1

Из общего зала конторские видели, как за стеклянной перегородкой, напоминавшей аквариум, один, лет тридцати пяти, рыжий, с бритыми висками и в модно зауженном, словно с чужого плеча пиджачке в синюю клетку, вальяжно развалился в кожаном кресле за рабочим столом и лениво «делал внушение» другому, постарше, с плешью и сединой. Плешивого звали Игорь Петрович Самсонов. Он сутулился и переминался.

Внушения повторялись в конце каждого месяца. Тогда «офисный планктон», безликое большинство конторы в пиджачках и юбочках одного фасона, опасливо избегал начальства, чтобы не «припрягли» с отчетом, а на перекурах похихикивал над прятками. И Игорь Петрович отдувался за всех: выслушивал чушь, над которой между собой гоготали молодые и «зубры» с госнаградами. Бумага уходила наверх, где начальника («Даже имя свое без ошибок написать не мог!» — мысленно язвил Самсонов) хвалили, и он принимал похвалу себе как обязанность Самсонова. Так что если бы Самсонов даже закапризничал, ничего бы ему не сделали. Заменить его было некем!

Но Самсонов не капризничал. Он чтил «начальство» — папаша рыжего занимал пост в министерстве, — уважал тех, с кем работал, таких же зависимых, как он, и не сваливал свои поручения на других. Да и что его мнение изменит? Ну нахамит он, самоутвердится, хлопнет дверью. А после мучительного поиска работы и унижений он, опытный инженер с научными публикациями в толстых журналах, снова окажется среди таких же, как он, «бывших», только более осторожных, каким после мытарств станет и он. Ничего не изменится! Потому что изменить ничего нельзя! На работе! Дома! Везде! Раньше, под водочку, он горячился, доказывал! Затем понял, что все давно устроено теми, кому это нужно! Каждому определен аквариум с толстыми стеклами. Где все на виду. И можно жить. Неплохо жить. Но плыть некуда.

Самсонов не сразу сообразил, что обращаются к нему.

— Игорь Петрович, вы меня слушаете? — спросил начальник.

Самсонов что-то готовно промычал.

— Я вам человечка подошлю. Покажете ему, что и как.

— Какого человечка? — насторожился Самсонов.

— Молодой специалист. Перспективный. Поможет вам с отчетом.

— Вас не устраивает моя работа? — осторожно спросил Самсонов.

— Устраивает! — нахмурился начальник и, раздражаясь, повторил: — Устраивает! Так надо. Понимаете? Надо!

Самсонов много раз видел, как это делается: сначала ты натаскиваешь «молодого и перспективного», а затем этот «перспективный» занимает твое место. Но как мог бодрее пролебезил, по-свойски, мол, нам-то с вами не впервой готовить молодых, перспективных:

— Понимаю! Что за человек?

— Завтра он к вам подойдет, — неопределенно ответил начальник.

Тут ему позвонили. Он выпрямился, ласково заурчал в трубку:

— Лася! Привет, лисенок! (его жену звали Ладиславой, а дочь — Снежаной) — и нетерпеливым жестом отпустил Самсонова.

— Лася! — проворчал в своем стеклянном боксе Игорь Петрович и шлепнул на рабочий стол бумаги с красными рубцами зачеркиваний. Он грузно плюхнулся на стул и неслышно забарабанил пальцами. На слепом мониторе в отражении Самсонов увидел свое пухлое лицо с перьями растрепанных волос над ушами и рассердился еще больше.

Он включил процессор и уставился в текст отчета. Самсонов знал за собой привычку паниковать вперед. Но как бы он ни уговаривал себя, было очевидно, что на его место метят. А взамен — ничего! Причем не сомневаются: он покорно исполнит и уйдет.

«Башмачкин», — подумал Самсонов о себе. Подумал без обиды.

После смерти жены он ни на кого не обижался.

Маша умирала тяжело. Самсонов винил себя в ее смерти. Он без конца мысленно перебирал, где он ошибся и что сделал не так. Здесь, среди чужих людей, ничто не напоминало ему о его прежней жизни. На той работе Самсонову сочувствовали, и это мучило. В молодости он мечтал, изобретал, предлагал. Но должности и звания получали другие, и он смирился: часто даже сверхусилия не дают результат. Единственным смыслом и радостью для Самсонова была жена.

Сначала они с Машей копили на хорошую машину, затем еще на что-то. Два раза в год ездили в Европу. Летом жили на даче. Сначала с дочерью. Затем одни. На участке что-то пристраивали. В огороде что-то выращивали. Свой круг знакомых. Всё как у всех. Где-то хуже, где-то лучше. Обыкновенно. С тех пор как дочь вышла замуж и переехала к мужу, Самсонов и Маша существовали каждый в своем пространстве, по своим комнатам в квартире и на своих этажах в загородном доме. У каждого были любимые телепередачи. У Маши ток-шоу и турецкие сериалы. У Самсонова — боевики и ужастики без звука. Он засыпал под них. Еще Маша разгадывала кроссворды: покупала тома крестословиц и щелкала их один за другим. Он же в Интернете всеядно поглощал новости и аналитические статьи. Книги его давно не интересовали, хотя он собрал хорошую библиотеку. Как-то, открыв сочинение очередного трескучего автора, он заскучал. Как если бы ребенок перерос игру. В сюжетах, образах, формах и мыслях он не находил ничего нового, а тратить остаток жизни на то, что он давно прочитал у других, считал расточительством.

Для Маши сериалы и кроссворды были то же, что для Самсонова снотворные боевики без звука, аналитическая жвачка и его никому не нужные научные статьи. Личное пространство каждого составляло их общую жизнь, и вместе они были счастливы. Когда большая часть жизни в прошлом, можно наслаждаться настоящим. Любить и заботиться друг о друге — это и есть счастье. Но понял это Самсонов, когда всего лишился.

В метро после работы он решил не рассказывать жене, что на его место метят... и в который раз хватился: Маши нет!

2

Самсонов поковырял подогретые в микроволновке макароны и котлету: он покупал готовые полуфабрикаты в кулинарном отделе, варил себе макароны, каши и пельмени, а затем быстро, без аппетита проглатывал стряпню, чтобы даром не тратить время, которое... тратить, собственно, было не на что. Когда первое потрясение от утраты прошло, он вдруг увидел, что ему не для кого и не для чего жить. Если прежде он делал все для жены, хотел порадовать ее, то сам теперь довольствовался малым.

У Маши был легкий характер. Ее все любили. Собаки и кошки сбегались к Маше со всей деревни, когда она от остановки автобуса шла по улице к их загородному дому. Для всякой животины она находила ласковое слово. Стоило Маше отпереть калитку их участка, как к ней, как когда-то к ее матери, подтягивались поболтать соседи.

Самсонов же, напротив, как всякий домашний деспот, становился невыносим, если дома что-то делалось не так, как ему хотелось. Теща — тогда она еще была жива — называла его характер «накатучим». А Маша за кухонными делами пережидала, пока муж отзлится и придет извиняться. Знакомые же считали Самсонова безобидным. Никто не предполагал, что в этом маленьком толстячке столько энергии и воли.

Первой забила тревогу дочь Таня. Навестив родителей после долгого перерыва, она немедленно потащила мать обследоваться в платную клинику. Позже Самсонов не мог простить себе, что просмотрел беду. Потом ему говорили, что Маша болела давно, что она сама медик, понимала, что с ней, и молчала. Но Самсонов винил себя. Маша в юности болела желтухой и маялась желудком и печенью. Глотала таблетки. Глаз у Самсонова, как говорят, замылился. Он проморгал начало болезни. Но даже подумать не мог...

Из радиологического центра в Обнинске они ехали молча. Самсонов запомнил синее небо. По сторонам дороги расступались стены сосен. Но все словно покрыл налет сажи. С того дня Самсонов знал, что именно такой цвет у беды: блеклый от налета сажи.

Дома Маша занялась стиркой. Вынула из машинки тряпку, пошла на балкон. Самсонов посторонился. Тут Маша выронила тряпку, крепко обхватила мужа за шею, прижалась к нему и прошептала:

— Как же мне страшно, Игорёша!

Самсонов нежно обнял жену и, чтоб не разрыдаться, как мог спокойно проговорил:

— Ничего, Букашка, прорвемся!

Маша не любила прозвищ, но к его «Машка-Букашка» за долгие годы привыкла.

Она прижалась к нему еще сильнее, словно прячась от безжалостного и страшного, что приближалось. А Самсонов с этой секунды знал, что сделает все, чтобы Маша жила. Отдаст свою печень, почки, продаст что купят, вымолит ей жизнь. Потому что никто, кроме него, его роднулю, безобидную тихоню, не спасет.

Самсонов прочитал о болезни все. А читая, с ужасом находил приметы конца. И снова не мог понять, как он просмотрел опасность! Когда же их с Машей общий приятель, врач, со спокойным цинизмом медика объявил Самсонову в машине, что Маше осталось месяца три, а увидев побелевшее лицо Самсонова, испуганно добавил еще год, Самсонов, высадив приятеля, где тому было нужно, чуть проехал вперед, остановился и взвыл. Он не верил, что все это происходит с ними. Не понимал, за что их так жестоко наказывали. Его приводил в ужас — ужас Маши, от которого не спрятаться, потому что ужас весь в ней.

Отвыв, Самсонов вытер мокрое лицо и твердо решил: «Мы еще поборемся!»

Дочери он сначала не говорил, но, когда Таня в очередной приезд брякнула: «Депрессивненько тут у вас!» — Самсонов усадил ее в машину и по дороге к источнику за родниковой водой безжалостно рассказал. Переждав истерику дочери, он приказал ни взглядом, ни даже полунамеком не дать понять маме, как все плохо. И Таня держалась.

Был единственный способ спасти Машу — поставить ее в лист ожидания на пересадку печени. Печень Самсонова не подходила: донором мог быть только кровный родственник. Платная операция стоила очень дорого, и ссуда в банке покрыла бы лишь часть суммы. Операцию за границей им никто б не оплатил.

Маша таяла на глазах. Она похудела. Асцитический живот раздулся. На коже появились характерные кровоподтеки. Самсонов обзвонил всех, кого знал, с кем в больнице когда-то работала Маша. Бывшие коллеги помогали, иногда рискуя рабочим местом. Он доставал лекарства, «пробивал лбом» двери чиновных кабинетов, чтобы получить направления на обследования, дообследования, приемы. Вместо полутора месяцев ожидания на консультацию в Боткинской больнице выклянчил прием у заведующего отделением на следующий день. И в тот же день пробился с Машей к другому заведующему. В кабинете начальника управления, выслушав чиновницу, что, мол, надо ехать туда-то и туда-то, делать так-то и так-то, Самсонов твердо сказал, что не уйдет, пока не получит бумагу, потому что времени на волокиту нет. Много лет спасая жизни других, Маша заслужила, чтобы хоть раз по-человечески отнеслись к ней. В обход инструкции им выписали направление в институт трансплантологии. Но в городе объявили карантин. На проходной института в регистратуру Самсоновых не пустили. Жена тихонько заплакала на стульчике. Без Игоря она бы не дошла те пятьдесят метров коридора и ступенек. Тогда Самсонов попросил дюжих охранников вызвать полицию. Пока наряд приедет, он доведет жену, а охранники заявят, что он устроил драку. Пусть его заберут. Парни внимательно посмотрели на взъерошенного толстячка и пропустили их с Машей.

И всякий раз Самсонов упрямо твердил про себя: «Мы еще поборемся!»

...Сегодня ночью ему снилось, что они с Машей, взявшись за руки, стоят на заснеженной вершине — в прошлой жизни они несколько раз ездили в Альпы — и смотрят на солнце, ослепительное в чистом небе среди сверкающего льда. Океан света наполняет счастьем каждую клеточку их тел. И теперь Самсонов знал: так будет всегда.

Открыв глаза, Игорь Петрович обнаружил себя в той же темной комнате, как и день, как и месяц, как и год назад, когда он перебрался в опустевшую спальню жены. И тихая тоска тяжелой лапой привычно сдавила грудь. Игорь Петрович подумал, что странным образом сны его сбывались. Сбывались по народным приметам. Если во сне он видел кровь, значит, жди известия от родни. Если выпал зуб, то умрет кто-то из знакомых. А если выпал зуб с кровью — кто-то из близких. Снится яма — к чьей-то смерти. И так далее.

За месяц до болезни Маши он увидел во сне огромный ров. Противотанковый или для укладки труб большого диаметра, во сне не разобрать. Самсонов обернулся к Маше и пошутил: вот, мол, дурачье, зачем-то вырыли траншею в поле. И увидел жену в той самой инвалидной коляске, в какой некогда вывозил гулять тещу. Маша улыбнулась. Самсонов улыбнулся в ответ. И тут же, во сне, его пронзил ужас: так ведь ров — это яма! Нет-нет! — уперся он. Ров — это совсем другое! Они с Машей улыбаются! У них все хорошо!

Еще ничто не предвещало несчастья. Но там, во сне, он знал, что пришла беда и ничего поделать нельзя. Маше он не рассказывал о кошмаре.

Самсонов вздохнул и засобирался на службу.

3

Перспективным специалистом оказалась курносая девочка с веснушками на щеках. Племянница начальника. Офисная униформа лишь подчеркивала юность создания. На ее руке Самсонов заметил дорогущие смарт-часы фирмы «от папы», мысленно съехидничал Игорь Петрович.

Он поговорил с девушкой и понял, что протеже «ничтожества» менее, чем кто-либо из конторских, способна справиться с отчетом. Самсонов мог бы смиренно уступить и злорадно дождаться, когда прибегут его упрашивать, а «ничтожество» пнут под зад, убедившись наконец в его профессиональной беспомощности. Но Самсонов знал, как все будет: он сделает, документы понесут от имени девочки, мол, вот подготовили замену. А его уволят. Если же он откажется делать, его уволят без всякой волокиты.

Девочка подсела к наставнику — ладошки лодочкой на коленках, — чтобы вникать.

— Вы записывать не будете? Так запомните? — ласково съехидничал Самсонов.

Девочка покраснела и ушла за блокнотом и ручкой. Пока она ходила, Самсонов думал, что конечно же он все ей расскажет и покажет. Иначе он не умеет. А там пес с ними со всеми. Наплевать. Интриги, суета. Незачем все это. Главное, не для кого!

У каждого человека есть свой предел сопротивления обстоятельствам, крайняя точка, после которой человек ломается. Для окружающих надлом заметен не сразу. Страх, трусость, горе, неверие в возможность что-либо изменить или что-то другое, глубинное, делают человека покорным. Покорность же убивает совесть. А без совести человек — это тупой исполнитель. Он совершит любую мерзость сам или по приказу.

Такой крайней точкой для Самсонова стала болезнь жены. Он так упорно убеждал Машу, что у них все получится, что сам в это поверил. Ежедневно навещая ее в одной, в другой, в третьей больнице, разговаривая с ней по видеосвязи, он всматривался в родное лицо, выискивая приметы улучшения... но улучшений не было.

Правда, месяца за два до конца, казалось, произошло чудо. Маша начала есть с аппетитом. Прибавила в весе. У нее вновь обозначился второй подбородочек. Обручальное кольцо, которое сползало с безымянного пальца и она надевала его на средний, чтобы не обронить, она снова вернула на безымянный. Повеселела. Самсонов потихоньку начал «выгуливать» Машу. Сначала на балкон и обратно. Затем по квартире. С трепетом и обожанием следил, как она, держась за стенку, идет по коридору. Сама! На расспросы знакомых и соседей хвастал, что Маша уже делает то-то и то-то, что они были там-то и там-то и такой-то профессор сказал то-то и то-то. Его слушали с улыбками. Чужие жалобы тяготят, а хорошие новости приятны. Самсонов внутренне распрямился. Он выцарапал у смерти свою ненаглядную Машу, справился с главным делом своей жизни, а значит, им с Машей все по плечу. Он не сомневался: теперь-то все наладится!

А позже корил себя за то, что рано поверил в чудо, за то, что ослабил хватку!

Все изменилось, когда желчная, бесцветная тварь в институте трансплантологии прописала Маше редкий препарат. Тетка лет тридцати пяти, обиженная на свою долю, заставляла себя ждать по четыре-пять часов у кабинета, захламленного коробками с папками до потолка, и с ехидной издевочкой оскорбляла Машу расспросами: мол, вы точно не пьющая? Словно других причин, кроме пьянства, для болезни Маши не было и перед ней не коллега с тридцатилетним стажем работы, а опустившаяся пьянчужка. Маша с грустной иронией рассказала об этом мужу и удержала его от порыва «пойти и сказать». «Такую не исправишь!» — проговорила она. Потом бесцветная тварь уволилась. Уволилась, когда все закончилось. А Самсонов в бессильной злобе выискивал виноватых. Виноватыми, во мнении Самсонова, были все: коллеги Маши — в том, что не отменили смертельное лекарство; медсестры — в том, что вводили препарат; врачи больниц — что мучили Машу бесполезными назначениями...

Затем он смирился. Люди делали что могли, чтобы облегчить страдания Маши. Виноват в ее смерти лишь он. Он проморгал начало болезни. А люди щадили его. Не говорили, что спасти Машу нельзя и лучшее, что он может сделать, — любить ее и облегчить ее страдания, те месяцы, что ей остались. Самое же страшное было то, что Маша знала, что умирает. Самсонову же она не мешала спасать ее, чтобы потом он не казнился.

— Продолжим после обеда, — сказал Игорь Петрович.

Девушка охотно согласилась.

4

После обеда Самсонов, по обыкновению, отправился подремать в закуток под крышей. Он обнаружил это место месяца три назад случайно, когда искал, где уединиться от говорливых коллег, сыто перекуривавших во дворе и на лестничных площадках.

В тот день по пожарной лестнице Игорь Петрович уныло добрел до верхнего этажа, к решетке на чердак. Кроме технических служб, никому в голову не пришло подниматься в этот пыльный закуток. На решетке висел замок. За решеткой — дверь. Между железным прутом с края и крашеной стеной оказался зазор. По привычке соваться куда не просят Самсонов протиснулся за решетку. Опасливо открыл дверь. Заглянул.

Внутри оказалось просторно, чисто и тихо.

В другой раз Игорь Петрович расчистил себе уголок-лежанку под крышей на деревянной балке и уединялся здесь при всякой удобной минутке. Иногда, облокотившись о подоконник, смотрел через слуховое оконце на крыши города и думал о Маше. Во время дождя стук капель по кровле убаюкивал, и казалось, что в целом мире есть только он, Маша и стук дождя.

Здесь Игорю Петровичу никто не мешал.

Он лег на спину, сцепил на груди пальцы и закрыл глаза.

Самсонов никогда не пытался изменить мир. В его детстве судьбу страны решило поколение родителей, и стенания старших о чудесном прошлом были лишь ностальгией по молодости. Игорь Петрович усвоил: простые люди работали, болели, умирали и были нужны, пока приносили пользу. Они с Машей узнали об этом с первых дней ее болезни. Люди, как отара в степи, почуяв больного, старались держаться от него подальше.

Самсонов встал, облокотился о подоконник и долго смотрел в слуховое оконце на крыши и переплетения проводов. Вдали высился шпиль сталинской высотки. Один из черных жгутов проводов, самый толстый, провис дугой к покатой кровле соседнего дома.

Странная мысль вдруг пришла к Самсонову. Он усмехнулся, толкнул раму — в лицо ударил ветерок — и неуклюже полез наружу. На крыше он осторожно выпрямился, словно обезьяна встает с четверенек, и опасливо глянул вокруг и в пропасть между каньонами домов. От страха заныло в копчике. Но страх бодрил. Привычный мир был внизу. Здесь Самсонов был недосягаем для всех. На крыше ощущение свободы было особым.

Тут еще более дикая мысль обожгла Игоря Петровича. Ему взбрело заглянуть в окно мансарды дома напротив. Он оперся пятерней о железную кровлю, подергал изолированные провода, хмыкнул и вдруг ступил на жгут! Провод прыгнул из-под стопы, и Самсонов повалился вперед. В отчаянном рывке ухватился за жестяной слив крыши и упал на живот. Ноги повисли над бездной. Он зацепился туфлей за желоб, но локоть соскользнул, и Самсонов повис на руках. Только тут Самсонова ужаснуло безумие поступка. Ему отчаянно захотелось жить. Но он вспомнил Машу и успокоился: она прошла свой смертный ужас, и ему нечего бояться. Он подтянулся на руках, кое-как зацепился локтем за слив, затем вторым и заелозил ногой. Локоть опять соскользнул! Самсонов понял, что это конец, ему не выбраться. Он успел подумать, что решат, будто он смалодушничал и бросился с крыши. Закрыл глаза... и проснулся.

Сердце бешено колотилось. Самсонов сел на балке. Чумной оглянулся на закрытое окно, вспоминая, где он и что здесь делает. Угрюмо посмотрел на ручные часы, отряхнулся и поплелся к выходу. Протискиваясь между железным прутом и стеной, не спеша спускаясь по ступенькам, он спокойно подумал, что давно и медленно сходит с ума. Дочь советовала сходить к психологу. Но Самсонов не хотел пилюлями и ковырянием посторонних в себе убивать память о жене. Все, что у него осталось, — это жизнь с Машей.

— Игорь Петрович! — услышал Самсонов робкое. — Меня зовут Алёна, а не Маша.

Самсонов покосился на девушку. Она застенчиво покраснела. За годы конторской службы Игорь Петрович научился работать и одновременно думать о своем. Но сейчас он не смог припомнить, был ли он во время размышлений в стеклянном боксе один или нет.

— Давайте попьем кофе, — предложил Самсонов.

Девушка с готовностью отправилась на кухню за пластиковыми стаканами и кипятком.

5

Игорь Петрович до мелочей помнил последние дни Маши.

Он раздобыл шесть флаконов препарата. В назначенный день привез жену в «терапию». Отделением заведовал их приятель. Маше приготовили отдельную палату.

Она переоделась. Шутила. Сходила в сестринскую к девчонкам. «Сама дойду!» Но Самсонов цепко следил, как жена осторожно идет по коридору. Следил, чтобы не оступилась. И прикидывал: сейчас Букашку подлечат, поставят в лист ожидания, будут наблюдать. Годик в запасе у них есть! Вон как приободрилась! Ожила! Прорвемся!

Если можно было бы любить жену еще больше в эту минуту, он бы любил!

Маша попросила Самсонова привезти ей кроссворды, транзистор с наушниками — все, чтобы не скучать.

На следующее утро в палату Самсонов вошел в приподнятом настроении.

Но Маша едва сумела сесть в постели. Говорила медленно, мучительно вспоминая слова. Обнадежила его: пройдет! Так действует лекарство. Самсонов заглянул к приятелю, завотделением. Тот подтвердил: пройдет!

Еще через день Маша беспомощно смотрела на своего Игорёшу и плакала. Она не могла ни сесть, ни подняться. Дочери сказала, что все понимает, но поделать ничего не может. Самсонову бы увезти жену. Но он, простак, беззаветно верил в могущество медицины, в предписания...

К исходу недели Маша весь день спала либо лежала, отвернувшись к стене. А проснувшись, хныкала и просилась домой. Говорила, что в больницу больше не поедет.

Самсонов сообщил приятелю, что забирает жену. Тот обиделся, но не возражал.

На поминках коллеги Маши медсёстры объяснили Самсонову, что добытый им редкий и дорогущий препарат действует на всех по-разному, дозировки индивидуальны, под наблюдением врача; таких больных, как Маша, они в реанимации «откапывали» капельницами за неделю, и те своими ногами уходили домой. В сдержанной интонации женщин слышалась досада. Они не понимали, как опытный врач, приятель Маши, не предусмотрел простую вещь. Самсонов слушал и не слышал. Он не верил, что Маши нет.

За неделю до смерти склеры жены пожелтели, ручки и шейка истончились, а плечи заострились. Под ночной рубашкой торчал лишь один раздутый живот.

Самсонов запомнил улыбку Маши, когда она, прикрыв холодильник, хотела приободрить своего Игоря. Игорь Петрович едва не вскрикнул от отчаяния. Некогда пухлые губы теперь едва прикрывали выступавшие зубы, а когда-то лучистые глаза запали в темные глазницы. Это была не улыбка, а предсмертный оскал жизни.

Самсонов регулярно взвешивал жену на электронных весах. За два дня она потеряла три килограмма из той половины, что от этих килограммов осталось. Он врал ей, что вес тот же, что до проклятых капельниц. Из-за живота она не видела цифры на весах.

В тот день к ним заехала дочь. Всю неделю Таня работала, и Маша ждала ее на выходные. Уединившись, они всегда шептались о чем-то своем. Самсонов не мешал им. Сегодня Маша надела новый халат. Даже пошла с дочкой на кухню. Но устала и легла.

Потом засела в туалет. Дочь уткнулась в телефон. Когда же Маша вышла, Таня засобиралась. Муж ждал ее в машине у подъезда. Маша заковыляла в комнату, а Самсонов проворчал дочери, что в выходной та могла бы побыть с мамой подольше.

Он не помнил, к чему пришелся разговор. Он занудил о том, что не знает, что сделать, чтобы Маша скорей поправилась. Но у него и у Тани впечатление, будто Маше наплевать на себя. Она не хочет. Не делает. Ей предписали, а она...

— Сядь! — перебила жена и показала ладошкой возле себя.

Самсонов сел. Маша обхватила его за шею худенькой ручкой и, совсем слабенькая, прижалась к нему изо всех сил.

— Если б ты знал, Игорёша, как я тебя люблю! — проговорила она.

— Я тебя тоже люблю, Букашка! — ответил он, немного стесняясь пафоса, — у них все впереди, многое предстоит сделать для выздоровления! К чему такие сантименты?

— Ты прости меня за все!

— Мне тебя не за что прощать, милая! Это ты меня прости!

Он поцеловал ее худенькую руку.

— Только ты не плачь, а то я заплачу! — проговорила Маша. Ее голос дрогнул.

Он прижался щекой к ее голове, чтобы не разрыдаться, и они долго сидели так.

Потом, когда все кончилось, он понял, что в тот субботний вечер Маша с ним прощалась. А тогда она, собрав все силы, отправилась «гулять» по квартире для него и для Тани, чтобы помочь им, как они считали, вырвать ее у болезни. Два раза прошла из комнаты в комнату, пожаловалась на боль в груди и легла.

Самсонов отвел жену в туалет. Ему бы тогда забеспокоиться: Маша перепутала выключатели: нажала на соседний — в ванную. Самсонов подсказал с укоризной: «Вот же выключатель, Букашка!» — «Так я его включаю!» И снова нажала не тот. Позже ему объяснили: когда почки и печень не работают, токсины отравляют мозг, и в тот вечер Маша уже плохо понимала, что происходит. Нужно было немедленно вызывать скорую.

А он опять проворонил!

Перед сном Самсонов оставлял для жены свет в туалете и приоткрывал двери, чтобы в темноте она не споткнулась. Ночью он проснулся от света из распахнутой двери в ванную. Он укладывался так, чтобы видеть коридор и слышать, что происходит у Маши.

Игорь Петрович заглянул в комнату жены. Маша спала. Самсонов выключил свет, решив, что Маша снова перепутала выключатели.

Потом он терзался мыслью, что она хотела разбудить его.

Утром он, по обыкновению, приготовил Маше завтрак. Был очень доволен, что она спит. В девять снова заглянул к ней. Маша во сне ворочалась — ей мешал живот.

В одиннадцать Самсонов забеспокоился. Он склонился над Машей. Спит! Но теперь его тревожил не ее долгий сон, а то, что за несколько часов она ни разу не поднялась в туалет. Веки жены припухли. Самсонов решил подождать, не будить ее: случалось, Маша засыпала под утро и затем до полудня отсыпалась.

В час он наконец сообразил: что-то не так. Аккуратно растолкал Машу. Она открыла глаза. Ее веки и лицо неестественно отекли.

— Маша, ты можешь встать? — спросил Самсонов.

— Могу, — ответила жена так, словно язык ей мешал.

— Тогда почему не встаешь?

Она молчала.

Самсонов немедленно позвонил приятелю-врачу. Тот перебил:

— Она загружается. Вызывай скорую.

Самсонов знал, что означает «загружается» на медицинском сленге. Вызвал.

Дочь с мужем примчались тотчас. Дважды они с Таней попеременно шипели в трубку на отговорки диспетчера, что машин не хватает. Затем на долгие расспросы молоденького фельдшера Самсонов выложил толстый пакет с историей болезни, снимками, результатами анализов. И когда с дочерью переодевал хныкавшую Машу, а с зятем выносил свою Букашку к машине, он все еще не верил, что это происходит с ними. Ведь в понедельник он должен везти Букашку туда-то, а в пятницу показывать ее тому-то.

Позже он казнил себя за скользнувшую подлую мысль, что увозит ее навсегда, так же как казнил себя за то, что однажды она тихо попросила: «Игорёша, посиди со мной, а то я все одна да одна!» — а заметив, что ее Игорь мается, отпустила мужа в его комнату, и он ушел — ведь когда Маша поправится, у них впереди вся жизнь, еще насидятся!

В реанимации мест не оказалось. Их отправили в соседний город. Зять с Таней, как привязанный, несся на машине за микроавтобусом на красный свет и через сплошные. В кабине скорой нещадно трясло. Самсонов придерживал жену на каталке, укрывал простынкой. Маша в беспамятстве жалась в холодный угол машины. Начались гонки со смертью. (После Самсонов долго не мог видеть микроавтобусы с красным крестом — темная муть поднималась в душе.)

Когда довезли, он ушел узнавать, а вернувшись, запомнил зареванное лицо дочери: «Я спрашиваю: “Мам, ты меня узнаёшь?” А она: “Меня зовут Маша! Меня зовут Маша”!»

Послушная тихоня, она в беспамятстве отчаянно не давала разогнуть худенькую ручку, чтобы ей вынули иглу опустевшей капельницы.

В другой больнице мест тоже не оказалось. Поехали обратно. Там поставили дополнительную койку. Во дворе больницы в машине очередной врач опять завела: диагноз, симптомы... Тогда Самсонов сквозь зубы назвал фамилию Маши. Врач, длинная и худущая, опешила. За полгода Маша изменилась до неузнаваемости. Немедленно распорядилась и засеменила за каталкой в приемный покой.

Еще Самсонов запомнил измученное, плаксивое личико своей роднули, будто она молила: «Перестаньте же мучить меня!» Но никак не мог вспомнить, видел ли он Машу последний раз на столе приемного покоя или в коридоре, когда с нее сняли золотые украшения — сережки-колечки, цепочку и обручальное колечко — и передали ему. Он еще спросил, нужна ли его помощь, чтобы поднять жену в грузовом лифте на верхний этаж, и ушел к дочери. Таня с мужем отстала — они только подъехали с документами.

Следующие трое суток слились для Самсонова во что-то тягучее. Зять увез его к ним. За руль его не пускал. Привозил к окнам реанимации, где Самсонов ждал часами.

Даже когда дочери передали, что Маша постоянно зовет покойную маму и счет пошел на часы, он не верил. Надеялся, что его Букашка выкарабкается.

В тот вечер он заехал домой. Поел. Когда зазвонил телефон, Самсонов уже знал. Выслушал спокойно. Так слушают, когда спасения нет и нужно смириться.

Еще он запомнил, как их кошка Рыся орала на пороге и не выпускала его...

Самсонов встряхнулся от воспоминаний. Ученица с кофе куда-то запропала.

Игорь Петрович отошел от стола. А когда вернулся, кофе Самсонова в пластиковом стаканчике остывал возле клавиатуры компа.

6

На другое утро Самсонов с дочерью и зятем поехали в похоронную контору. Игорь Петрович выбрал дубовый гроб. Добротный. Заказал богатый венок. Корзинки с цветами. Ленты. Всякую мелочовку. Маша заслужила, чтобы ее проводили достойно.

Еще он заказал чугунную ограду на двоих. На будущее.

Но что бы он ни делал: обсуждал ли место на кладбище рядом с тещей, подписывал ли бумаги, обзванивал, ездил, договаривался, заказывал — ему казалось, что все происходит не с ним. Не с Машей. И в то же время думать он мог только о жене. Тяжесть давила и давила. Не продохнуть. А став невыносимой, снова давила...

Перед последней встречей с Машей он волновался, как перед их первым свиданием. Он тщательно подобрал галстук к костюму, выбрал рубашку. Там, откуда она будет сегодня смотреть на него, она должна увидеть солидного мужчину, который не позволит себе явиться к любимой женщине одетым кое-как. Маше будет приятен его нарядный вид.

Он вызвал такси и поехал заранее, чтобы все сделать не торопясь.

Купил живые цветы — долго и тщательно выбирал букет побогаче.

У морга еще никого не было. Самсонов присел на скамейку напротив двери.

Маша была там. Скоро он увидит ее. Не в силах усидеть, Самсонов прошелся.

Он вспомнил их первое свидание. В тот день он заехал за Машей в деревню и повез ее кататься на машине. У него тогда были дешевенькие «жигули»...

Впрочем, нет. Это он потом вспоминал их первый день. Не у морга.

У каждого своя история любви. Их историю ему теперь предстояло хранить за двоих. И вряд ли кому-то, кроме них с Машей и тещи, в которой Самсонов души не чаял, эта история была интересна. Смерть близких рассыпает в душе много мелочей, скучных для посторонних. Маша трижды спасала ему жизнь: в больнице, куда он попал после аварии, — тогдашняя жена ни разу за полтора месяца не навестила его, — в абхазской гостинице, где он поскользнулся и едва не шмякнулся затылком об острый угол ступенек, — Маша успела ухватить его за руку — и когда он загибался от пневмонии.

Он же не сумел уберечь свою Букашку даже один раз!

Почему он вспомнил именно первое их свидание? Он приехал, как обещал ей. Ничего особенного. Маша рассказывала, что больные, пока лежат, обещают много. Выписываются и скорее забывают место страдания и страха. Часто на улице они даже не узнают своих спасителей — врачей и медсестер. И когда мать окликнула ее из сада, Маша не сразу поняла, а рассмотрев с порога дома, удивилась.

В тот день они сидели у пруда. На другом берегу за деревьями золотились купола церквушки, восстановленной на деньги какого-то местного авторитета. Бандит откупился за чужую кровь. В те годы это было модно. Здесь же Самсонов увидит свою Машу в последний раз: ее отпевали в этой же церквушке у пруда. Их петля времени замкнулась там, где началась. Всю службу он смотрел на свою кровинку не отрываясь, а потом стоял, прижавшись щекой к ледяному лбу жены, перед тем как крышку завинтят. Навсегда! Стоял до тех пор, пока дочь и зять не отвели его от гроба. Пора было ехать на кладбище.

Но это потом. А сейчас он ждал Машу. Волновался.

Приехали дочь и зять. Подходили знакомые. Что-то негромко говорили ему и Тане. А Самсонов не мог утерпеть. Он хотел видеть ее! Скорее! Словно после долгой разлуки.

Когда из больницы подтянулись коллеги Маши, гроб вынесли и поставили на табуретки. Маша была другая. Строгая. И родная. В косыночке. (Косыночка Маше очень шла.) В нарядном платье. (Платье выбирала дочь.)

Самсонов никого не видел. Ни зареванную дочь, ни скорбных коллег жены, ни соседей. Самсонов смотрел на свою милую Машу. Все было как обычно: летний день, люди. А он стоял перед гробом и не мог понять, как так получилось? Смерть разгладила морщинки на лице жены, но не смогла стереть с него страдание. Уголки губ Маши были скорбно опущены. Неделю назад она мечтала с дочкой, как вдвоем они поедут к морю. Лишь она и Таня. Она собиралась жить.

В церкви поп со скучным лицом спросил служку, оплатили ли панихиду. Долго готовился, а потом бубнил нараспев. По дороге на кладбище в автобусе ужасно трясло. Самсонов хотел пересесть к гробу. Но автобус «доскакал». Провожающих выстроили по заведенному порядку. Венки и гроб понесли вдоль леса.

Яма казалась бездонной. А когда комья земли забумкали по крышке гроба, Самсонов вспомнил рассказ, как кто-то упал без чувств, когда опускали.

А он вот не упал, тщеславненько подумал о себе. Подумал как о постороннем.

На поминках Игорь Петрович выпил и даже повеселел. Все сладилось, еды и вина с избытком. С дочерью и зятем отправились за город, дальше поминать.

«Накрыло» его лишь на другой день в квартире. Сначала оглушенный, он долго без мыслей сидел в кресле. А затем вдруг взвыл и забился. Он выл и бился, пока не прибежали соседи. Вызвали скорую. Трое суток сбивали ему давление.

Еще он запомнил пронзительную боль наотмашь: ему на глаза попался забытый на стуле халат Маши — так, будто она обронила его на секунду, сейчас вернется и приберет.

Он убрал все, что напоминало о жене, и не прикасался к ее шкафам и ящикам.

Первую неделю Самсонов ежедневно приезжал к Маше и, обняв дубовый крест, выл, зная, что никто его не услышит. Ни внизу! Ни наверху! Нигде!

В один из таких дней он мок под мелким дождем, стоя в рыжей могильной глине, прижав к груди портрет Маши с черной полоской наискосок в углу. Руки Самсонова коснулись. Он обернулся и обомлел. Маша ласково улыбалась ему, и вокруг улыбались все, кто видел его внезапную радость. Он сполз на колени, обхватил Машу и уткнулся лицом ей в живот. Он рыдал, потому что она жива и все, что с ними стряслось, — жуткий сон. Но слезы не приносили облегчения. Тогда Самсонов понял, что спит. И оставаться во сне страшнее, чем очнуться. С тем, что Маши нет, он начал свыкаться. Во сне же, с живой Машей у ее могилы от ужаса стыла кровь.

Он перестал истязать себя и ездить на кладбище, лишь когда подруга жены сказала: «Отпусти ее. Пока ты ездишь, ей там нет покоя». И Игорь Петрович отпустил. Приезжал, когда становилось невмоготу. Не потому, что боялся измучить жену, — он не верил в загробную жизнь, — а чтобы не раздражать воображаемых ревнителей неписаных законов.

К слову, Самсонов не то чтобы не верил в загробную жизнь. Он верил, но не в такую, какой ее рисуют люди. Он и прежде с трудом примирил в себе разум и веру. А после смерти жены вернулся к своему пионерско-комсомольскому безбожию. У Бога он вымаливал не много — здоровья для Маши — и не видел повода для отказа. Тем более повода отнять у нее жизнь, не примечательную для высших сил среди миллиардов подобных жизней, тысячи из которых она спасала. Самсонов не понимал, чем его тихоня нагадила Вседержителю так, что Он наказал ее страданием и болью, не дал ей до конца пройти остаток пути, назначенный любой женщине: внуки, старость и легкая смерть в окружении родных.

Он вообще заметил: Тот, кого простые люди, как он, в минуту отчаяния молили о помощи, помогал редко, но наказывал охотно и всегда. И сколько бы Самсонов ни выпрашивал прощения за свои, чужие, явные и мнимые грехи, ничего к лучшему в его жизни и в жизни его ближних не менялось. Мать пила, невзирая на уговоры Самсонова, а затем на его попытки ее лечить. Пила до самой смерти. Отец не жил с ними: они обменивались вежливыми поздравлениями на красные даты календаря. Токсичного отношения брата к себе Самсонов изменить не мог и навсегда усвоил: самые лютые враги человека — это его родные, обделенные жизнью. Природа их ненависти проста: я такой же, как он, почему у него есть, а у меня нет?

С возрастом Игорь Петрович усвоил: Вселенная равнодушна к человечку, и не верил в судьбу. Если человек обманывал, подличал, хитрил, то люди отвечали ему тем же. И тогда человек получал то, что люди называли воздаянием — «зуб за зуб». Добра же в мире, по Самсонову, намного больше, чем зла. Издревле, чтобы выжить, человек вынужден был помогать ближнему, то есть делать добро. Так что делать добро — это в природе человека. Но добро растворяется среди других добрых дел, и человеку кажется, что за добрые дела он не получает той же мерой. Получает! Хотя бы тем, что беды минуют его. Болезни же, катастрофы, смертельные случайности — это невезение! Поделать с «ним» ничего нельзя. По той же причине: Вселенная равнодушна к маленькому человечку.

Логическая цепочка замыкалась.

Когда он упорядочил свое отношение к жизни, он принял действительность такой, какая она есть. Его по-прежнему «накрывало»: любая мелочь напоминала о жене, и он, как казалось со стороны, мог разрыдаться ни с того ни с сего. На людях он терпел, но наедине не желал бороться с памятью и все глубже погружался в свою внутреннюю бездну.

По многолетней привычке Игорь Петрович еще заискивал перед трусом в себе, гнул шею перед придуманными страхами. Чужое мнение, боязнь потерять что-то, что мнится важным, робость перед теми, кто имел власть испортить ему жизнь. Никто из нас не свободен от своих страхов! Все чего-нибудь да боятся. Но после того что стряслось с Машей и с ним, все его умозаключения не имели смысла.

Как-то в минуту «просветления» он увидел себя со стороны: задавленного, запуганного, ворчливого, взъерошенного толстячка. Процедил сквозь зубы: «Урод! — и устыдился: — Что бы сказала Маша»! Но поделать с собой ничего не мог.

Дома он выпил снотворное и лег спать.

7

Утром в постели Самсонов неторопливо вспомнил вчерашний день и понял, что болен. Он подумал о несправедливости к Маше, за которую никто не наказан. Болезнь Маши — это злое стечение обстоятельств, и его не исправить. Зло было не в этом. А в том, что конкретный человек допустил ошибку, после которой умер другой человек. И дело было не в самой ошибке — ошибаются все, — а в том, что тот, другой, убил человека, за жизнь которого отвечал, и даже не поинтересовался, что стало с этим человеком. Он совершил зло безнаказанно и будет совершать его дальше.

Самсонов сел и угрюмо огляделся.

Унылая комната. Пустой дом. Тягучая тоска на сердце.

Игорь Петрович переоделся и вышел во двор.

Он никак не мог вспомнить, в котором часу накануне приехал в деревню.

После смерти Маши Самсонов редко навещал их загородный дом: здесь все напоминало о жене. Где-то орал петух. За высоким забором в летнем бассейне визжали дети. Привычная жизнь угнетала сильнее, чем память. Так было в самые первые дни после смерти Маши. Даже звуки и запахи напоминали о ней. Все было так же, только без нее.

Солнце закрыла туча. Предметы окрасились в грязно-рыжий цвет. Детей увели. Петух замолчал. Стало так тихо, что было слышно, как за прудом беседуют двое.

Самсонов нашарил в брюках ключи, сел в машину и... очнулся лишь у московской кольцевой в глухой пробке. Развернуться было негде, и он поехал в центр.

Тяжелое чувство, вязкое, как патока, нарастало. После похорон он так же метался окрест под свинцовым куполом. Не выбраться! Луга, леса — все то же, только без нее.

Самсонов повертел головой, соображая, куда приехал.

Парк. Высотка. Сердце сжалось. Он узнал это место. Через дорогу неказистая многоэтажка из бетона: институт трансплантологии.

Самсонов вспомнил, как привез Машу сюда в первый раз.

Они заблудились. Самсонов отключил бесполезный навигатор и выбирался из тупика по трамвайным путям. Маша, закрыв глаза, полулежа на заднем сиденье, боролась с дурнотой. Затем опиралась ладошкой о столб, измученная, слабенькая, ждала, пока он втиснет машину на свободное место парковки вдоль дороги. Знал бы — нес бы на руках...

Позже он заезжал сюда опять за рентгеновским снимком для очередного «светила» со степенью. По коридору, где он ждал, провезли на коляске худющего смертника с тусклым взглядом. Смертник зло посмотрел на Самсонова, а тот увидел его неизбежную судьбу. Но когда он с ужасом подумал о Маше, он все равно не верил, что это ждет их...

Горькие воспоминания сменило жестокое чувство. В институте Самсонов понял, зачем приехал. Он приехал за той, которую мысленно искал все месяцы после смерти Маши. Но она давно уволилась из института — он узнал об этом по телефону!

Самсонов с трудом разлепил веки, сел в постели и осмотрелся. Зашторенные окна. Шкафы и ящики на своих местах: Маша содержала дом в чистоте; Самсонов теперь лишь поддерживал порядок, чтобы не огорчать ее. Он в пижаме. Шлепанцы под босыми пятками мысами к дивану. Тяжелое чувство не оставляло Самсонова. Он вновь вполз под одеяло и заметался по городу, тщась избавиться от тягучего кошмара: в клочковатом тумане громоздились улицы и переулки спальной Москвы, типовые многоэтажные уродцы.

Самсонов уже хотел заставить себя проснуться, как очутился в холле с бородатым бюстом. Люди, как рыбы, беззвучно разевали рты. Самсонов торжествовал: они не видели его. Невидимка — это то, что ему нужно. Замирая от собственной удали, он прошмыгнул мимо добродушного охранника за канцелярским столом у входа.

Тут сердце Самсонова сжалось. Он вспомнил, как записывал Машу на платный прием. «Светило» в тесной комнатушке перебирал в папке историю болезни, ворчал смиренно ждавшей Маше, что у него нет на них времени, а Самсонов знал, что ничего поделать нельзя. Так для чего он приехал сюда? Самсонов в сердцах уже хотел выйти из тесной комнаты, тем более что Маши здесь нет, как вдруг услышал вкрадчивое: «Она перевелась сюда». Он обернулся на голос в пустом коридоре... и проснулся.

8

Через окно в комнату смотрела ночь. Самсонов хмыкнул. Отчаяние делает человека бесстрашным, а одиночество — свободным. В его жизни все было. Он поездил по стране и за границей. Видел все, что хотел увидеть. В его жизни были любовь и разочарования. Он узнал тщету борьбы за жизнь близкого человека и горечь утраты. Вырастил ребенка, и у ребенка все в порядке. У него у самого было все, чтобы достойно пройти остаток пути: встретить одинокую старость, без суеты прожить, сколько получится и достойно уйти, не доставляя беспокойства близким. Но без Маши ему это было неинтересно. Если нет смысла в жизни без того, кого не уберег, нет смысла цепляться за эту жизнь.

Самсонов включил в ванной воду. Из холодильника достал бутылку коньяка: хватит, чтобы забыться. Открыл замки входной двери, чтобы не ломали. Поискал в кухонном столе что-нибудь поострее. Жаль, нет бритвы, как в старину: бжик — и готово! Взял телефон, чтобы написать дочери сообщение и оставить аппарат на видном месте, и заметил в верхнем углу экрана силуэт трубки из социальных сетей. Самсонов нетерпеливо провел по стеклу пальцем и на странице в Одноклассниках открыл запись с неверной пунктуацией:

«Я выжила, за последние два месяца столько потрясений, что дай бог просто все это пережить. Поставь мне свечку за здравие, пожалуйста».

Самсонов перешел по ссылке на свою страницу.

Он не мог понять, от кого эсэмэска, пока не увидел аватарку. С фотографии на него смотрела женщина примерно его лет, в очках и панаме, с подписью «Василина Улыбина».

Игорь Петрович равнодушно вспомнил, как несколько лет назад к нему в друзья добавилась давняя знакомая. Как-то с коллегой, тогда молодые специалисты, они на две недели застряли в Ясиноватой. На второй день командировки коллега привел в гостиницу двух девиц. Как оказалось, вполне порядочные девушки. Они работали инженерами в техконторе на железной дороге. С одной из них у Самсонова завязался роман. Ко времени, когда женщина и Самсонов «нашлись», у давней знакомой были сын (или дочь, Самсонов точно не помнил) и муж. На праздниках они какое-то время обменивались поздравительным спамом, а затем за повседневными хлопотами незаметно выпали из списка «друзей».

Ниже эсэмэски в сером кружке повис отмененный звонок.

Самсонов написал скорее чтобы тактично отмахнуться, нежели из сочувствия:

«Хорошо. Поставлю. Что случилось?»

Он хмыкнул нелепости ситуации: «Висельник на эшафоте торчит в мессенджере», — когда под аватаркой заголубел огонек и после паузы появилось сообщение:

«У меня большая беда. 17 июня погиб мой муж, а меня зацепило осколком (снаряд прилетел в огород, а мы были во дворе). Это страшно, это больно. А через месяц умер мой папа: давление, стрессы. Вот так и живем. А если точно, то пытаемся выжить...»

Самсонов стоял посреди комнаты с телефоном в руке и соображал. Он скорее умозрительно, чем обескровленным сердцем, угадал отчаяние другого человека. Если он был готов к смерти Маши, то тут горе обрушилось на человека внезапно.

«Поговори со мной!» — прочитал Самсонов.

И затем после паузы еще раз:

«Поговори со мной!»

В чате появились фотографии полуразрушенного одноэтажного дома с фанерой на окнах и глубокой воронкой посреди сломанных и посеченных деревьев. «Дом и участок женщины», — догадался Самсонов. Он принялся писать соболезнования. О том, что сам потерял родного человека... Стер о Маше — не нужно! — и нажал трубку телефона.

Послышались щелчки, экран побледнел, и связь прервалась. Самсонов попробовал еще раз. В ответ появилось изображение телефонной трубки и запись: «Отмененный вызов».

Тогда Самсонов написал:

«Как ты себя чувствуешь сейчас?»

«Сейчас уже рана затягивается, в пятницу сняли швы. На работу мы не ходим, так как станция разбита полностью. Не ходят ни электрички, ни поезда, даже автобусы на Донецк по прямой не бегают. На прошлой неделе пустили несколько рейсов через Макеевку. Ждем светлого будущего, но уже даже не представляем, как это — тишина. Жизнь остановилась, у меня все поломалось. Как дальше, не понимаю. Спасибо за поддержку».

Не обращая внимания на грамматические ошибки женщины, Самсонов написал:

«Как твои дети и внуки?» (Он не знал, сколько у нее детей и есть ли внуки.)

«Сын воюет. Невестка с внучкой у ее родителей. Хорошо есть Интернет, общаемся. Если бы не эта боль!!! И обстрелы выматывают. Как у тебя дела? Работаешь?»

Самсонов было принялся писать... и стер. Если бы не утрата, жизнь его в целом была благополучна. Занятый своей бедой, он не думал, что где-то не по телеящику в новостях, а реально идет война. Он вспомнил собственный кошмар минувших месяцев и представил, что так же мучаются люди там. И если он может забиться со своим несчастьем в нору, чтобы жалеть себя, то людей там никто не спрашивает, что они хотят. А у них дети, семьи, им угрожает смерть, и они живут «наплеванные» благополучными.

9

Голубой огонек в чате погас, когда Самсонов услышал за спиной возмущенное:

— Петрович, ты дома? Ты же нас заливаешь! Не видишь, что ли? — Сосед Егор Боков, в шелковом полосатом халате и шлепанцах, незло матюгнулся и завернул булькавший водопроводный кран в ванной. — Заснул, что ли? — Боков, встряхивая кистями рук и отаптывая шлепанцы от воды, потеснил в коридор метнувшегося было к крану соседа.

Это был крупный сорокалетний мужчина с высокими залысинами, черно-волосатой грудью и такими же заросшими руками.

Мелкие струи еще выплескивались через край ванны. Самсонов виновато помялся.

После смерти Маши дочь попросила Боковых присмотреть за ее отцом. Супруги иногда заглядывали к соседу. Приносили закрутки со своего огорода, болтали о том о сём, чтобы растормошить его. Самсонова сначала обременяло стороннее внимание. Позже он даже был благодарен Боковым за то, что они отвлекали его от самого себя.

— Света говорит, сбегай, погляди! Вдруг Петрович вены себе вскрыл или на люстре повис! — Боков с подозрительной ухмылкой вглядывался в лицо соседа.

Самсонов отвел глаза и смущенно спросил:

— Какой сегодня день?

— Рабочий! — иронично ответил Боков, все так же ощупывая Самсонова взглядом. — Сходи к врачу, Петрович! Взорвешь нас! Подожжешь или утопишь! А лучше бабу себе заведи! Пока совсем не одичал! — Но, заметив, как покоробили соседа последние слова, пробормотал: — Извини! Тупая шутка!

Боков ушел. Самсонов выдернул пробку из ванны и принялся ковшом вычерпывать воду с пола. Он вспомнил переписку в мессенджере и мысленно поблагодарил давнюю знакомую за то, что она, не ведая того, уберегла его от глупости. Собрав воду, он отжал тряпку, позавтракал, оделся и отправился к внедорожнику.

В очереди у светофора Самсонов заметил баннер с призывом идти служить по контракту. Он много раз видел плакаты с военным в боевой экипировке, но не вникал в суть происходящего. Сначала они со знакомыми спорили о войне. Затем привыкли. Война скользила мимо незаметно. Он подумал о соседе Егоре. Воевал во вторую чеченскую. Занимался бизнесом. Не пошло. Теперь юрист в банке. Жена — бюджетник. Двое детей-школьников. Живут в панельной трешке. У них две побегавшие иномарки. Жалуются, что денег мало. Но выкручиваются. Егор подрабатывает: по выходным ремонтирует стиральные машины. По вечерам возвращаются с работы. Проверяют уроки. Ужинают. Смотрят телевизор и спать. Летом сад в СНТ. Поездки к родне. Крепкая российская семья!

Помнится, Егор опасался, что его призовут. Не потому, что трус, — семью оставлять не хотел, сложившийся уклад. Не взяли. Позже Боков сам думал поехать подзаработать. Втайне от жены заходил к Самсонову посоветоваться — заключать контракт на три месяца или нет? Но туда брали только до конца операции.

Что Боковы думали о войне? Да ничего не думали. Своих забот хватает. Ира ходила на выборы, как сама говорила, отметиться перед начальством. Голосовала за того, кто есть. Даже не знала, что можно проголосовать за другого. Ее Боков вообще на выборы не ходил. На работе не заставляют, а самому идти лень. Отдыхал или на подработку отправлялся.

Были среди знакомых Самсонова и недовольные. На детей и фриков из различных протестных лагерей он не обращал внимания — все эти люди жили так, как они жили до войны, считали себя сторонниками мира, но как надежно сохранить этот мир, они не знали. Самсонов вообще заметил, что люди к власти относятся снисходительно, пока у них все хорошо, и злятся, если становится хуже. В целом же его знакомые о войне ничего не знали, но считали, как и Самсонов, что в непростое время надо быть за своих.

Посреди утренней толкотни у входа на станцию, в переполненном метро и на улице Самсонов забыл о недавней переписке. Но его не покидало смутное беспокойство. И лишь дома, открыв телефон, он понял причину беспокойства: в верхнем углу экрана виднелся конвертик эсэмэс.

10

Самсонов немедленно открыл сообщение и прочитал:

«Мне нужна помощь».

Ниже в кружочке серела телефонная трубка и надпись: «Отмененный вызов».

Он не стал звонить — бесполезно! — а написал:

«Что случилось?»

Голубой огонек под аватаркой вспыхнул, и появилась запись:

«Просто истерика. Некому пожаловаться».

«Пожалуйся мне».

Появился отмененный звонок — там попытались дозвониться. Затем сообщение:

«Жалуюсь: все ужасно, все страшно, все непонятно!!! Как дальше жить?!!!»

Затем:

«Прости, ты» — без точки. И еще: «Рядом никого, опять обстрелы. Жуть».

«Ты совсем одна? Кто-то из родных есть рядом? Может, тебе уехать оттуда?»

Голубой огонек погас. Самсонов ждал и, чтобы заглушить тревогу, принялся разглядывать фото на странице женщины. Он вглядывался в чужое лицо, вьющиеся черные волосы. Разглядывал полные руки и живот под пляжным купальником. И едва узнавал в степенной, грудастой тетке хрупкую девушку, с которой они всего через день знакомства словно с цепи срывались по вечерам в гостиничном номере, а затем, нежась, подхихикивали над ревом коллеги и стонами его подруги через стену. Потом в командировках были другие женщины (пока Самсонов не женился), и они так же истово любили друг друга, потому что столичный уедет и праздник закончится.

Он еще раз позвонил через мессенджер. Выпил снотворное. Но, едва сомкнув глаза, вскочил и сел в постели. Пижама. Тапки. Ночь в окне. Привычная тоска на сердце. Он решил, что опять спит. Лишь во сне в мрачном лабиринте памяти из темных углов жуть втекала в сознание клочковатым туманом. Но сейчас утонувшие во мраке вещи за световой дорожкой уличного фонаря были ясны, шум воды на дальнем этаже — отчетлив.

Стены и потолок давили. Самсонов оделся и сбежал по ступенькам подъезда вниз. Свежий воздух взбодрил. В ночи темнела детская площадка с горками и качелями. Кое-где в окнах еще горел свет. Самсонов решил проехаться по пустому городу — развеяться.

Когда Маши не стало, он так же метался ночами по пустынным окрестностям и за городом как-то съехался в бессмысленной гонке с таким же очумелым. На единственной полосе вдоль отбойника он в лютой злобе давил на газ, не желая уступать белому седану. Но подумал о Маше — решат, специально убился, — пропустил седан, и тот стал тормозить перед капотом. Машину Самсонова повело юзом. Игорь Петрович удержал руль. Они поравнялись. Опустили тонированные стекла — на Самсонова угрюмо посмотрел смуглый бородатый парень — и разъехались. В гонке Самсонов ощутил то же, что сейчас: решимость умереть, равно как и жить. Он понял, что должен сделать. От радостного возбуждения у него перехватило дух. Нужно ехать туда! К Маше! Самсонов надавил на газ и хватился: «Туда — это куда? Ее там нет!» Убрал ногу с педали, но машина с ревом набирала скорость. Самсонов вцепился в руль и вжался в сиденье. На этот раз он не уступит! Лицо незнакомой женщины всплыло перед лобовым стеклом. На изгибе дороги автомобиль споткнулся о бордюрный камень. Подлетел. Самсонов зажмурился — всё! И... проснулся. А затем долго слушал бешеный стук сердца и не мог вспомнить лицо женщины из сна.

Утром написал в чате:

«Куда ты пропала?»

Ответа не было. И он поехал на работу.

11

Лишь в стеклянном боксе он увидел на экране конверт сообщения и прочитал:

«Привет!!! Молчала, т.к. обстановка была несколько дней очень-очень... Над нами такое летало и потом ложилось, что стоять невозможно — подбрасывает. Сейчас притихло, но надолго ли, неизвестно. Ко всем моим переживаниям я осталась без работы. Станция разбита, работы нет, сидели полтора года на простое. Не все, многих возили на другие станции. А потом начали переводить в новое российское предприятие. Того, кто на простое, не взяли. Я почти 36 лет на одном предприятии — и вот так... Я немного запаниковала, сама себе истерику закатила. А потом как всегда: спасение утопающих...

Городок маленький, работу найти проблематично. Спасибо друзьям-знакомым, что не забыли, помогли. И вот я — дежурная по общежитию. Пока так, а дальше будет видно. Главное, чтобы дальше отогнали “немцев”, они очухаются и будут к нам лететь опять.

Как ты? Что нового?»

И ниже:

«В Одноклассники редко захожу, больше в Телеграм».

Голубой огонек под аватаркой еще горел. Самсонов торопливо сбросил в чат номер.

Спустя минуту телефон Самсонова разорвался раскатистым эхом сигнала.

Игорь Петрович провел пальцем по экрану и вышел в коридор.

— Привет! — услышал он незнакомый женский голос.

Самсонов поздоровался и замолчал, не зная, что говорить.

На той стороне тоже растерялись.

— Послушай... — неуверенно начал Самсонов. — Может, тебе нужны деньги? Я переведу! Скажи куда.

— Ну-у-у... я не за этим звоню, — смутился голос.

— Тогда приезжай! — торопливо перебил Самсонов. — Я живу один! Если не на постоянно, то хотя бы передохнешь!

— Спасибо за поддержку, Игорь! — Голос потеплел. — Куда я поеду? Тут все мои.

— Так привози их! Места всем хватит!

— Кого, Игорь, привозить? — грустно сказала женщина. — Тут муж похоронен. Папа. Сын воюет. Невестка здесь. Внучка. — Она помолчала. — Тут вся наша жизнь!

То, что казалось простым, в действительности совсем не просто, понял Самсонов. Он бы тоже не поехал. От Маши. От прожитых лет. Он представил тоску одиночества в разгромленном городе, в разгромленной жизни... и не нашел, что ответить.

Женщина повторила:

— Спасибо, Игорь, за поддержку! — И связь прервалась.

Самсонов отложил телефон. Он ощутил что-то новое в себе, будто под прогоревшей окалиной нащупал твердь, и уже не находил в горе оправдание своей трусости жить.

Вечером, возвращаясь домой, Самсонов думал о знакомой. Люди жили привычной жизнью, ели, спали, говорили о пустяках. Самсонов вспомнил из где-то читанного, что счастливые чувствуют себя хорошо, потому что несчастные несут свое бремя молча, без их молчания счастье было б невозможно. Счастливым нужно напоминать, что кому-то плохо.

Не так давно Самсонов равнодушно внимал, как взрослые дети его знакомых под шипение родителей на власть разбегались из воюющей страны. И дело было не в том, справедлива эта война или нет, — любое убийство ужасно! — а в том, что одни люди бросили в беде других людей — их убивали из года в год. Но здесь война была лишь статистикой: погибло, разбито, уничтожено. Общий гипноз благополучия баюкал, потревоженный лишь раз всеобщей истерией, когда в магазинах на пару дней исчезли соль, крупы, спички.

На неделе Игорь Петрович написал в чат, пробовал связаться с друзьями знакомой. Никто не ответил. Племянница начальника тоже пропала. Самсонова в отделе не дергали.

Вечерами Игорь Петрович смотрел телерепортажи с передовой. Но за словесной жвачкой «специалистов» видел не обстрелы, подрывы и убийства, а тесный подъезд панельки, куда перед расставанием вышла его провожать хрупкая девушка. Для него война была его память о прошлом, которое разрушили те, кого он не знал и не видел, и его горе утраты, похожее на то, что пережила женщина.

12

В то утро Самсонов осмотрел автомобиль, будто перед дальней дорогой, когда телефон брякнул в нагрудном кармане. На экране зависла серая трубка прерванного звонка. От нее! Самсонов немедленно перезвонил. Телефон не отвечал. Самсонов забрался в салон и покатил по заасфальтированной дорожке к шоссе. Он только сейчас заметил, что природа в который раз описала круг и набиравшее силу солнце днем плавило по сторонам дороги на сугробах ледяную корку первых и еще студеных весенних ночей.

У поворота на Москву в утренней пробке столпились машины. Самсонов, в который раз взглянув на военный плакат у перехода, подумал: «Дольше тянуть нельзя!» — и словно оцепенел. Одна за другой, свирепо сигналя, его объезжали машины. Самсонов опомнился, перестроился в правый ряд и повернул по стрелке в сторону от работы. Машина набирала скорость. Радость наполняла сердце Самсонова, выплескивая из души грязную накипь.

Придя в себя, он прикинул, что утром в пятницу у него целых три дня, чтобы до понедельника обернуться туда и обратно. Он скажется больным и сегодня будет работать «из дома». Если обман раскроется, его, конечно, уволят. Но он не думал об этом.

На всякий случай Самсонов опустил окно, подставил лицо ветру и несколько раз с силой хлестнул себя по щекам. Затем стянул галстук. Исподлобья поглядывая на дорогу, открыл в телефоне навигатор и натыкал направление на панели. Он боялся проснуться или передумать, в то же время прикидывая, что заправиться и поесть придется. В сумочке он проверил кредитку и паспорт — наверняка там, куда он едет, спросят документы.

Вспомнив о том, что там стреляют, он ощутил не страх, а неловкость перед занятыми людьми, и увидел всю нелепость своего поступка. Как он объяснит, зачем и к кому едет? Где будет ночевать, есть, мыться, бриться, прятаться от обстрелов? Он не знал адрес, а значит, придется искать ночлег в чужом и, возможно, разрушенном городе. Где пропускной пункт — или граница? — и как его проходят, он тоже не знал. Здравый смысл подсказывал вернуться, передать помощь волонтерам и...

Но не пойми откуда взявшееся упрямство вело его вперед.

13

Потолкавшись в пробке на бетонке вокруг Москвы, Самсонов выбрался на шоссе до Тулы. По сторонам раскинулись засыпанные снегом поселки с добротными домами за высокими заборами, с покатыми крышами, над которыми из труб весело курился дымок.

Он позвонил на работу и сказался больным. Дочери соврал, что в командировке.

В магазинчике возле Ельца, недалеко от самолета на постаменте, Самсонов купил продукты в дорогу. Полный бак решил залить на выезде из России. Долго размышлял, что везти туда, где, возможно, ничего нет. Да так и не решил. Ему помог случай.

На развязке у Воронежа за щитами шумоизоляции Самсонов заметил небольшое кафе и свернул к нему на пятачок перед входом рядом с запыленным внедорожником.

У стойки Самсонов заказал борщ и макароны с мясом. За столиком напротив обедал чубатый черноглазый здоровяк лет сорока, с золотым перстнем на пальце. Здоровяк, сутулясь, аппетитно всасывал горячий суп и поглядывал на Самсонова — в зале они обедали одни. Самсонов пожелал соседу приятного аппетита. Тот кивнул.

— В Ростов? — спросил мужчина неожиданно высоким для его комплекции голосом, а услышав ответ, сказал: — Сейчас запросто вы туда не попадете! — Он пододвинул тарелку со вторым и надкусил горбушку. — Рядом немцев полно. — Он говорил с напевным южным акцентом, вместо «в» — «у» и вместо  твердого «г» — фрикативное. — У вас там дело, или просто так?

— Человека ищу. Продукты передать. Может, еще что надо. Да не знаю, что именно.

— А-а-а! — оживился мужчина. — Там все пойдет!

По представительной одежде он, очевидно, принял Самсонова за коммерсанта и уже через минуту хвалился, какими делами люди ворочали, когда «соседи» ввели блокаду. Сколько оптовиков и агентств по поставкам «всего на свете» «поднялось в одночасье». Из-за санкций «налик оттуда возили фурами, чтобы расплачиваться с поставщиками». Как о забавном приключении здоровяк рассказал, что возили свинину через минные поля, потому что «двойной подъем и было за что рисковать».

— Сейчас все через банки! — посерьезнел мужчина. — Бумажной волокиты много! Могу — подскажу, к кому обратиться! — Он выжидательно посмотрел на собеседника.

Тот промычал что-то невнятное.

— Правильно! Сначала сами пощупайте! — одобрил и, перегнувшись через стол, протянул визитку, черную с золотым тиснением. Повторил название КПП, куда ехать, и, громыхнув стулом, громко поблагодарил буфетчицу в переднике и пошел к выходу, выставив пузо и раскачиваясь на кривых ногах.

На рынке — где рынок, подсказала буфетчица — Самсонов купил мешок макарон, мешок сахара, пару пачек соли, несколько ячеек куриных яиц и коробку тушенки.

Дорога намокла от весенней слякоти. В полях завиднелись пирамидальные тополя и ивы, казавшиеся с шоссе кургузыми. Короткий день закончился. Занимались сумерки.

На съезде с шоссе Игорь Петрович залил полный бак бензина. У кассира, женщины в оранжевой униформе, уточнил дорогу. Пузатый автомобилист посоветовал ему в Горловку не ехать — там взорван мост, — в Пантелеймоновке остерегаться обстрела. В Красном Партизане мост тоже взорван, предупредил он. А когда Самсонов увидит поновленную девятиэтажку и большой завод — считай, приехал.

Самсонов ничего не запомнил, а нырнув во мрак, по-настоящему пожалел о своей затее. За окном, как звезды в черном космосе, мелькали редкие фонари освещения, а от темных небес по дороге будто тянули грязный тюлевый занавес тумана. Встречные автомобили пропали. Навигатор взбесился и разворачивал машину обратно. Тут свет фар выхватил у обочины «буханку» и голосующего человека. Игорь Петрович притормозил.

— Здоров, браток! Подсоби! Заглох! — сказал незнакомец.

— Мне к границе.

— Так и я туда! Тут рядом!

Самсонов приободрился. Затея с приездом теперь не казалась ему пустой.

Он спрыгнул и угодил в лужу. Незнакомец протянул крепкую, сухую ладонь.

При тусклом свете фар от подсевшего аккумулятора «буханки» Самсонов разглядел мужчину примерно одного с ним роста, в защитных брюках и в куртке с меховым воротником. На голове — вязаная шапка. Мужчина вез из Одинцова, где жил, дизель-генератор для детского дома. Генератор ему заказали в прошлый приезд. Из-за обстрелов здесь часто отключали электричество. У Семена — так назвался мужчина — был свой небольшой бизнес. Все это он рассказал, цепляя трос за передний крюк «буханки».

— Колымага неприметная. На туда и назад хватает. Сейчас не дотянул. Потихоньку двигай. Там машину посмотрят. Погоди-ка! — Семен принес штаны защитного цвета и резиновые сапоги с меховыми вкладками. — На-ка! А то заляпаешься! Дома отдашь.

Самсонов переоделся, только от куртки отказался, и они поехали.

В темноте Самсонов не различал дороги, и, когда впереди затускнели габаритные огни машин, он пристроился за крайней. Но Семен подошел и велел ехать, пока им не преградил дорогу военный с планшетом на сгибе руки и автоматом сзади дулом вниз.

— Совсем оборзели? Людей не видите? — сурово завел солдат, но, заметив Семена, протянул: — О-о-о!

И двое обнялись.

— Дед с тобой? — кивнул солдат на Самсонова. («Дед»! — хмыкнул тот.) Проверил документы, багажник его машины, занес в планшет — с Семеном, проходя, поручкались еще двое солдат — и пропустил.

С дороги свернули у вывески «Автосервис» на старом протекторе от грузовика. Их ждали. Парень в рабочей куртке показал Самсонову место у гаража и сразу склонился над мотором «буханки». Его старший товарищ поручкался с гостем.

От впечатлений дня Игорь Петрович ошалел. Он соображал, как быть дальше, когда Семен дернул его за рукав:

— Петрович! Слышишь? До пяти утра тут комендантский час! Пошли. Переночуем.

14

Втроем с Семеном и автослесарем, тем, что постарше, миновали двор с навесом над каменной дорожкой и оказались в натопленной времянке. Самсонов кивнул приветливой пухлой женщине лет пятидесяти, скинул пальто, ополоснул в умывальнике лицо и шею и, повалившись поверх одеяла на топчан в углу, моментально уснул.

Проснулся он от желания выйти во двор и какое-то время чумной соображал, где он.

В соседней комнатке горел свет. Семен негромко говорил:

— ...Нас с женой в Новый Иерусалим под Москвой на экскурсию привезли. Там в храме детишки из детдома. Девчушка лет восьми мне тихонечко говорит: «Дядя, можно я вас за руку возьму?» — «Конечно!» — отвечаю. Держу ее. Ладошка теплая. От счастья замерла маленькая. У жены губа дрожит. У самого ком в горле. Когда началось, жена говорит, представь, что там таких же убивают. И я поехал...

Игорь Петрович сел на топчане и нашарил ногами сапоги.

В комнате, облокотившись о стол, как отражение, напротив друг друга сидели двое: Семен и хозяин — круглолицый дядька с жиденьким кучерявым чубчиком посреди лысины. На свету Самсонов лучше рассмотрел Семена: крепыш лет шестидесяти, с густыми бровями и ленинской плешью с окантовкой седых волос.

— О! Петрович проснулся! — заулыбался Семен, и его крючковатый нос, казалось, еще ниже навис над тонкими усиками и губами. — Храпел, как лев! Плеснуть снотворного?

Посреди стола с закуской стояла початая бутылка самогона.

Когда Самсонов вернулся, хозяин подвинул ему табурет и плеснул в стопку.

— Поешь, Петрович. Мы уже поужинали! — сказал Семен и негромким, спокойным баритоном продолжил разговор: — Сколько твой на фронте, Тарасыч? Допустим, вам сам Бог велел до победы. А эти? — ткнул он большим пальцем назад. — Учителя! Врачи! Кто угодно! У них семьи! Работа! Они что — рекруты? Или у нас народа нет? Но одни на морях жопы греют, а другие годами в окопах спят.

Тарасыч согласно кивал. После работы ему было хорошо в умной компании.

— В Польше, во Вроцлаве, нам с женой рассказывали, что до войны их культурной столицей считался Львов. Как у нас Питер, — неторопливо продолжал Семен. — Когда Львов отдали, оттуда во Вроцлав вагонами добро повезли. Поляки те земли своими считают. А здесь все города Россия отстроила. Между ними и нами столица и окрестности. Им что те, что эти — чужие! Как если бы к нам костромские со своими порядками пришли. Один язык, а давно ли кровь друг дружке пускали. Шести веков нет, как Россия единая. Для истории — это пшик. Здесь мы освободители. А там они за свое будут стоять.

Тарасыч согласно покивал.

— Тарасыч до войны начальником цеха на машиностроительном был, — пояснил Семен. — Сейчас дело свое открыл. С младшим сыном. Старший воюет. Да, Тарасыч?

Лицо мужчины стало задумчиво-серьезным. Тут его позвала супруга. Кряхтя, он выбрался из-за стола. Самсонов и Семен остались вдвоем.

— Откуда тебя все знают? — спросил Самсонов.

— Да так... — неохотно проговорил Семен. — Помог. У нас ведь как испокон веку? Кто в кабинетах или за души людские перед тем, кем надо, отвечает, он же как делает? Копеечку даст, а другую — в уме держит. Глядишь, людям помог и себя не забыл. А люди видят, кто последнее отдал, а кто чужое будто свое дал, да еще благодарности ждет.

Семен смотрел на Самсонова смеющимися глазами, облокотившись о стол.

— Выпей! — сказал Семен. — Знатный самогон! Теща делала. Чистый, как слеза. Без похмелья. Завтра будешь как огурчик! Выпей — отпустит! — повторил Семен.

— Что «отпустит»? — насторожился Игорь Петрович.

— Извини, Петрович, что в душу лезу! Но ты вроде как не в себе! Тарасыч тоже заметил. Мужик ты вроде самостоятельный. Одет прилично. Машина у тебя. Но неухоженный. И... прибитый какой-то, что ли. Словно без бабы живешь.

Самсонов задумался, глядя перед собой.

— Верно. Нет у меня жены. Скончалась.

— Вон что! — покивал мужчина. — Извини!

Самсонов покривил губы, мол, ничего. Но получилась болезненная гримаса.

— Тогда подавно — давай-ка! — Семен приподнял стопку.

Махнули, не чокаясь.

— Да! Знатный самогон! — Самсонов закряхтел и поддел вилкой квашеной капусты.

Семен заботливо вывалил ему ложкой из эмалированной миски вареной картошки. В голове Самсонова приятно щелкнуло, а лапа, все месяцы после смерти Маши сжимавшая сердце, отпустила. Семен ждал. Игорь Петрович почувствовал, что этому человеку, как в поезде хорошему попутчику, можно рассказывать все.

Он рассказал, как умирала Маша. Про месяцы наедине с собой. Про то, что не знает, как жить. А жить надо. Потому что дочь. (Хотя у нее своя жизнь.) Настоящих друзей тоже нет. Единственным другом его были жена и теща. Работа не радует. Среди людей, а — один.

Новый знакомый терпеливо слушал.

Выпили еще по одной.

— То есть, Петрович, ты сюда как бы душу лечить поехал? — спросил Семен.

— Не знаю. Наверное. — В интонации нового товарища Самсонову померещилась обидная насмешка. — Может, тому, кто через беду прошел, легче понять другого? — сказал он с легким вызовом.

— Не ершись, Петрович! Я ведь по-хорошему! — ответил Семен. — Возможно, кто страдал, быстрей поймет! Только тут два года такая мясорубка, что людям не до тебя! Сегодня там, куда ты едешь, немцы опять людей поубивали. Местные их называют немцами. Так что, если не чувствуешь в себе сил, то, пока не поздно, возвращайся.

Самсонов насупился. Он любил умных людей, но к прямоте Семена еще не привык.

— Ты, Петрович, не обижайся! Сложно у тебя все. Думаешь ты много. А ты делай! Оно само встанет куда надо! Помощь, она какая ни есть — помощь. Только ты ведь со своей болячкой едешь. Себе доказать хочешь: вот я какой хороший! А здесь нужно через сердце пропустить. Чужую боль как свою почувствовать. Тогда тебе никто не указ. Не у всех так получается. Это тебе не денежку бабушке у метро дать и от совести откупиться.

В словах собеседника не было вражды, а было желание объяснить важное. От выпитого или потому что давно не разговаривал по душам Самсонов почувствовал братскую близость к Семену и согласно кивнул. А тот, дождавшись одобрения, продолжил:

— Послушай, Петрович, что скажу. Служил я срочную. В самом конце Союза. На второй год службы сержантские нашивки мне дали. Наш замок — справедливый мужик был — уволился, а из учебки прислали братиков-недотеп. Их старослужащие зачморили. В армии видно, кто есть кто. Если со стержнем человек — уважение. А если нет — согнут.

Дедовщина у нас не то что лютая, но была. В армии если не служил, то слышал, что у солдат по сроку службы был негласный ранжир: духи, молодые, черпаки и деды. В разных войсках по-разному назывались, а суть одна. Самый чмошный дед в негласной солдатской иерархии важнее самого доблестного духа.

Ну вот, назначили меня замком. Две сопли, то есть две лычки, на погоны повесили. Службу я не в учебке, а в войсках тянул, порядки знал, и пацаны меня уважали. Горд я был своим повышением страшно. А когда власть получил, понял, за что наш сержант замкомвзвода с нами, черпачьём и дедами, бился, уравниловку нам устраивал. Дисциплина у него — во была! — сжал Семен кулак. — Злились мы на него страшно. Но уважали. Вот выходит очередной приказ министра обороны. Одних призывают на службу, других в запас увольняют. По неписаным армейским законам солдатики из одной касты в другую, более престижную переходят. И тут вчерашние молодые в моем взводе на глазах меняются. Было их семь человек. Помыкают теми, кто позже призвался, хотя вчера на равных были. Собрал я их семерых в учебном классе. Спрашиваю: «Что же вы делаете? Вы же сами в шкуре молодых были. Самое последнее чмо на гражданке помыкало вами здесь лишь потому, что вы позже призвались». А они смотрят на меня волчатами. И самый умненький, из института его призвали, за всех отвечает: «Потому и гнобим, что нас гнобили!» — «Так те, кто унижал вас, уволились», — говорю. Они зло молчат, уверенные в своем праве унижать, раз их унижали. Вот и выходит, что страдание — это не лекарство от зла. Месть в человеке крепко сидит! Потому что человек знает: он пощадит — а его не пощадят! А раз так, то и от него пощады не жди!

— Для них это была игра в войну, а не вопрос жизни и смерти! — сказал Самсонов.

— Возможно! — согласился Семен. — Мера зла разная. Ты про врачиху рассказывал. Про ненависть свою. Про такие вещи не спрашивают. Но если б знал, что тебе ничего не будет, смог бы ее... за жену?

Семен смотрел в глаза собеседника. Самсонов потупился.

— Тогда — да! Сейчас не знаю! — честно ответил он.

— Тогда прости ее! Иначе ад в сердце сожжет тебя, и тот, кто убил твою жену, убьет тебя! Там всем воздастся. Тем, кто выдержал испытание, и тем, кто не выдержал. А мы ему тут поможем разобраться! — усмехнулся Семен.

— А ты разобрался? — спросил Самсонов.

— Я-то? — Семен подумал. — Не знаю. Приехал я сюда раз! Другой! И понял: что бы они ни делали, они будут делать для себя. Я могу возмущаться, поступать наперекор. Но, пока я им не угрожаю, я им не интересен. Там! Или тут! — Он выковырял щепоткой из-за пуговицы на груди и показал оловянный крестик на холщовой веревке. — Но стоит им лишь почуять угрозу, и от нас пылинки не останется! — Семен вглядывался в лицо собеседника: понял ли? Тот понял. — Тогда я решил: делай сам! Для тех, кому нужно! Чтобы мне никто не указывал, как и для кого лучше! Смотрю, не по нутру тебе, как я про них говорю.

— Я в это не лезу.

— И я не лезу. Для нас война как искупление — каждое поколение свое очищение проходит. Потому после Наполеона — восстание декабристов! После Крымской — рабство отменили! Первая мировая — царя скинули! Великая Отечественная — «оттепель»! После Афгана — вообще страны не стало! Но никто из тех, кто над нами, последнее не отдал! Хотя говорят они правильно! Они там думают, — ткнул Семен пальцем вверх, — будто они жлобов купили за их добро умирать. А ребята не за их подачки пластаются — хотя и такие есть! — а за правду! Для нас это искупление за тех, кто умер, но не сдался. Ну а коли денежку пацанам еще подкинут — вовсе хорошо! — усмехнулся Семен.

— То-то, гляжу, наварился ты со своих поездок! — покривил губы Самсонов.

— Мы — другое дело! Мы для своих стараемся! А со своих семь шкур не дерут. Когда свои воюют, сомневаться не надо! Потом можешь сомневаться! — Семен помолчал. — Войны заканчиваются. Закончится и эта. Когда вернутся мужики по домам, окриком их не заткнешь! Они мир по-другому видят! Вот ты и определись для себя: если б не война, жил бы ты по указке или по совести поступал! В окопы нам с тобой поздновато — обуза мужикам. А как пройти мимо девчушки, которая ладошку тебе протягивает? О! Тарасыч! — заулыбался Семен. — А мы решили, что тебя до утра сцарапали!

Тарасыч втиснулся за стол, добродушно поглядывая на самогон.

Самсонов отправился на топчан и под монотонное бу-бу-бу заснул без кошмаров и гнетущих мыслей. Лишь раз Игорь Петрович испуганно открыл глаза, решив, что он в Москве. Но через проход, натянув шерстяное одеяло до ушей и обняв подушку, посапывал Семен. Свет луны разделил, как крестом, тенью от рамы его лоб и лысину.

15

Наутро Самсонов побрился купленной накануне на заправке бритвой, умылся, позавтракал и, как ни отнекивалась хозяйка, заплатил за постой. (Под молчаливое одобрение Семена.) Младший сын Тарасыча, «наковырявшись» накануне с ремонтом, еще спал. В гараж с гостями, натянув на брови вязаную шапку, отправился отец.

По шоссе прогрохотал первый утренний грузовик.

Семен объяснил дорогу и что делать, если в небе дрон или «лепестки» под ногами. Советовал ездить не по улице, а дворами, в городе при обстреле бежать к подъезду в подвал — в бомбоубежище дверь всегда нараспашку.

Самсонов слушал плохо. Опасность казалась далекой.

— Петрович! Слышишь, что ли? — окликнул Семен.

Тот виновато уставился на приятеля.

— Ладно, разберешься! — сказал Семен и отправился к «буханке», но обернулся и добавил: — Да! Еще! Когда вернешься, не суди их строго.

— Кого?

— Людей! — Он покривил губы. — Потом поймешь!

Семен проводил Самсонова до поворота, махнул из кабины и уехал.

Игорь Петрович всматривался в бурые поля и в черные пирамиды терриконов в тумане. Замечал добротные дома вдоль дороги. Летом, когда природа меняла серый цвет южной зимы на буйство красок, должно быть, это был благодатный край! И лишь когда по обочинам замелькали сдвинутые в кучки бетонные пирамиды, Самсонов пожалел, что не слушал советы бывалого человека. Серый налет беды, так хорошо знакомый Самсонову, потихоньку накрывал предметы окрест, а война заполняла видимое пространство вокруг.

Он подвез пожилую женщину и поднес до калитки ее тяжелую сумку. В машине женщина сетовала на беженцев. До войны на той стороне местные обирали их за постой: пенсии, выплаты — за всем надо было ехать туда и где-то жить день-другой. Ныне война отняла у тех все, и власти позволили им занимать пустующие дома.

— Надо помогать людям! Под Богом ходим! — вздохнула женщина.

На выезде из какого-то поселка Самсонов подсадил девушку. Девушка работала на станции. Заночевала на выходные у подруги. Теперь добиралась домой. Рассказала, что их перевели в российское предприятие. Пенсионеров не взяли. Самсонов спросил про знакомую — Василину Улыбину. Девушка пожала плечами: не знает такую.

Самсонов решил, что заблудился, когда на въезде в город увидел панельку, о которой ему говорили, и завод. Мимо проревел армейский КамАЗ. Объезжая рытвины на асфальте, Самсонов повернул на кругу к переезду, мимо частных домов по щербатому мосту через канал, где темнели огромные трубы. Слева сгоревшая заправка, справа — разгромленный стадион. Среди чистеньких многоэтажек и добротных особнячков найти человека без адреса в многотысячном городе непросто, понял Самсонов.

Первым делом в киоске на рынке под железным навесом он сменил свой нелепый наряд. Редкие прохожие оборачивались на плешивого толстячка в офисном пиджаке на фасонистой пуговице. (Пальто он оставил в машине.) У женщины-продавца в переднике поверх пуховика он выбрал куртку под камуфляжные штаны и конфузливо шарил в кошельке бумажные деньги взамен кредитки, которую сунул по московской привычке.

Ему подсказали дорогу. Самсонов развернулся и долго петлял по улицам городка.

Дом культуры, монументальный, как Бранденбургские ворота, и паровоз рядом, мемориал с танком, ели в сквере и широкая площадь — все это близко не напоминало то, что берегло воображение Самсонова тридцать лет. Опаленные стены разбитой пятиэтажки с выгоревшими окнами окончательно похоронили надежды Самсонова на свою память.

Он решил спросить о разбитой станции, о которой писала знакомая, и выбрался из машины. Огляделся. Ни души. Вернулся во внедорожник — и вдруг услышал далекий раскат грома, необычный в начале весны. Над головой будто зазудела бензопила.

В сером с голубыми промоинами небе что-то висело. Самсонов ступил на дорогу, чтобы лучше рассмотреть, и в этот момент кто-то схватил его за ворот куртки и дернул на землю.

Самсонов заелозил, но над ухом прошипели:

— Тихо, дед!

Сзади и сбоку что-то грохнуло и посыпалось.

Самсонов послушно притих, а над его головой проворчали:

— Чё разложились? — и рывком подняли под мышки и за воротник.

По сторонам стояли двое в касках и с автоматами. Один, пониже, не выпуская ворот Игоря Петровича, задрал подбородок и что-то высматривал в небе. Рядом во дворах лупануло с подзвоном, и за домами завыли и обиженно заквакали сигнализации машин. Самсонову захотелось бежать не разбирая дороги. Особенно невыносим был короткий пронзительный свист и оглушительный треск, не похожий ни на что прежде слышанное. Самсонов догадался, что это обстрел.

— Минометами разматывают, суки! — сказал солдат, державший Самсонова.

Обстрел закончился так же внезапно, как начался.

— Накидали им пацаны в ответку. Погасили. Похоже, танк выгнали.

— Птички не пожалел, сука! Чуть не спалились! — отозвался солдат, державший Самсонова. — Ты кто? — спросил он, с досадой разглядывая гражданского.

Самсонов принялся объяснять, но военный перебил:

— Документы давай!

Самсонов пошарил за пазухой и подал паспорт. Его колотил запоздалый страх.

— Ты как, блин, здесь оказался, дед? — Парень с изумлением прочитал прописку и передал паспорт товарищу.

Тот полистал страницы, и оба недоверчиво уставились на деда в заляпанной грязью одежде: Игорь Петрович падал в лужу. Он снова принялся объяснять.

— Ты что, не видишь, что у тебя над башкой летает? — зло перебил тот, что пониже, с загорелым лицом. — Еще бы помахал ему! Давай в комендатуру его! — сказал он товарищу.

— Возиться! На контрика не похож! Акает, как москота. И номера! — ответил второй, повыше и с горбинкой на носу. Он обошел машину. — Хана заднему стеклу! И багажник под замену! Хорошо ты, дед, в гости съездил! Благодарность от бабки получишь!

Солдат подошел к товарищу:

— Повернись-ка!

— Чего там? — спросил другой, озираясь.

— Терануло броник осколками. И плечо! Не чувствуешь?

— Не-а! Думал, шваркнулся о бордюр. — Он ощупал рукав куртки, разодранный ниже щитка, и увидел кровь на пальцах. — Во блин! — только и сказал.

— Везучий ты, дед. С тебя магарыч. Если б не Луч, сейчас бы задвухсотился! — сказал его товарищ и добавил: — В больничку тебя надо, Луч.

— Да ладно! Чиркнуло!

Он полез за бинтом в сумку на груди. Но второй уже по рации вызывал кого-то.

— Ты-то как, дед? Не зацепило? — спросил раненый, промокая бинтом кровь.

— Нет! — ответил «дед». Спокойствие военных передалось ему.

Сзади на сапоге был надрез. Самсонов подосадовал, что испортил чужую вещь.

— Если в больницу, давайте подвезу! Быстрее будет! — предложил Самсонов.

Военные переглянулись и полезли в машину:

— Тут рядом!

Они подъехали к многоэтажке с окнами, затянутыми брезентом. Из «буханки» выгружали носилки с перебинтованным человеком. Ребята направились ко входу.

— Дед, если не найдешь, кого ищешь, можешь здесь пацанам подгон сделать, зарядить им ништяков, — обернувшись, сказал раненый.

Самсонов не понял, но кивнул. Он запарковал машину на площадке и принялся щеткой выметать с заднего сиденья осколки стекла. Самые мелкие выбирал щепоткой.

Рядом какие-то люди разгружали крытый грузовичок и относили коробки и пакеты к подъезду. Самсонов не сразу сообразил, что его зовут. Обернулся и увидел девушку в черной куртке и джинсах, с целлофановым мешком в руке.

— Игорь Петрович? — удивилась девушка. — Вы?

Самсонов всмотрелся, но не узнал. Ни короткой стрижки, ни курносого носа и веснушек на щеках. Ему мешали сосредоточиться тяжесть в ноге и сапог, набравший воды.

— Вы меня не помните? — спросила девушка.

Самсонов вежливо улыбнулся.

— Вы учили меня составлять отчет! В Москве! Вы как здесь?

— Да вот! — развел он руками. Вдруг вспомнил и уставился на девушку. — А вы?

— Мы здесь с Владом и его друзьями. Помогаем.

Долговязый парень забрал у девушки мешок и понес его с коробкой к подъезду.

— Как же вас отпустили? — удивился Самсонов.

— Я в отпуске. Вернусь — может, расскажу.

Слушая, Игорь Петрович запрыгал на ноге, снимая сапог, чтобы вылить воду, но из перевернутого голенища плеснула кровь. Самсонов удивленно посмотрел на мокрую штанину и набухший носок, заглянул в голенище, и сапог вместе с руками поплыл в сторону. Девушка едва успела подхватить Самсонова за локоть, усадила на заднее сиденье его машины и окликнула ребят. Очевидно, его зацепило при обстреле. «Наверное, так же убивают», — подумал он, но сознание не потерял, в ушах лишь зазвенело от слабости.

Ему помогли доковылять до приемного отделения. Игорь Петрович смущенно бормотал: «Не надо! Я сам!» Затем, борясь с дурнотой, ждал на скамейке в коридорчике с графиком на стене и переворачивал полотенце, — невесть откуда взявшееся! — когда кровь проступала через ткань. Из приемной за дверью доносился сдавленный стон. Где-то монотонно бубнили. Самсонову было неловко перед людьми за свою ерунду. Затем он думал о ребятах-военных, которые его спасли, и беспокоился, что они вернутся к машине, а его нет. Он подумал, что его могли убить при обстреле, подумал о дочери и о работе — и его жизнь в Москве теперь показалась бесконечно далекой.

Нога тяжелела и ныла. Хотелось заснуть. И лишь когда девушка — кажется, Алёна? — вернулась и постучала в двери, крепкий, сухопарый мужчина в халате поверх синего медицинского костюма пригласил Самсонова в кабинет. Он осмотрел и зашил рану — осколок лишь чиркнул по коже. Затем долго записывал в журнал регистрации данные Самсонова, пока медсестра со скучным лицом делала укол и накладывала повязку.

— Как столица? — спросил хирург.

Игорь Петрович пожал плечами:

— Стоит!

— Я учился во втором медицинском. Останетесь у нас?

— Нет. Ехать надо.

— Тогда как приедете — на перевязку, — не отрываясь от писанины, сказал врач.

Перебинтованная икра не лезла в голенище. Медсестра принесла казенные шлепанцы с деревянной подошвой и попросила вернуть, когда Самсонов переобуется.

— Как парень с плечом? — спросил от двери Игорь Петрович с сапогом в руке.

— Нормально. Ушел к своим, — ответил врач.

16

В коридоре никого не было. Ни девушки. Ни больных. Слышался все тот же негромкий разговор. Самсонов посидел, собираясь с духом, чтобы идти к машине. Затем заковылял, раскидывая руки, как коршун крылья.

В машине он, передохнув, снял испачканные кровью штаны, надел брюки и переобулся в городские сапоги — без носка на правую ногу.

Смеркалось. Самсонов наудачу позвонил знакомой через Телеграм. (На определителе выстроились в колонку номера непринятых звонков.) Номер не отвечал. Тогда он выволок из багажника мешки с макаронами и крупой, консервы, сахар и яйца и поочередно перенес их в приемный покой. Ему помогли две няни. Рассказали: если раненым что-то нужно, сотрудники пишут в чат больницы, и местные несут что могут. У госпиталя все есть, но помощь не лишняя. Самсонов отдал казенные тапки и попрощался.

Надо было выбираться из города. В бардачке Игорь Петрович нашарил старый атлас автомобильных дорог СССР. Разобравшись в разноцветных линиях и черточках, он решил, чтобы не заблудиться, возвращаться той же дорогой, которой приехал. От слабости снова закружилась голова, и Самсонов понял, что до границы ему не доехать и надо искать ночлег.

В памяти навигатора он отыскал объездную дорогу, съел холодный сэндвич, купленный накануне на заправке, запил минералкой и поехал искать гостиницу.

Для очистки совести Самсонов еще раз прокатился дворами, надеясь вспомнить и найти нужный дом. На улицах не было ни души. За мостом через канал ему показалось, что он едет неправильно. Тогда он вернулся туда, где утром за деревьями видел пруд. Вильнул на узкую асфальтированную дорогу и ехал, пока не понял, что заблудился.

Выруливая с грунтовки, Самсонов едва не уткнулся в ограду дома. Выбрался из машины и уныло осмотрелся. В стороне тускнел купол церквушки. Был ли это поселок или домик причта, Самсонов не разобрал. Он прикинул, что здесь можно заночевать, а спозаранку, после комендантского часа, отправиться дальше.

Игорь Петрович переставил машину к церкви. Долго затягивал окно старым халатом Маши (халатом он застилал багажник) и скотчем. Рукав «окна» повис наружу, как труба. Зато в машине стало тепло. Бензина ему должно хватить на подогрев и до границы. Он доел сыр и йогурт, откинул сиденье, включил магнитолу и накрылся пальто.

Игорь Петрович вспомнил, как долгое время не мог слушать радио в машине: в дни болезни музыка тяготила Машу. Перед глазами Самсонова всплыла их с Машей ночь в гостинице итальянской Болоньи. Они поехали в тур. В Италии стояли морозы, небывалые для тех мест. Они включили на обогрев кондиционер — единственное отопление в комнате, — сдвинули кровати, навалили на себя все, что нашли: одеяла, пледы, зимние куртки — и обнялись зетиком. Самсонов обхватил жену сзади, Маша прижалась к нему попой, и он вдыхал родной запах ее волос на затылке.

Следующую ночь они провели в чудесной гостинице во Флоренции. Три дня — в Риме. Ездили в Венецию и в города, названия которых Самсонов забыл. Но оба запомнили ночь в дешевенькой гостинице, где они грели друг друга теплом своих тел.

Самсонов ощутил Машу почти физически и улыбнулся при мысли о жене впервые с тех пор, как ее не стало. Вместо боли он почувствовал светлую печаль, с благодарностью подумал о церквушке, возле которой заночевал, и это тоже было для него ново.

17

Он приподнялся на локтях, чтобы еще раз посмотреть на спасительный куполок за оградой, и шарахнулся в сторону — колючий ужас пронзил Самсонова от макушки до пят: из-за стекла на него неподвижным взглядом уставилась образина, поросшая шерстью. В отчаянии Самсонов решил, будто спятил и его радость — всплеск сознания перед концом.

«Образина» отлипла от стекла и обрела форму лица с усами и бородой. Человек деликатно постучал согнутым пальцем в окно. Самсонов осторожно приспустил стекло.

— Здоров, мил человек! Ты тут чего? Ищешь кого? — спросил бородач.

Самсонов рассказал, мол, искал, да не нашел, а завтра — домой.

— Ну, ночевать у кладбища — покойничков тревожить! Пойдем в дом! Коль Бог тебя прислал, значит, хороший человек!

Самсонов, помедлив, выбрался из машины и, накинув пальто, захромал следом.

Небольшого росточка, но крепенький, мужчина обождал у калитки и, когда гость поравнялся с ним, спросил:

— С ногой что?

Самсонов ответил:

— Главное — жив!

Они вошли в дом. В глубине дальней комнаты тускнел свет керосиновой лампы.

— Электричества нет, а на генератор бензина не напасешься, — пояснил мужчина.

Навстречу из-за накрытого стола поднялась женщина со скорбным лицом. Она кивнула гостю. В углу стояли два свежеструганых православных крестика. Слишком маленьких для обычных крестов. Самсонов нерешительно потоптался.

— Проходи, проходи! — легонько подтолкнул мужчина и повторил: — Коль Бог послал, значит, хороший человек! Это для племянничков моих!

Женщина уткнула лицо в ладони и вышла из комнаты.

Из глубины дома послышались ее сдавленные рыдания.

— Сестренке моей вчера в огород снаряд прилетел, — сказал бородач. — Детишки ее во дворе играли. Как котятки на солнышке. Васеньку по двору собирали! Четыре годика ему. Сестренку его двухлетнюю, Милашу, осколком навылет. Много ли малютке надо? Считай, пополам ее. Мамочка их с ранением в больнице, без памяти. А свекровь, бабка их, к вечеру от приступа померла. Вот сосед выстругал. Такие не купишь. Не рассчитаны на маленьких. Теперь отца из-за ленты ждем. Шурина моего. Завтра приедет.

Самсонов стоял потрясенный.

— Проходи! Помянем! — снова подтолкнул его мужчина. — С соседом весь день мотались. Намаялись. Он перед тобой ушел. Одному тошно!

Самсонов, оглушенный, сел. Крестики, накрытый стол, полумрак керосиновой лампы — забытый морок затопил сознание. Самсонов заставил себя вынырнуть из спасительного дурмана. Хозяин разлил водку в стограммовые стаканы и закинул в себя.

— Не берет, зараза! Градус не тот! — покривился он, закрыл глаза ладонью, всхлипнул и просипел: — Это что же за бог их, который разрешает такое? Двух котяток! У него ведь такой же образ на груди, который теперь над ними будет навечно, он ведь...

— Саша, не надо! — негромко сказала женщина. Она вошла и с легким укором добавила: — Ложись. Завтра рано вставать.

Мужчина провел ладонью по лицу, отгоняя мысли, и выдохнул:

— Да-да, Люба! Да! Не берет, зараза! Градус не тот!

— Вы поешьте! — сказала женщина гостю. — Поешьте! — настойчиво повторила она и подвинула ему чистую тарелку, намекая, чтоб закусил, помогая ее мужу допить бутылку.

Примерно одних лет, под сорок, меленькие, мосластые, с остренькими носиками и терпеливо-скорбным выражением глаз, словно списанных с иконы, эти двое были похожи, как люди, долго живущие вместе. По бороде и усам мужчины и косынке, завязанной на затылке женщины, Самсонов предположил в хозяевах священника и его супругу. Позже узнал, что мужчина вроде старосты при церкви. Детей их забрали родители жены.

Самсонов выпил водки и прислушался, когда хозяин заговорил о «твари»:

— ...Братцем хвалился, гнида! Тот у них служит! Ждет их. Говорит, как придут, так и уйдут, и все будет по-старому. Зато в Европу поедем. А сам в квартире у мамаши таится. Она ему жратву носит. Знаешь, дедушка, сколько тут таких? Ждут, иуды! Арту наводят. И этот наводит! Ну, ничего! — зло пригрозил мужчина. — Ничего!

В следующий раз Самсонов расслышал:

— ...Они нас ненавидят, дедушка, потому что у нас разный бог!.. Четыреста лет, как папе продались! И кто бы, дедушка, в России ни был — царь, генсек, вождь краснокожих, — они нас истребить хотят. Униаты! За свое предательство ненавидят нас!

В ушах Самсонова шумело. Когда же в дверях ему привидился Семен, он понял, что напился. Военный уронил с плеча вещмешок, обнялся с хозяином — он был на полголовы выше, — и оба стояли так. Затем к гостю приникла женщина.

Военный кивнул Самсонову и присел к столу. Женщина расторопно поставила перед военным тарелку. Тот ел и негромко говорил, что в госпиталь к жене его не пустили; кто жив — воюет, кто убит. Хозяин отвечал, куда ездил ныне и что надо сделать завтра. «Побегай за документами! — сетовал. — Выклянчи! Помогают там, где война на слуху!»

Затем в давящей тишине военный хрумкал квашеной капустой, и ниже клонилась его голова. А Самсонов в пьяном тумане думал о солдате, убившем троих. Думал о тех, кто во имя химеры истреблял миллионы лишь потому, что те думали иначе, или потому, что их нужно истребить. Думал, что через сто лет никто не вспомнит, за что умирали теперь, как не помнят, за что умирали прежде. Ибо одна из главных библейских притч — притча об убийстве брата братом. Самсонов не знал, приблизит ли смерть детей и старушки победу или поражение сторон. Не знал, накажут ли зло. А потому важно, что он делает сейчас.

Супруги и военный выжидающе уставились на Самсонова. Игорь Петрович припомнил, что говорили, будто нужен человек рыть могилы: родственникам нельзя...

Он утвердительно боднул, и все пошли спать.

18

Самсонову показалось, что он только прилег, когда его растолкали.

Он наскоро ополоснул лицо под сипатым краном и вышел на воздух.

Моросил дождь. Остатки снега грязными комьями лежали под деревьями в саду.

— Сегодня не прилетят, — проговорил хозяин, вглядываясь в серое небо.

Небольшого роста, он задирал подбородок, и получалось, смотрел свысока, а борода его воинственно торчала. Самсонов тоже поглядел на небо. Но ничего не увидел.

— Как нога? — спросил бородач.

В высоких сапогах и в брезентовом дождевике с капюшоном он напоминал монаха.

Нога ныла, а голову хотелось обложить льдом.

— Нормально, — ответил Самсонов.

Хозяин вынес на крытую веранду пару резиновых сапог:

— Примерь! Ты говорил, твои порвались.

Самсонов переобулся, хмыкнув про себя: «Даст бог, не в последний раз».

К калитке подошли двое. Мужчины поздоровались за руки.

— Колян приехал? — спросил крепкий, рослый дядька с пузцом под черной курткой.

— Вчера. Они с Любой за продуктами. Потом — к ним готовить, — ответил хозяин.

У машины Самсонова, заляпанной грязью, с халатом вместо стекла, пристроились еще две старенькие легковушки. За каменной оградой белела однокупольная церквушка.

Вчетвером прошли через ворота и по аллее между рядами в дальний конец погоста.

У дороги курили трое. У их ног лежали штыковые лопаты и ломы.

На железных крестах из сваренных труб Самсонов заметил виньетки с одинаковыми фамилиями и догадался: некрополь. Как самому старшему, ему поручили копать яму поменьше. Объяснили как. И он поспевал за дядькой в зимней бейсболке, ковырял намокшую от дождя, но твердую глину и, не привыкший к тяжелой работе, скоро выдохся. Жаркий пот заливал брови. Руки Самсонова покрылись волдырями даже в рукавицах и болели. Но рядом под дождем люди упорно дробили мерзлую землю, и Самсонов старался.

На перекуре ему протянули пластиковую бутылку с водой.

Закончив, все повеселели. Послышался смешок облегчения, что поспели и сделали как положено. Выглянуло солнце и грустным светом осветило кладбище.

Самсонов запомнил множество молчаливых людей и маленький гроб на подставке, обтянутый белым шелком, с рюшечками и позолоченными рукоятками, с плюшевым медвежонком на закрытой крышке. Он запомнил именно этот гроб, потому что втроем они засыпали, охлопывали и окапывали его под вскрики и вой женщин. Он не чувствовал скорби или мести, как накануне, — он старался поспеть за другими и сделать как говорят.

Еще он запомнил коротко стриженного рослого мужчину с грубым лицом и без бровей. Мужчина искоса, словно сторонний, засунув руки в карманы кожаной куртки, посматривал на гроб, и на губах его застыла плаксивая гримаса, а по щекам стекала изморось или слезы. Отчаяние на лице этого человека показалось Самсонову таким страшным, что он не отрываясь смотрел на мужчину. А тот уставился на короткий, словно обрубленный с одного края, прямоугольник, обитый белым шелком, и на плюшевого мишку в сторонке. Самсонов узнал военного — тот приехал накануне ночью. Подумал, как страшно хоронить своих детей, а вспомнив об их матери в госпитале — как жутко не проститься со своим ребенком. И собственные мысли казались Самсонову не его, а кого-то другого.

Потом Самсонов отмывал под сипатым краном землю с вещей. Развозил людей с кладбища. В огороде дома смотрел со всеми на яму от разрыва и россыпь от осколков на беленой стене времянки. Мотался по городу с Сашей и, когда все сделал, уехал, даже не поев, потому что снова кого-то отвозил и пора было возвращаться в Москву.

Лишь выехав из города, Самсонов вспомнил, что не нашел знакомую и забыл свои дорогие московские сапоги в доме, где ночевал.

Путь назад слился для него в мокрое полотно дороги. Нога болела. Белье липло к телу. Хотелось есть и спать. Но Игорь Петрович был спокоен. Он не знал, как сложится дальше, но был уверен, что Маша и те, кого она просила за мужа, не дадут ему оступиться и Маша им довольна. Подумав о жене, он снова улыбнулся.

На границе Самсонов был вечером.

Сумерки загустели. Далеко вдоль дороги растянулась колонна грузовиков и фур.

У запертых ворот гаража на обочине скособочилась «буханка» Семена.

Игорь Петрович, прихрамывая, направился к дому.

Семена он заметил издалека у калитки — все в тех же армейских штанах и куртке с воротом до ушей — и заулыбался. Рядом стояли трое. Во дворе были еще люди.

Семен тоже увидел Самсонова. Они коротко обнялись.

— У Тарасыча сына убили. Вчера. Старшего, — сухо сказал Семен и пригладил тонкие усики большим и указательным пальцами. — Что с ногой?

— Зацепило. Ты когда приехал?

— Вчера вечером. Только есть уселись, а тут звонок.

Самсонов представил добродушного, молчаливого Тарасыча и его жену. Сердце сжалось. Вместе с тем он ощутил уверенность, что это все не зря и надо жить.

— Знакомую нашел? — спросил Семен.

— Нет.

— Найдешь.

— На вот. За вещи. Пропали. — Самсонов протянул деньги.

Семен остановил его руку:

— Тогда им отдай!

Самсонов выгреб из бумажника все, что у него было.

— Я скажу, что ты приезжал! — проговорил Семен, запихивая купюры в карман.

Они снова обнялись, и Самсонов заковылял к машине.

19

Дома Игорь Петрович был к полудню следующего дня.

Поселок словно дремал после зимней спячки: за забором белели крыши соседских домов, из труб курился дымок, лаяли собаки. Собственный дом показался Самсонову чужим и мрачным. По углам комнат настороженно притаилась его привычная жизнь.

Он знал это чувство после командировки или отпуска: все так, да не так — новые встречи и впечатления, и нужно время, чтобы войти в прежний ритм.

На определителе телефона скопились звонки. Самсонов позвонил дочери и сказал, что вернулся. Остальным решил позвонить потом. Включил отопление. Побросал вещи в стирку. Долго возился с кровоточащей раной: осторожно отдирал засохший бинт, протирал шов перекисью и клеил пластырь. Когда дом и бойлер согрелись, он с удовольствием отмокал в горячей ванне, выставив из воды больную ногу, и старался ни о чем не думать.

Но не думать не получалось. Тесня друг друга, перед глазами вставали люди и события. Страшные воспоминания накроют позже — Самсонов это знал. Но главное — он сделал и узнал очень важное, и нужно не расплескать это ощущение. А еще — с ним всегда будет Маша. При мысли о жене он снова улыбнулся.

Самсонов сбрил жиденькую щетину на щеках и подбородке. Подумав, соскоблил перья над ушами, при этом изрезав бритвой голову. Из зеркала на него глядел Фантомас с кровавыми бумажками на порезах. Игорь Петрович долго всматривался в зеркало, стараясь понять, что не так с его лицом: осунулся, пухлые щеки сдулись, запали глаза — после тяжелой дороги такое случается.

«Взгляд!» — наконец понял он. Взгляд стал неуступчивым и колючим.

Перекусив тем, что нашел в холодильнике, Самсонов завалился спать.

Проснулся он в темноте и уставился в потолок, соображая, который час. Нашарил телефон рядом с подушкой. На определителе застыли непринятые звонки. Среди прочих Игорь Петрович увидел незнакомый номер. «Семен!» — решил он и нажал вызов.

Почти мгновенно ответил девичий голос:

— Добрый вечер, Игорь Петрович! Это Алёна! Вы меня учили составлять отчет...

— Да-да, Алёна, я помню. Добрый вечер. Не поздно звоню?

— Нет. Куда же вы пропали тогда в госпитале? Мы вернулись, а вас нет. Нянечки сказали, что вы уехали. Мы бы забрали вас переночевать.

Самсонов не нашел, что ответить.

— Они сказали про ваши подарки солдатам. А потом в городе нам рассказали, как вы помогли родителям малышей. Говорили, какой-то москвич. А имени никто не спросил.

— Откуда у вас мой телефон? — перевел на другое Самсонов.

Девушка замялась:

— У меня подруга в отделе кадров. — И тут же заторопилась: — Вы не подумайте, она никому не скажет. Я про дядю. Мы с ним разные. Он... Вы сами знаете, какой он.

— Да. Знаю.

— Вы вернетесь?

— Посмотрим.

Они попрощались, и Самсонов отключил связь.

Он попробовал уснуть, но ощущение легкости пропало. Подумал о завтрашнем дне — и привычная жизнь прихлынула тугой волной.

Наутро Самсонов осмотрел в зеркало порезы на бритой голове и захватил с собой в офис бейсболку. Машина была разбита и в грязи. Самсонов добрался до электрички на такси. В переполненных вагонах и на улице он старался не смотреть на скучные, словно заморенные лица горожан. Давешнее ощущение свободы скукожилось.

В лифте, заметив недоуменные взгляды коллег в отражении зеркала, он вспомнил, что не надел бейсболку, но из упрямства не стал прикрывать голову.

В рабочем боксе Самсонов бросил портфель на стол, прислонился к ребру парты и скрестил на груди руки. В зале готовилось торжество. Сотрудники с цветами и подарками собирались у рабочего стола одного из «зубров». Бокс украсили бумажными гирляндами. Кто-то выбегал в коридор посмотреть, не идет ли именинник.

Игорь Петрович вспомнил Семеново «не суди их строго». Достал из стола чистый лист бумаги, набросал шапку и текст и поднялся в приемную, держа листок за угол.

Секретарь, в янтарном ожерелье поверх блузы, пояснила, что надо подписать у начальника отдела, а потом... Но Самсонов не стал слушать и вышел: главное, не расплескать то важное, что он узнал и понял за эти дни! Он не представлял, как у него сложится дальше. Вспомнил «бери и делай» Семена. Подумал о Маше, своем ангеле-хранителе, и о том, что Тому, у Кого она просит за него, виднее, как лучше.

* * *

Тем же летом по случаю кто-то вспомнил толстячка, который работал у них в отделе, делал отчеты. Семенов или Симонов. Говорили, он поехал на юг — к родственникам или по работе — и пропал без вести. У дороги якобы нашли разбитую машину, в которой он с кем-то добирался до места. В отделе заспорили: если тело не нашли и ездил не по работе, компенсацию родственники не получат.