Илья Оганджанов. Человек ФИО

Мое знакомство с прозой поэта Ильи Оганджанова началось с двух рассказов — «По росе» и «Отец», опубликованных в январском номере журнала «Урал» за 2025 год. Неторопливое бессобытийное бытописание; лаконичные, но, казалось бы, необязательные детали; герои, выписанные выпукло одним-двумя штрихами, но вроде бы совершенно обыкновенные; образный язык, насыщенный колоритными метафорами, что свойственно прозе хороших поэтов, как правило, тонко чувствующих слово, — иначе говоря, все характерные для бессюжетной прозы атрибуты жанра вдруг завершала развязка в один-два предложения. Причем развязка настолько ошеломительная, что рассказы запомнились сразу: все незначительные детали стали обязательными, а характеры героев наполнились неожиданной глубиной. Главным же после прочтения рассказов Оганджанова оставалось ощущение, что автор глубоко сочувствует своим героям. Невольный ли то убийца своего сына, обыденно поведавший свою страшную историю в рассказе «По росе», либо мальчик, заливающийся на дороге слезами вслед равнодушно уезжающему на самосвале к другой семье отцу из одноименного рассказа «Отец». Без сочувствия к своим героям невозможно «зацепить» читателя. Поэтому книгу Ильи Оганджанова «Человек ФИО», вышедшую еще в 2020 году в издательстве «Алетейя», я взялся читать с интересом.

По сути, роман в рассказах «Человек ФИО» — ретроспективные воспоминания главного героя книги о конце восьмидесятых, начале и середине девяностых годов прошлого столетия и ориентирован в первую очередь на читателей под и за пятьдесят. Написана книга в жанре коротких рассказов-очерков или бытовых зарисовок из дневника писателя, которые были опубликованы в разные годы в «толстых» журналах и композиционно объединены в четыре цикла, в свою очередь связанных между собой фигурой рассказчика, которым чаще всего выступает безымянный ОН либо — реже — Вадим. Почти все партнерши главного героя также представлены в книге местоимениями второго или третьего лица: ОНА, ТЫ, ТЕБЕ, в соответствии с названием третьей части сборника — «От третьего лица». Подобная форма обобщения чем-то напоминает «Рождение» Алексея Варламова, где главные герои намеренно лишены имен.

Героями историй Оганджанова становятся люди разных профессий и занятий. Это и торговец жареными сосисками из «Беспроигрышной лотереи», и «безвестный обитатель газетных и журнальных полос», путешествующий на Соловки из «Дамбы», и солдат, едущий на побывку к матери, во «Встрече», и студент-практикант, абитуриент театрального училища, репетитор, музыкант, лавочник, бывший зэк, проститутка, бомж... Кем бы ни были герои Оганджанова, все они представители одной социальной группы — среднестатистические обыватели, пытающиеся приспособиться к обстоятельствам, в которых оказались. Характерной особенностью прозы Оганджанова является абсолютное погружение в то, о чем он пишет, будь то газетное дело, музыка, математика, тонкости автодела, жизнь в деревне и многое другое, и, как следствие, ощущение абсолютной достоверности его рассказов.

В каком-то смысле «Человек ФИО» это летопись эпохи 90-х со всеми ужасами того времени, когда хозяин мог избить и затолкать продавца в машину, чтобы увезти на расправу за воровство, или когда хулиганы могли безнаказанно изувечить до полусмерти бомжа, а уголовник — зарезать любовницу и ее ухажера, застав их в постели. Сюжетных коллизий в романе множество, как и рассказов, из которых роман соткан. Главный же герой повествования, инфантильный житель столицы в вечном поиске самого себя, — некая разновидность литературных персонажей, о которых в свое время написал Виктор Топоров в обзорной статье «Племянники Пелевина». Сравнивая их с героями Пелевина, Минаева, Чарльза Буковски и Брета Истона Эллиса, Топоров отмечает характерные особенности «основных героев нынешней прозы». Это «москвичи или, чаще, “новые москвичи” мужского пола и приблизительно 1970 года рождения; все они работали или работают в политическом пиаре и/или коммерческой рекламе, так сказать, копирайтерами; все вкусили плодов общества потребления, хотя не оценили их в полной мере; все поездили по свету... но нигде не зацепились... В каком-то смысле “это последнее поколение, которому в определенной мере привиты моральные качества строителей коммунизма”, и отложенное это поколение как-то на потом — отложено, да так и не востребовано. Отложено на все 90-е, да так и не востребовано в 2000-е».

Действительно, на первый взгляд все рассказы «Человека ФИО» объединяет некая созерцательность отстраненным героем происходящего, точнее, ничего не происходящего, как и бывает в бессобытийной жизни обывателя. Но это на первый взгляд, потому что стоит отступить, образно говоря, на пару шагов назад, будто перед полотном импрессиониста, и взгляду зрителя открывается вся картина, созданная из множества мазков и штришков, картина пестрая и в то же время страшная своей безнадежностью, как годы безвременья конца прошлого века. В этом и есть абсолютная правда рассказов Оганджанова — в них не происходит ничего невероятного, как не происходит ничего невероятного в реальной жизни обычного человека, где даже смерть или физиологические подробности, как всплывшие, как опята в горячей ванне, отмороженные пальцы бомжа, не влияют на общее впечатление от картины. Потому-то к середине повествования автор отходит от беллетристического приема «и вдруг» и пишет о том, как бывает в жизни на самом деле, то есть никак не бывает.

В связи с этим нужно сделать оговорку: Оганджанов, вне всякого сомнения, мастер сюжета. Это становится очевидным в первом же цикле сборника «Легко и беззаботно». Сначала возникает ложное ощущение, что Оганджанов искусственно добавляет невероятную развязку, чтобы оправдать множество виртуозных деталей бессюжетного изложения. Как, скажем, ежегодный поход на 23 февраля пьяненького отца в милицию «за высшей справедливостью», и его, казалось бы, неожиданная и вместе с тем закономерная смерть после одного из походов, привалившись спиной на снегу к постаменту: «Веки прикрыты, будто он дремал у телевизора за своим любимым “Клубом путешественников”». Или самоубийство подруги главного героя, изменявшей ему с «человеком средних лет среднего достатка» (пунктуация автора), «невинно» попросившей ухажера сесть за руль, чтобы намеренно свернуть на скорости в сосновую рощу. Или история деда, ветерана Великой Отечественной войны, покоящегося в Штатах, на «забытом Богом кладбище, похожем на захудалое ранчо», и история его жены, выжившей из ума бабки, которая «оканчивает дни в американском доме престарелых, ни слова не понимая по-английски: “Пусть лучше сами русский учат, союзнички”» из рассказа «Это несерьезно». Но художественное чутье подсказывает Оганджанову, что раз за разом предсказуемая «неожиданная» развязка придает материалу нарочитость, лишает рассказ достоверности, и требовательный читатель это почувствует. Поэтому писатель постепенно отходит от остросюжетной беллетристики, и рассказы следующих трех циклов приобретают очерковый характер с открытым окончанием, что позволяет дополнить материал смысловыми параллелями. Как, например, в рассказах «Дамба» и «О жизни и смерти, и еще — о любви», где смысл фразы из «Дамбы», когда расстаются мальчик и девочка, — «Рыба плеснула под сердцем, ушла на глубину» — становится понятен лишь в контексте развернутого пояснения из предыдущего рассказа: «Сердце никуда не стучится, оно бьется, бьется как рыба об лед и вдруг соскальзывает в полынью, замирая от счастья и страха — на миг, на мгновение, навсегда». Композиционно рассказы второй половины книги выстроены как воспоминания рассказчика о событии, отправной точкой сюжета микроэпизода которого становится вроде бы незначительная, но важная для рассказчика деталь.

Казалось бы, в подобной созерцательной манере можно писать о чем угодно, до бесконечности заплетать вензеля красивых словосочетаний, и лейтмотивом романа тогда могли бы стать слова главного героя книги: «Какая разница, о чем писать? Главное — найти такие особенные слова, прозрачные, как весенний воздух на рассвете... И тогда не придется ничего сочинять, и можно написать простую историю о жизни и смерти, и еще — о любви», где герои бы «жили легко и беззаботно и казалось бы, так будет всегда». И «каждую ночь одно и то же — пиво, чипсы, сигареты» — незамысловатая правда жизни невостребованного поколения, которому нет нужды искать себя.

Книга действительно написана сочным языком, написана писателем умным, с приметливым взглядом, писателем, который подмечает важные и неожиданные бытовые подробности и вносит в текст достоверные дополнения к характеру своих героев. Как, например, в предисловии к роману «невыносимо правильные круги» циркуля очень точно обозначают эмоциональный строй ребенка, воспринимающего геометрическую фигуру как символ устоявшейся правильной жизни, где все расписано на годы и все получают свое в назначенное время, так же как внук получит готовальню от деда к первому классу школы. (Эмоциональный строй, но не мысли ребенка — он еще слишком мал, чтобы облекать в словесную форму сложные понятия.) Или «зло вырезанные морщины» освободившегося уголовника, который «мог сидеть на корточках часами, похожий на кузнечика перед прыжком», в рассказе «Уроки житейской мудрости», совершивший свой смертоносный прыжок. Так же как и смысловые параллели в рассказе «О жизни и смерти, и еще — о любви», где автор выстраивает образный ряд взаимоотношений главного героя с женщиной, которая мучает своего партнера, как кот, «мускулистый хитрый негодяй», мучает мышь.

Цитировать Оганджанова можно бесконечно. Писатель наполняет и наполняет текст рассказами о церкви, о нерожденном ребенке, о детстве героя, о его родителях и непутевом брате, о драчливых близнецах, читающих Есенина, об истории, об одиночестве человека, о приметах эпохи — наших соотечественниках, выгнанных из Эстонии «как русских». Рассказывает, казалось бы, зачастую спекулируя физиологическими подробностями, как в случае с погибшей под колесами машины девушкой, погибшими в автоаварии пассажирами маршрутки или со скончавшейся от инсульта старушкой в рассказе «Спор». Но подробности эти оправданы тонкими дополнениями, как, скажем, сочувствие врача с «затравленным взглядом» смерти старушки в том же «Споре» или («Утешаем... да как утешить?!») монахини о женщине, потерявшей дочь, из «Годовых колец».

В какой-то момент у читателя наступает пресыщение, и он вдруг понимает, что имена, профессии, занятия как главного героя, так и второстепенных персонажей уже не имеют значения, так же как не имеют значения место и время, в которые автор поместил героев ушедшей эпохи. Потому что рассказ давно ведется о человеке ФИО самим человеком ФИО. «В моей кожаной тетради было немало таких же никчемных, где-то уже читанных образов, — пишет главный герой книги. — И порой казалось, что жизнь, и люди, и я сам существуем лишь для того, чтобы кто-нибудь нас описывал. Человек ФИО родился в стране, в году, проживает по адресу, рост, вес, цвет волос, размер обуви». И тогда становится очевидным основной подтекст повествования: маленький растерянный человек не умеет сопротивляться обстоятельствам, и, чтобы выжить, он должен принять свой удел... и все равно сопротивляться. В рассказах нет положительных и отрицательных героев. Каждый из персонажей в силу обстоятельств мог оказаться на месте другого, положительного или отрицательного. Оганджанов никого не оправдывает и никого не обвиняет. Он доступно, ёмко и интересно рассказывает о времени, свидетелем которого стал. Он жалеет тех, о ком пишет. В этом, помимо набора литературных приемов и богатой языковой палитры, главное достоинство книги «Человек ФИО» и в целом творчества Ильи Оганджанова.

Валерий Осинский

Единство разных: Рассказы выпускников ВЛК-2024

10 октября 2025 года в «Зале поэтов» Литературного института состоялась презентация сборника рассказов слушателей Высших литературных курсов выпуска 2024 года «Единство разных».

Началось все с выступления бывшего руководителя семинара ВЛК М.М. Попова. Он рассказал о своих впечатлениях от издания и о том, как много сил к изданию сборника приложил проректор по науке Литературного института С.Ф. Дмитренко.

После этого выступили все участники презентуемого издания, рассказали о своей работе над вошедшими в сборник рассказами. Состоялось подключение из Дании, где в настоящий момент находится одна из слушательниц семинара А.Сидорова. «Единство разных» — это, несомненно, удачный издательский опыт, но М.Попов посоветовал его участникам поскорее переходить к формату отдельных книг и не задерживаться на уровне коллективных изданий.

Это правильно из самых общих соображений — нехорошо всю жизнь жить в коммунальной квартире — и по существу. Не часто мне приходилось видеть в одном сборнике тексты настолько различных писателей. Причем не по уровню — все участники этого издания уже вполне состоявшиеся сочинители, — а по поэтике. Ольгу Чуносову ни за что не перепутаешь с Дмитрием Лушиным, а Татьяну Лунную-Ким с Надеждой Кожевниковой. Сразу же, по первым строчкам повествования, опознаются Бученков и Краснов. Хотя понятно, все они живут в одно время и действуют в одной, всем нам очень хорошо знакомой реальности.

Но какие-то общие признаки, как бы ни были различны эти писатели, у авторов сборника должны быть.

Какие же?

Во-первых, достаточно мало текстов, которые можно отнести к исповедальной манере.

Во-вторых, мода, владевшая нашей литературой, пожалуй, уже достаточно большое время, сошла, можно сказать, на нет.

Современный автор чаще всего реалист, чего, кстати, не скажешь о Надежде Кожевниковой. Выросло умение и желание описывать «другое». Это связано, с одной стороны, с падением градуса исповедальности, но и питается еще какими-то прозаическими источниками.

Надо сказать, что развитие современных, сейчас и здесь работающих писателей происходит в несколько более сложных условиях, чем развитие их предшественников. Достаточно посмотреть на полки нынешних книжных магазинов. Чего тут только нет: и фэнтези, и детективы, и бесчисленные биографии.

Соблазнов много, а собственный путь один. Пусть он будет счастливым.

Карл Проффер. Ключи к «Лолите»

У всякого более или менее известного и примечательного писателя есть как минимум две биографии. Одна — прижизненная. От полной неизвестности к великой славе или хотя бы небольшому успеху. Некоторым, правда, не достается и этого, и они умирают в безвестности и бедности.

Иногда их ждет посмертное воздаяние. Раскаяние современников: «Ах, проглядели!»

Жестокой справедливости ради следует заметить, что даже такого успеха достигают не все.

И в прижизненной биографии случается не только прямое поступательное движение наверх. Бывают и провалы, и отходы в тень.

Кстати, и посмертная слава тоже нестатична и неоднородна, и тут мы видим приливы и отливы.

Вот хотя бы Владимир Владимирович Набоков. Его не назовешь стопроцентным баловнем литературной славы.

Да, был какой-то, весьма ограниченный, читательский успех в среде русскоязычной эмиграции в довоенной Европе. Но ведь в Америке все пришлось начинать с чистого листа, и (общеизвестный факт) до появления «Лолиты», поощрительного высказывания Грэма Грина Владимир Владимирович оставался всего лишь университетским преподавателем.

Потом грянула англоязычная и всемирная слава. Брайан Бойд пишет двухтомную биографию, да, честно говоря, кто только не пишет о Набокове... Вслед за всемирной славой начинается отечественная, так бывает, и довольно часто.

Я и мои друзья — живые свидетели этого события, когда «ферзь Набокова сразил ладью Пастернака».

Но время идет.

И хотя в «Аде» пусть Владимир Владимирович попытался заклясть его, написав «Ткань времени», время ему не подчинилось и повело себя с обычной своей бесчувственной жестокостью.

Интерес к Набокову начал ослабевать. И у нас, и на Западе.

Вот уже Джулиан Барс, нынешний законодатель литературных мод в Британии, пишет про «Лолиту», что это всего лишь «русская сказка про американский разврат».

И хорошо, что сейчас появилась книга Карла Проффера «Ключи к “Лолите”». Мы-то читали эту книгу с наивным восторгом первозданной необычностью замысла и феерическим исполнением, а тут, оказывается, был заложен целый клад штучек-дрючек. Ситуация немного напоминает со знаменитым саморазоблачением Эдгара По о том, как он «конструировал» свое самое знаменитое стихотворение «Никогда». Правда, Набоков не занимается саморазоблачением, за него берется критик-издатель, но материал для параллелей есть.

Повторяю, книга была написана давно, но поскольку «Лолита», по всей видимости, бессмертная, то и перевод разоблачений Карла Проффера не запоздал.

Сергей Шулаков

Виктор Пелевин. A sinistra

Двадцать второй роман Виктора Пелевина.

Продолжается эра трансгуманизма. Все тот же карбоновый век, но теперь Верона. Много привычных героев.

Это Маркус Зоргенфрей, генерал-епископ Ломас, но встречаются и новые — герцог Эскал хотя бы.

Материал этой литературной спекуляции — итальянские чернокнижники и их черные книги.

Определенным образом подготовленный Маркус (в Вероне — чернокнижник Марко) становится обладателем некой таинственной и всесильной вокабулы. Следуя ее указаниям, совершает немыслимые или трудно мыслимые вещи, прикасаясь к мрачным и эротичным сторонам жизни средневековой или ранневозрожденческой Вероны.

Убивает герцога Эскала, который хочет убить его. Кстати, герцог оказывается не слабым чернокнижником, но Маркус круче.

Чем он занимается?

Превращает определенным образом подготовленные человеческие тела в золотые статуи, которые потом распиливает и имитирует золотые дукаты, подрывая тем самым платежную систему герцогства.

Герцога он (Маркус) убивает, потому что герцог хотел подчинить себе своеобразный печатный станок.

Попутно описываемым событиям интерес читательский поддерживают непрерывные разговоры об особенностях той деятельности, которой занимаются главные герои.

Да, поскольку в романе у нас Верона, то невозможно обойти историю Ромео и Джульетты. Маркус заглядывает в нее как бы с изнанки и дает свою, очень крутую интерпретацию, меняя при этом имена действующих лиц.

Но тут ничего не скажешь, имеет право.

Читается двадцать второй роман (знаем авторов, которые написали намного больше, и ничего) с умеренным интересом. Иногда он почти совсем исчезает, но опытный писатель умеет в нужном месте что-то «подкрутить», и следующая страница переворачивается с новым интересом.

Поблагодарим усердно трудящегося сочинителя ради того, чтобы развлечь пресыщенного жителя больших современных городов рассказом о том, как спасли душу чернокнижники в маленькой средневековой Вероне.

Станислав Шигин