Гонщик

Как-то летом вышел я во двор покатать новенькую машинку. У меня был коклюш, и мама оставила меня с бабушкой, а сама уехала с младшей сестрой в город Зеленоградск, к морю, к тете Ксене. Бабушка водила меня с утра на прогулку у небольшого городского ручья, который бежал вдоль всей железнодорожной полосы и назывался в народе Чухлинский ручей. Так вот мне нужно было дышать влажным воздухом и ходить по росе босиком. Бабушка поднимала меня очень рано и водила по мокрой траве по течению ручья, раскачивая мои сандалии и напевая какую-то бессловесную песню. Иногда отвечала на мои вопросы или пыталась отогнать от меня дворового Шарика, которому сама же и выносила кусок колбасы. Шарик, конечно, шел за нами всю дорогу и деловито убегал, когда мы уже были у подъезда. Потом мы пили чай и ложились спать. Затем утро начиналось еще раз. Я кашлял, хотя уже и не так больно и судорожно, потом завтракал и выходил на улицу с леденцами в карманах. Во двор бабушка начала отпускать меня всего как пару дней — в понедельник отвела меня к врачу, во вторник куда-то уехала одна, но вернулась с новенькой машинкой в полупрозрачной коробочке, со среды, после еще одного мазка из горла в процедурной, я стал выходить в людное время суток. Я стал незаразный.

Во дворе, кроме кустов акации, бабушкиных приятельниц-старушек, пяти серых голубей, сломанных качелей и ржавой горки, играли два малыша в песочнице. Ну как играли? Один добывал песок, второй сыпал его себе на голову. Такие друзья мне не подходили по разным причинам, о которых сегодня говорить не очень хочется (когда вырастаешь, многое кажется или совсем уж странным, или стыдным), и я стал катать машинку по горке один. Ну как один? В моем воображении тут же возникло длинное шоссе с красными полосками, залитое летним солнцем, гонщик — моя уменьшенная копия, мама, сестра и бабушка на трибуне вдоль этой дороги. Мама с сестрой махали мне рукой, а бабушка тревожно грызла семечки. Гонщик садился в машинку и мчался вперед, унося меня по красивой дороге в загадочное место — за горизонт. Так я мчался, не ведая страха, и пел только что придуманную мной песню, но тут в моей жизни появился друг Борька и сказал:

— Завидую я тебе и твоей машинке! Свои машинки я почти все разобрал. Дашь?

Красивое шоссе, гонщик, загадочный горизонт моментально растаяли, мама с сестрой замерли с поднятыми руками, а бабушка успела уронить кулек с семечками и ругнуться. Я спрятал машинку за спину и ответил:

— Нет. У меня еще и коклюш.

Но Борька каким-то хитрым способом уговорил меня отдать машинку в ремонт, потому что колеса у нее были очень слабые. Как только машинка оказалась у него в руках, он заторопился домой, потому что его выпустили ненадолго, и ушел странной походкой — как будто приседал в коленях. И не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий. И машинка ко мне не вернулась.

Бабушка, заметив мои слезы в тарелке с любимым гороховым супом, стала расспрашивать, а потом произнесла:

— Не переживай, машинка у тебя еще будет, а вот у Борьки снова ничего не останется, особенно друзей.

— Почему? Он вроде обиятельный.

Это слово, «обиятельный», я услышал в коридоре поликлиники, где две медсестры в цветных халатах обсуждали какого-то Константина, и тогда одна из них так и сказала: «Что ж ты хочешь? Он у тебя такой обиятельный, на него как на сгущенку липнут». Я обожал сгущенку и понял, что речь идет о чем-то очень хорошем, раз говорят о сладком. Употреблял я это слово где только мог. Начал с кабинета врача, «не отходя от кассы», как говорила бабушка.

— Очень много детей с коклюшем на приеме, — по секрету рассказал тот бабушке.

— Так вы обиятельный, — сообщил я Петру Степановичу, — вот дети к вам и липнут.

Бабушка с врачом очень смеялись. Я покраснел и тоже засмеялся, чтобы бабушка смеялась подольше, потому что ее очень смешила моя дырка вместо выпавших передних зубов.

Но в этот раз бабушка не смеялась. Она почему-то тяжело вздохнула и попросила не реветь, а доедать суп, потому что за супом будут два ежика с малосольным огурцом и чай со сдобной булкой. Я любил и булку, и ёжики, и малосольные огурцы из белой кастрюли, и гороховый суп с мутной жижицей на дне, поэтому я тоже тяжело вздохнул, высморкал нос в бабушкин кулак и снова зачерпнул себе супа.

Бабушка, разумеется, исправила ситуацию и купила мне даже две игрушки — не могла же она оставить гонщика без машинки. Мы поехали с ней на автобусе, потом на метро, потом шли пешком, потом стояли у стенки, смотрели на огромные часы с куклами и зверями, а дома я катал по ковру маленький тяжелый грузовичок, у которого поднимался кузов, а гоночный автомобильчик поставил на свой новый письменный стол, который появился незадолго до коклюша и всей этой истории, потому что почти сразу после приезда мамы я стал совсем взрослый.

Бабушка, наглаживая мне школьную форму, плакала, как будто тоже потеряла свою новенькую машинку, а может, она знала, что тогда я не выиграл из-за Борьки гонку и она рассыпала семечки на трибуне, но я ведь никому не сказал об этом (сейчас не считается, я ведь должен быть хоть немного честным с вами). Утром мне вручили букет, и я пошел в школу. Борьку я видел сначала часто — то на улице, то в школьном коридоре, то в столовой, но потом он исчез так же, как исчезла в его руках бабушкина машинка, и я даже не думал, что встречу его когда-нибудь снова.

Как-то я заехал в автосервис. Спасая перебегавшего возле помойки дорогу голубя, я неудачно повернул руль, поцарапал о распахнутые двери помойного домика машину (когда я сижу за рулем, эти двери всегда распахнуты, уж не знаю почему), или я не заметил их, пока размышлял, почему голуби стали ходить по дороге пешком. Честное слово! Голуби моего детства были приличными птицами и летали через дорогу, но, пока я занимался своими машинками, учился в школе, потом в институте, потом устраивался на работу и, к ужасу своей бабушки, купил машину и сел за руль, голуби превратились в пешеходных птиц и разгуливали на своих красных лапках вперевалку. Особенно поражало, что они с лёту садились на бордюр, прыгали с него и семенили через дорогу, где полно машин, пешком. Задавшись этим вопросом, я поцарапал машину, а мне нужно было в субботу везти бабушку в санаторий. Бабушка перед посадкой в машину стала бы ее осматривать и, увидев царапину, стала бы пить валидол и умолять поехать в санаторий на автобусе и электричке, а там ее встретят. Это было бы еще ничего, но бабушка стала бы осматривать меня и требовать заехать в травмпункт, чтобы убедиться, что я здоров. Поэтому, как вы понимаете, я поехал в автосервис — надо было скрыть свое доброе дело.

Вот в автосервисе я и встретил Борьку. Узнал я его сразу. И сразу в животе стало холодно до тошноты. Прошло много лет, но мое воображение моментально нарисовало его портрет от того, что я запомнил, до того, что увидел. Двигался он точно так же, чуть приседая в коленях, и был все такой же разговорчивый и «обиятельный». Я в тревоге наблюдал, как он прошелся вокруг моей машины и сказал:

— Ща починим, завидная машинка!.. А вы что, тот самый?.. Велевский?

— Тот самый, — привычно улыбнулся я, — хотите автограф или сфотографироваться? — Тошнота уступила место растерянности: Борька меня не узнал... или притворился?

Борька помолчал немного и отказался.

— Сначала починим, — как-то слишком весело сказал он. — Для вас часа через два.

Я вышел из мастерской, побродил вокруг, поговорил с механиком о другой моей машинке и о предстоящей кольцевой гонке. Зашел в местное кафе и съел довольно приличный «Наполеон». Через два часа я сфотографировался с Борькой, оставил ему несколько билетов на гонку с автографом и чуть не обнялся, решив ему все простить: машина была отремонтирована безупречно. Сев в нее, я привычным движением открыл бардачок, чтобы достать себе конфету, и замер: среди ирисок «meller», пытающихся выпрыгнуть из упаковки, скомканных бумажек, которые я не мог выбросить, потому что на одной из них было записано что-то важное, но на какой, пока выяснить не удалось, салфеток для ухода за автомобилем, салфеток для рук из каких-то ресторанов, средства для ухода за руками с истекшим сроком годности, противотуманных очков в чехле и еще нескольких очков без чехлов, разного цвета и формы, документов на машину, одноразовых тарелок, вилок и стаканов, изоленты, рулетки, бабушкиной косметички с лекарствами и носовым платком, глазных капель, перчаток, запасных предохранителей для фар, гаек, перочинного ножичка, который папа мне вручил как приз за окончание первого класса, монет разного номинала и лет, нескольких билетов на гонку, брелка моей любимой хоккейной команды и открытки от них с веселой надписью лежала моя гоночная машинка, та самая — из солнечного летнего утра, когда я катал ее по горке.

— Я же обещал вернуть, — помахал мне Борька в зеркале, повернулся и пошел своей странной походкой к новому клиенту.

Я мчался по большому шоссе с красными полосками, пел только что придуманную мной песню про глупого голубя и представлял, как буду рассказывать эту историю бабушке в субботу. Что она скажет про Борьку? Будет ли ей смешно, или она снова вздохнет и повезет меня на автобусе, а потом на метро к загадочному горизонту, в котором однажды я выздоровел от коклюша?

Поросенок

Дело было давно, когда я была славной девочкой. Кто из нас не был такой девочкой? Разве что славный мальчик в клетчатой рубашке и шортах Валька Гусев! Мы ходили в специальный детский сад для очкариков, нас приводили в понедельник, а забирали в пятницу.

В кого ни ткни в этом саду — все были в очках, даже герои мультиков на стенах. Иногда одно стекло детям заклеивали пластырем, и детсадовец становился похож на пирата, только без корабля и команды. Таких залепленных можно было собрать в одну группу и водить на прогулку парами: левый-правый. Это хорошо бы смотрелось в комедии или даже в мелодраме с элементами абсурда. Но воспитатели до этого абсурда не догадывались. Зато они догадывались, как нас воспитать, и многое делали своими руками. Например, на одном из широких подоконников вместо цветов была собрана целая деревенская ферма. Из различных коробок и спичек были сделаны маленькие домики с крылечками и заборами, из бархатной бумаги и пластилина слеплены деревья, одно такое дерево было собственноручно сделано моей тетей Кариной. На пластилиновом дубе висели малюсенькие желуди и пряталась русалка, а на «златой» цепи лежал кот. Тетя работала в театре декоратором, но дело даже не в этом, у нее были, как нараспев говорили все, кто ее знал, «зо-о-олотые рученьки». Она покрасила дерево лаком для ногтей и обучила этому воспитателей, когда принесла этот шедевр в группу для кукольного спектакля по сказке Пушкина о злой старухе и доброй, но практичной рыбке. Дерево после нашего выступления частенько кочевало в разные группы для показа начальству над садами, но в конце года плотно вросло в фермерское хозяйство вместе с русалкой и котом. Уже повзрослев и начитавшись всяких книг и сказок, я поняла, что это было вполне уместно, судя, например, по Оресту Сомову, русалки — дело привычное, не говоря о котах. Были там овечки, петушки, коровки и лошадки, созданные из желудей, грецких орехов и разной всячины. Но самым замечательным был загончик для поросят. Круглые, жирные розовые поросята были размером чуть ли не с деревенские домики, они сверкали пластилиновыми пятачками и ушками. Один из них имел очень неровные бусиничные глазки и одну бровь. Он был самым загадочным из всей самодельной игрушечной фермы.

Каждое утро я бежала к подоконнику и здоровалась с однобровым поросенком, замирала на мгновение, вздыхала и мечтала погладить его лобик, но трогать фигурки было строго запрещено. За такую вольность уже не один мой товарищ по очкам отстоял в углу, пока мы пели, пыхтели над собственными поделками или создавали живописные «шедевры». Во всех моих рисунках непременно присутствовал поросенок; даже когда нас попросили нарисовать праздничный салют на Седьмое ноября, я изобразила мост, под ним поросенка, на мосту детей с флажками, а уж над ними и салют. Воспитательница немного подумала и выкинула мой рисунок:

— Переделай, такой синий мост не бывает, нарисуй детей с флажками и салют.

Я пожала плечами и в оставшееся до полдника время нарисовала внизу листка две шапки — детей как будто не видно, только головы торчат, флажки и салют, а над салютом поросенка. В итоге меня поставили в угол за то, что невнимательно слушаю старших. Стоя в углу, я потихоньку грызла штукатурку и жаловалась поросенку на несправедливость жизни. Забирать меня и рисунок в эту неудачную пятницу пришла тетя, которая смеялась всю дорогу, потом дома. Тетя Карина, сдавая меня маме, показала рисунок и выпросила его себе, чтобы в «грустные часы» смеяться. Мама почему-то покраснела, но отдала. А в понедельник случилась трагедия.

Я пришла в группу самая первая и моментально побежала к подоконнику с фермой, чтобы поздороваться с поросенком. Но поросенка не было. Не было там не только моего однобрового любимчика, но и других поросят тоже. Дерева не было и петушков. Ферма вообще заметно осиротела. Я не поверила, отошла от подоконника, зажмурилась, открыла глаза и вернулась. Любимца нигде не было. Нарушив все запреты, я трогала домики, дерево, лошадок и коровок, пытаясь найти пропавшего поросенка. Отчаявшись и побросав все как попало, добровольно ушла в угол, села там и тихо заплакала.

Что было тогда в моей голове, почему меня так расстроила пропажа игрушки, которая мне не принадлежала? Детсадовские игрушки не вызывали у меня никакого интереса. Обычно, когда вся группа возилась в игровом углу и даже мой друг и поклонник Валька Гусев катал маленький зеленый грузовичок, я листала книжку за столом или собирала мозаику. Чужие вещи меня не привлекали, даже наоборот, я, пожалуй, относилась к ним брезгливо. Но поросенок словно был мой; ни разу не дотронувшись до него и смотря ему в выпуклые черные глазки, я испытывала что-то вроде сострадания оттого, что он вышел не такой уж красивый, как другие. И мне казалось, что он видит меня и испытывает нечто близкое к моему чувству. Возможно, воспитательницу кто-то отвлек и она не долепила ему другую бровь, не вытянула ушки и посадила бусины не того цвета, что у всех, вот он и остался таким нелепым, но более живым, чем остальные круглобокие хрюшки. Я сидела в углу и вспоминала, как часто дома по разным поводам говорили «само рассосется», в том числе когда бабушка уронила с балкона таз квашеной капусты, заболтавшись с соседкой, точнее, таз она удержала, а вот капуста, которой она хвасталась, разлеглась на соседской машине. И... все само рассосалось — сосед попросту не заметил ничего, громогласно ругаясь с женой, сел в машину и уехал, а когда вернулся, капуста исчезла.

Я точно понимала, что с поросенком так не рассосется, поэтому слезы текли все быстрее, и сморкаться в носовой платок стало уже бессмысленно, пришлось вытираться рукавами, чтобы хоть как-то остаться в «приличном виде», а не как поросенок. Потихоньку стали собираться мои одногруппники, которых я теперь не могу вспомнить, и даже фотография ничего не говорит мне о них, кроме Вальки Гусева, — его и поросенка я запомнила хорошо. Валька сел рядом и спросил, что случилось. Я только открыла рот, чтобы рассказать ему, как возле нас нарисовалась необъятная нянечка и, узнав, что в угол мы сели сами, потребовала сесть за стол, потому что ей по графику пора разносить завтрак. Мы подчинились. Валька погладил меня по руке и сказал:

— Мой дед говорит, что любые слезы найдут свой приют. После поговорим, — и подмигнул мне.

Я любила Вальку, он всегда меня выручал и всегда готов был на разные авантюры, и тут я поняла, что надо все рассказать, тогда он придумает, как вернуть поросенка. Меж тем, пока я ковырялась в макаронах, воспитательница из соседней группы подошла с подносом к подоконнику, где в беспорядке валялась ферма, и, ничуть не удивившись, стала складывать туда домики и все остальное. Часть группы, повернув свои очкастые головы, тоже наблюдали за ней.

— Ребята, — громогласно всплеснулась наша Алла Зидоновна, — мы решили передать ферму в младшую группу, а сами из ваших поделок устроим «Веселую ярмарку»!

Вот оно что! Пока нас не было, ферма и ее обитатели переезжали в другую группу. Я уронила вилку и выслушала о том, какая я растяпа и неряха, как не ценю чужой труд — ведь нянечка помыла вилку. Я подняла вилку, протерла ее салфеткой, как делал мой папа, и продолжила ковырять макароны под рассказ про ярмарку. Осталось немного: дождаться конца завтрака и переговорить с Валькой. На утренней прогулке нам это удалось. Валька сразу придумал, что делать. План был простой и весь из плюсов, минусом было одно — нельзя было ждать до пятницы, ведь с поросенком может случиться что угодно. После прогулки в нашей группе была музыка, а в младшей, за соседней стенкой, как раз прогулка. Как только музыкантша начала распевку, Валька начал кашлять. Ему было не трудно. Дело в том, что Валька всегда кашлял. Например, когда вдыхал ртом вместо носа. Он начинал прикашливать, а потом расходился до слез, издавая похожий на ослиное иаканье звук. Ему давали теплой воды или молока. Стоило Вальке закашляться, музыкантша, не отрывая рук от пианино, пропела:

— А Гусев у нас идет к нянечке пить воду.

Гусев встал и пошел к комнате нянечки, которой, разумеется, не было на месте.

Когда мы перешли к игре на арфе и я дергала специальным язычком струны по картинке, вставленной внутри инструмента, вернулся Валька со стаканом молока. Он сел за наш обеденный столик и стал его пить, кивнув мне головой. В тихий час, после того как мы разложили свои очки в специальные ячейки, а сами разложились на кроватях, Валька дотянулся до моего уха и сказал:

— Я нашел его, спрятал в своем шкафчике в мешок со сменной одеждой. В пятницу отдам.

Конечно, мы почти каждый день проверяли поросенка, особенно я. Если честно, я боялась, что Валька нашел и взял не того поросенка, но, улучив момент, я убедилась, что того. И неделя стала долгой и мучительной, но и самой счастливой. В пятницу, когда мы все собирались возле шкафчиков перед приходом родителей, Валька перепрятал поросенка в мой мешок.

Не знаю, что было бы для меня лучше — никогда не видеть своего тайно любимого поросенка, потому что он теперь в соседней группе, или то, что случилось в субботу. Бабушка или кто другой, разбирая мои вещи, нашел странное яйцо, с одним маленьким кусочком пластилина — бровью — и бусиной — глазом, переложил его на кухонный подоконник и, видимо, забыл про него. Неведомо как, но все остальные ножки и ушки от поросенка отвалились, Валька потом сказал, что нашел его уже без ножек, дурацкая малышня, видимо, успела отодрать. Но бабушка, удивившись легкому яйцу, которое обнаружила на подоконнике утром, все же попыталась использовать его по назначению — не выбрасывать же продукты! Она взяла нож и хрустнула по нему со всей обычной для приготовления омлета силой.

Всю субботу, да и воскресенье я прожила в новых слезах и молчании. Я не могла признаться, что мы с Валькой выкрали поросенка, и не могла рассказать, почему мы это сделали. Я боялась не наказания, а непонимания моего отчаянного поступка.

Спустя много лет, успев сделать стадо яичных поросят, овец, собак, цыплят и много кого еще, я сохранила и пронесла с собой эту странную невеселую историю и рассказала ее однажды тете Карине, когда та нашла в своих папках с рисунками мой детсадовский шедевр с салютом. Мы обе были в том возрасте, в той странной границе, когда малолетние племянницы и их тети вдруг становятся очень понятны друг другу, поэтому тетя Карина сказала мне, что, будь она на моем месте, у нее бы тоже не хватило сил расстаться с любимым поросенком, и будь рядом настоящий друг Валька Гусев, она поступила бы так же.