На презентации новой книги «После войны» Алексея Шорохова, как и в статьях, телепередачах о нем, интервью с ним, часто звучало слово «герой». Действительно, писатель, еще в начале 2000-х признанный «лидером в своем поколении» (Юрий Поляков), «одним из лидеров современной русской литературы» (Владимир Бондаренко), уже вкусивший славы, уходит добровольцем на СВО, участвует в жесточайших боях под Бахмутом...

Но возможно, само слово «герой» в устах следящих, пусть даже очень внимательно, за фронтовыми новостями по телевизору, — иное слово. Хотя те же пять букв, но «человек оттуда» — то есть поэт, писатель Шорохов спокойно и уже привычно возвращает «людям отсюда» сей эпитет: «Я не герой. Побывав там — я увидел настоящих героев». Читавшие интервью с ним, лично беседовавшие знают эту фразу, почти рефрен Алексея. То есть даже уход на фронт СВО добровольцем, орден, боевые награды, ранение, даже самое искреннее восхищение московских друзей-знакомых не могут сбить его шкалу геройства, вынесенную оттуда.

Однако нельзя же нам, зафиксировав эти разные шкалы, разницу значений слов, успокоиться: «Ну, у них там все по-другому...» — и утешиться чем-то вроде перефразированного Киплинга: «Да-а. Фронт есть фронт, а тыл есть тыл, и вместе им не сойтись...»

Должны сойтись! Ведь мы все же... один народ, должны прийти к общему пониманию произошедшего со страной. Если не хотим нового раскола, конфликта, обязаны честно поговорить защитники и защищаемые.

Книга Алексея Шорохова «После войны» и есть первое серьезное слово в этом общероссийском разговоре.

Недавно получил письмо Веры Климкович. Известная актриса, поэт — песни на ее стихи исполняли Иосиф Кобзон, Академический ансамбль войск нацгвардии России и много кто еще, — ныне она неутомимый «ангел Донбасса и всея нашей линии СВО». Строки, прочитанные Верой, слушались как живой рассказ о Бахмутском бое, где был ранен Алексей Шорохов:

«К тому лирическому, но оказавшемуся вполне точным репортажу Веры: “Все затихло, осела пыль — ты был ранен, прикрыл глаза”, — на презентации добавился и другой репортаж — видео. Эффект поистине потрясающий: съемка украинского дрона мгновений именно того бомбового удара, накрывшего дом, где засели Шорохов и бойцы отряда “Вихрь”. Интернет сегодня перебрасывает по миру сотни подобных видеороликов, снятых нами или врагом. Самая задокументированная из войн. Но каково — только попробуйте вообразить! — вновь и вновь видеть на экране видеоповторы: те кадры, снятые вражеским дроном, включены в телепередачу о Шорохове! Каково видеть тот дом, “свое окно” за миг до взрыва! И потом клубы огня, дыма, пыли! Но Алексей, глядя с нами на экран, лишь кратко комментирует: “Планирующая бомба была американская...”

И еще деталь, мощно разрезающая привычные клише обыденных представлений: “Помню только, что врач, вывозивший нас, отстреливался из автомата”...»

А первая присланная оценка Веры Климкович гласила: «Мое ощущение как от прозы, так и от стихов Алексея Шорохова формулируется в двух фразах: знак качества и правда — правда сердца. Я точно знаю, что любую его книгу я могу не задумываясь рекомендовать к прочтению. Особенно молодежи, среди которой попадаются интересующиеся литературой люди».

Сразу отметив перекочевавшие из предыдущей книги Алексея Алексеевича «Бранная слава» рассказы «Балканская осень», «По ту сторону глины», «Петручио», «Жираф» (этот перекочевал даже и на обложку новой, потеснив портрет автора), я схватился за «Первый пленный». Некое... «троерассказие», три связанных сюжета о судьбе уже настоящего, по шороховской шкале героя, позывной Спартак (бывший болельщик клуба). Двадцать страниц на все: ошибочный плен подвыпившего Спартака, последующая его «школа жизни», уроки от Колуна (позывной). Но если московский парень Спартак большинству хорошо знаком, может даже сойти за «типичного», то о таких, как Колун, вы можете только догадываться. И заочно представлять: «Да, есть и такие, точно». Кто-то же прошел в ЧВК «Вагнер» пол-Африки, вынес на плечах все, что в теленовостях называлось «Бои за Артемовск-Бахмут»? Кто-то же участвовал в походе Пригожина на Москву летом 2023-го? Какая это была «жуть и жесть» — там, там и там, еще можно догадаться, но представить ярко, рельефно своего соотечественника, совершенно нового типа, выросшего на этих неведомых дорогах... Уяснить себе его мотивы, образ мысли, стиль жизни, веру (у Колуна — дохристианское язычество, культ Валгаллы, «родноверие») — это надо не один день послужить с ним бок о бок, повоевать или... прочитать книгу Алексея Шорохова.

Кинбурнская коса, где проходило одно из знаменитых сражений Александра Васильевича Суворова, из всей тысячекилометровой линии боевого соприкосновения участок особо интересный писателю Шорохову. И герои рассказа «Жираф» — ближайшие соседи героев «Первого пленного». Неподалеку, из разбитого артиллерией зоопарка, сбежал жираф, прибился к стаду таких же одичавших лошадей и скакал с ними по степям Новороссии. Хотя если замечали в докфильмах о природе — жирафы не скачут, а буквально плывут. Наблюдали это и бойцы: «Казалось, он плыл. Будто коричневый парус с накинутой сеткой оснастки колыхало сухим, жарким ветром, невесть как добравшимся сюда из саванны». Бойцы на Кинбурнской косе успели приметить особо красивые, женские глаза и ресницы жирафа.

И новый санинструктор Лиля «поначалу выглядела диковинным животным. Длинные, загнутые кверху ресницы и нескладная высокая фигура определили (ее) позывной».

А плотно ставшая на полку «Русская литература XXI века» книга Шорохова будет неизбежно замыкать, искрить параллелями, аллюзиями. Вряд ли он желал такого эффекта, но мне на этом фрагменте знаменитого уже рассказа вспомнился ученик Суворова, умудренный Михайла Ларионыч Кутузов, склонившийся над плачущей кавалерист-девицей: «Вы на войну помчались... чай, за любовником?» Тут Лиля-Жираф, как и Шура Азарова, могла бы гневно вскинуться: нет, на войну она помчалась не за любовником, но за любовью, будущей, а это разница великая.

Впрочем, и самые потенциально мелодраматические намеки не сбивают нить рассказа, суровые, трезвые размышления Седого (позывной командира добровольческого отряда, ветерана ГРУ): «Он, конечно, слышал, что в Чечне бандерлоги воевали на стороне дудаевцев, что в Южной Осетии тоже отметились в рядах саакашистов, даже в Сирии... “вагнеры” про хохлов рассказывали. Но только в Ливии, помогая войскам Хафтара в наступлении на Триполи, Седой сошелся с хохлами нос к носу. Даже удивительно, что во всех этих войнах, таких разных, где с джихадом, где с гей-парадом, хохлы никогда не воевали за — но всегда и неизменно против русских. Готовились...»

И после самого сурового боя у аэропорта Триполи с ротой украинских наемников («в эфире русский мат вперемешку с заполошной мовой») его группа «сумела вынести “трехсотых” и “двухсотых”: “вагнера” своих не бросают... отряхиваясь от побелки и бетонной пыли, ребята заметили, что голова у ГРУшника не отряхивается, так он и стал Седым».

Тут опять нечаянная, через 200 лет перекличка с героем «Гусарской баллады», а еще — «Войны и мира» и... басни Ивана Крылова со знаменитым кутузовским: «Ты сер, а я, приятель, сед».

Да, русская литература, она даже в жанре баллад и басен всегда выступала — Zа Родину. Как и гласит плакат на старинном, еще донаполеоновском, здании Союза писателей России (ныне Комсомольский проспект, д. 13).

Не претендуя, конечно, на всеобъемлющий разбор книги Алексея Шорохова, я остановлюсь лишь на одном фрагменте его послесловия. Точнее, эти гордые строки появляются не только на последних страницах «После войны», но и в других его статьях, книгах, беседах с ним:

«Мой родной дед Шорохов Флегонт Анфилович служил в лейб-гвардии Семеновском полку, в Царском Селе, охранял последнего русского государя и его семью. Увы, в момент Февральского переворота преданной государю гвардии в столице не оказалось: она была брошена на фронт, закрыть немецкий прорыв (подобной ошибки, кстати, не совершил наученный этим опытом Сталин). Поэтому произошло то, что произошло (а в 1905-м Москве хватило одного батальона семеновцев, чтобы разогнать всю “революцию”).

Дед вернулся домой с Георгием, фронтовым ранением и серебряной чаркой, подаренной государыней в дни, когда он лежал в дворцовом лазарете. Чарка, наполовину спиленная во время голода 30-х, до сих пор хранится в нашем роду — после канонизации царской семьи уже как святыня.

В Гражданской дед не участвовал, считая равно и красных, и белых разрушителями России...»

Из ответа Алексея Шорохова в одном из интервью:

«Я рос в атмосфере семейных преданий о Царском Cеле, цесаревиче, хватавшемся за карабин деда, когда дед стоял на часах, и многом другом. Но я не был, упаси бог, “диссидентом с фигой в кармане”, пионерил, ходил на линейки и субботники, гордился отцом — солдатом Второй мировой. Но также гордился и дедом — солдатом Первой мировой. И знал, что история моей Родины гораздо глубже и величественнее, чем история Советского Союза.

Мое поколение росло в атмосфере “ядерной истерии”: “Першинги” в Европе, “Письма мертвого человека” в кино, ядерная зима и ее ужас — в детском сознании и подсознании. Поэтому очень важен момент, когда испытал особую гордость за Советскую армию, увидев тяжелый ракетный крейсер “Москва” в Севастополе. И... понял (детским сознанием): ядерной войны не будет, не сунутся. Восхищение нашей армией и военной техникой с тех пор и на всю жизнь. И даже предательский 1993-й не смог этого отношения изменить, и первые неудачи в Чечне. Наоборот...»

Это «восхищение нашей армией», наверно, было опорой и в тяжелые его дни на СВО. И можно бы ему ограничиться лишь фронтовой «фактурой», но Шорохов, вызывая наверняка смущение, упрямо повторяет о неприятелях внутренних, о том, что «окончательная победа будет в Москве». Ну что тут и сказать? Судьба семеновца. В полный рост.