный в сборнике пример такого рода.

Но если книга вызывает столько сложных вопросов, подталкивает к их осмыслению — она не забудется, оставит в душе и в памяти след. Ведь ее стихи — живые существа, желающие жить по своим законам. Они до того свободолюбивы и капризны, что автор едва может остановить и причесать их. А читатель, который пропускает без отклика непонятные стихи, даже если их немало, все равно получает сильнейший заряд позитивной энергии от общего стремительного и фантазийного характера сборника.

Известно, что художник ставит на холсте свою подпись как утверждение, имеющее смысл: лучше не могу! Если в книге «Нетвердый переплёт» все стихи выношены и закончены, то совершенно ясно, что их внешняя непонятность и незаконченность — непременное условие, авторское лицо. Поэт настаивает именно на таком видении окружающего мира и именно на таком воплощении его образов. Это не только его право, но и его поэтическая правда, которая покоряет, невзирая ни на что.