* * *
Всё сильней притяженье природы —
Набухают землей огороды,
К одуванчикам глубже любовь.
Лезешь в воду, не ведая броду,
Все-то ноги исколоты в кровь.

И всегда-то исколоты руки
О крыжовник, терновник, иргу.
Ощущение скорой разлуки,
Заржавевшей иголки в стогу.

Где вы, байки про серп да про молот?
Где речевки на школьных дворах?
Приглядишься — так весь ты исколот
О какой-то детсадовский страх.

Всё надеешься, дурень, на чудо —
Что из мира великих щедрот
Из какого-то там Ниоткуда
На опушке, у старой запруды
Приземлится ковер-самолет.

Улизнешь ты на нем, беззаботник,
В мир, который и светел, и чист.
Там не тронет тебя беспилотник,
Не возьмет интервью журналист.


* * *
Вот я и думаю — как ты поладишь
С теми, кто в жизни пропал ни за грош.
Там ты котенка уже не погладишь,
Мокрый крыжовник с куста не сорвешь.

Даже цветочных горшков злополучных
Ты не отыщешь в своих закромах.
Несколько влажных березовых сучьев
К печке никак не притащишь впотьмах.

Веришь ли ты, что прелюдии Баха
Льются в раю с обветшалых небес?
Как хорошо, что не будет там страха
(Ты уже умер!), но горько, что без

Влажного запаха летних акаций
Будут тянуться года тишины.
Хуже всего, что не сможешь касаться
Ветки жасмина, листка бузины.


* * *
В мире нет никакого покоя.
Смотришь в небо, полынь теребя.
Сад застыл. Ощущенье такое,
Что он слушает только себя.

Впрочем, все мы такие, наверно.
До других нам и дела-то нет.
Счастье призрачно и эфемерно,
Но так дорог лимонный рассвет.

Старой вишни засохшие ветки
Зашевелятся, в небе дрожа.
Промелькнет возле старой беседки
Серебристое тело ежа.

Примостятся в тиши огорода
Лук да репка, чеснок да укроп.
И открыть твои тайны, природа,
Не поможет никак микроскоп.

Только слово, упрямое слово,
Фонетический шелест листвы,
Лишь грамматика шишек сосновых,
Орфография сорной травы

В том краю, где свинцовые гвозди
Летний ливень по шляпки забьет,
Где чернеют смородины гроздья,
Там, где мальва растет у ворот.


* * *
Здесь в пять утра такая тишина!
Покорен сад божественному плану.
Пока со мной жасмин и бузина,
Я сдваивать слова не перестану.

Здесь в небе кучевые облака
Повисли над коврами плоскогорий.
Не будет все бессмысленно, пока
Со мной репейник серый да цикорий.

И можно ли твердить, что все не так,
Что жизнь была пуста и несчастлива,
Покуда рядом зубчатый овраг,
Татарником поросший и крапивой?


* * *
Как-то отрешенно и несмело
Звякнул ржавый, старенький крючок.
Не такой, как все, — какой-то белый
Из подсобки выполз паучок.

Голова мала и неказиста.
Да и сам он тоже неказист.
Тихие повадки пацифиста.
Впрочем, он обычный эгоист.

Посреди заброшенного хлама
Он давно, наверное, живет.
Вдалеке от хакера и хама
Ходит-бродит, песенки поет.

Может быть, он замыслов великих
Был исполнен, думал и мечтал,
Видя через щелку краснотал,
Заросли садовой повилики?

Щучья пасть пилы твоей ужасной,
Спутанная леска и дрова.
Могут ли страданья жизни частной
Передать убогие слова?

Все они, как спички, отгорели.
Их не обменяешь, не продашь.
И на что способна, в самом деле,
Жалкая рифмованная блажь?

Может, он кого-то ненавидел
И любил не только на словах?
...Больше никогда его не видел
Ни в подсобке этой, ни в дровах.


* * *
Электрический провод вьюнок
Обмотал и добрался до башни.
«Как тебе там — не страшно, сынок?»
Отвечает: «Нисколько не страшно.

Страшен ветер и дождь проливной,
Непогода всегдашняя наша.
Страшен долгий мучительный зной
Да электрик бухой дядя Саша».

Прав ты, милый. Но ласковых дней
Истончается летняя нега.
Ничего нет на свете страшней
Равнодушного первого снега.

В ноябре, лишь закончится срок
Райской жизни и дачный мирок
Городская заменит квартира,
Станет высохший бедный вьюнок
Воплощеньем конечности мира.

Страх конца... Он сегодня нелеп,
И нелепа тоска мировая.
И гудит равнодушная ЛЭП,
Напряженье стране подавая.