В соседней чайной еще была открыта летняя терраса, и дверь не успевала закрываться: красивый официант, похожий на испанца, выносил к уличным столикам еду, стеклянные чайники с подсвечниками и желтые пледы. Пахло сладостью от кальяна, стоящего у ног одного из посетителей, и дождем, лужи после которого еще блестели на дороге напротив. Отгоняемые дверью, выскакивали на проезжую часть мелкие листья всех хлебных оттенков, там их встречали колеса машин и утягивали за собой.

Был сентябрь. Была пятница. Из машины, припаркованной здесь же, вышли Александр Анатольевич с супругой и направились к театру: в Малом драматическом — постановка модного режиссера, имя и фамилию которого никто из них не помнил.

Для Александра Анатольевича было важно не кто и что, а куда и кто потом об этом узнает. Делая культурный выход, он старался не для себя, а для других — коллег, партнеров, родственников, случайных знакомых, домашнего персонала, — им он потом рассказывал, рассыпаясь в комплиментах режиссеру и актерам и многократно повторяясь, где был и как впечатлился. Для подобных комплиментов он теперь держал в памяти потребность «обязательно сфотографировать афишу, чтобы запечатлеть подробности: имена актеров, режиссера, произведения». Супруга держала в памяти другое: как бы поудачнее сфотографироваться самой на фоне афиши — для соцсетей и личных чатов, — и желательно без Александра Анатольевича.

«Мы рыдали!» — было практически неизменной рецензией Александра Анатольевича на любую классическую постановку. Имена Чехов, Ибсен, Шекспир позволяли не гадать о качестве игры и талантах актеров, все определяла звучность имен. «Ведь такие глыбы! Гении мысли!» Экспериментальные же постановки чаще вызывали негатив. «Сомнительно», — говорил он тогда. В таких случаях Александр Анатольевич нажимал на то, что он «все-таки не случайный человек в культурном пространстве, к тому же весьма начитанный, кое-что понимает».

В этот раз Александра Анатольевича ждала нетривиальная ситуация: постановка Чехова «Палата № 6», переосмысленная режиссером. Добротная классика и художественная дерзость в одном флаконе. Александр Анатольевич волновался.

Теперь — ярко-красный, словно шкворчащий от огня, бархат — обивка кресел. У Александра Анатольевича и его супруги первый ряд, самый центр.

Пока зрители рассаживались, Александр Анатольевич протирал очки тряпочкой из нагрудного кармана, всегда правого. Супруга протирала тоже свои очки, своей тряпочкой. Четыре стеклышка невыразительно глядели на темную, с уже выставленным реквизитом сцену, осторожно, стараясь оставаться незамеченными, Александр Анатольевич с супругой оборачивались и разглядывали рассаживающийся контингент. Театральная публика производила на них в целом приятное впечатление, особенно те, кто имел места на первых пяти рядах.

Вскоре предупредили: выключите звук на телефонах, не снимайте сцену и актеров, спектакль — интеллектуальная собственность. Александр Анатольевич проверил телефон. Рабочие дела на сегодня были им завершены, секретаршу обо всем проинструктировал: после пяти никого к нему не записывать, а оборвавшего все телефоны Иван Степаныча отправлять с его подписанием к черту, к заму то есть. Ставки слишком высоки: четыре раза в месяц, в дни таких культурных выходов, у них с женой случалась близость, большая, чем просто обсуждение очередной книги или фильма. Александр Анатольевич знал, что счастье хрупко, достаточно небольшого препятствия, вроде какой-нибудь грубой фразы от гардеробщицы в сторону супруги, и все может быть безвозвратно испорчено. Супруга — тонкая, высокодуховная натура, у нее особые потребности...

Когда закончилась постановка, Александр Анатольевич, помогая жене с пальто, сынициировал культурный обмен мнениями:

— Ну как?

Супруга молча толкнула тяжелую дверь театра: расстроена и впечатлена или недовольна и возмущена? Александр Анатольевич поспешил помочь с дверью, надавил из-за спины супруги на резное дерево.

На улице было уже темно, у ресторанов курили и громко смеялись, сигналили машины (на узкой дороге образовалась пробка). Договаривая и досмеиваясь друг с другом, люди садились в машины. У Александра Анатольевича тоже была бронь, сделанная в понедельник утром. И он, раздраженный какофонией городских звуков, придерживая супругу под локоток, спешил в мексиканский ресторан на соседней улице.

Зашли. Здесь все тепло, оранжево и шумно. Звучали мексиканские песни, пахло тако и гуакамоле, и Александр Анатольевич только теперь осознал, как сильно он проголодался: его интересы давно шагнули от бытового морока к искусству и разумному аскетизму. Их проводили к столику.

— Пронзительно, — наконец ответила супруга, и они сели. — Чувственно играли.

— Согласен.

Супруга нашла для себя возможность: стала смотреть в окно, такое большое, что казалось, сидят прямо на улице. Александр Анатольевич просканировал ее лицо, но не смог разобраться в ее состоянии: со знаком плюс оно или минус? От этого будет зависеть его следующий шаг, то, как он построит фразу, вопрос, тон его голоса, расположение тела в пространстве. Долгая растерянность пугала, была неприятна. Хотелось надавить на супругу, заставить объясниться, но тогда и приятного вечера не жди.

— Выходит, если про основную идею говорить, — продолжала супруга, все еще не глядя на Александра Анатольевича, — все мы ходим по кругу...

— В каком смысле? — Александр Анатольевич подался вперед.

Он уже снова забыл про голод: лишь бы разобраться уже в этой задаче. Всегда был дотошным — со школы, с института. Мать зудела: «Не занудствуй!»

Супруга сняла очки, положила на стол. Ее лицо показалось Александру Анатольевичу молодым и привлекательным. Удивился: словно неделю не виделись. И подумалось: каким, наверное, глупым он кажется ей.

— Самообманываемся мы, в этом смысле. Ходим по театрам каким-то, по каким-то концертам. Философствуем все что-то, умничаем о книгах и всяком, а вот пришли, сели и молчим.

Александр Анатольевич задержал дыхание, посмотрел в окно: это там она такое увидела?

— Ты про нас сейчас? — сказал с готовящимся возмущением.

— Нет. Не знаю.

Супруга помассировала себе переносицу и снова надела очки.

— А к чему тогда? — усмехнулся Александр Анатольевич и оглядел зал. — Безобразие! К нам вообще никто не подходит!

Заказали. Закуски принесли быстро. Александр Анатольевич разогрелся ими, хлебнул чая, успокоился.

— Потрясающая вещь! Глубокая вещь! — начал рассуждать. — Не прогадал, выбрал что надо, есть уже вкус, сформировался-таки.

Супруга пила чай и все еще отводила от него взгляд.

— Вижу, что и ты впечатлилась. Говори, пали из всех ружей своих! Люблю твои рецензии.

Супруга сдержанно улыбнулась:

— Все, как я поняла, про то, что зря бежим от страданий. В должности, в статусность, в комфорт. Страдания нас развивают, оставляя раны на судьбе и характере, делают нас нами, хотя порой мы становимся странными людьми. — Она случайно, так получилось, стукнула кружкой по столу. — Не в философии суть. Не в театре. Ни в чем таком. Есть другая правда, Саша, есть вещи, которые нельзя объяснить и передать словами. Их надо прочувствовать, прожить.

— Не скажи, — парировал Александр Анатольевич. — Ницше и Гегель формируют самосознание, на котором строится всё. И вообще — сначала было слово.

— Что — всё? Чувство любви на слове строится? Чувство страсти? Счастья? Вспоминал ли ты про Ницше и Гегеля, когда умирал Анатолий Викторович?

Александр Анатольевич заморгал.

— И все равно Ницше и Гегель — глыбы, — сказал тихо и внезапно зло. — Без них не жизнь, а скотный двор. — Помолчал и прибавил как бы шутя: — Ну и проняла тебя пьеска!

Александру Анатольевичу был некомфортен такой разговор, все эти намеки, якобы он что-то еще не понял, чего-то не знает.

— Пьеса пьесой, а я сейчас особенно рада просто поесть, — сказала супруга громко и весело, официант как раз выставлял заказанное на стол. — Порой, знаешь, не хватает простого: хорошо поесть, выспаться и... ну и всякое такое.

После ужина постояли на крыльце ресторана. Рядом фонарь, от него золотой нитью между черных веток поблескивала — появлялась и пропадала — длинная паутина. Чернота многоэтажек вдали сливалась с чернотой неба, и горящие квадратики окон висели в абсолютной пустоте. В ночной прохладе дышалось легко. Но Александр Анатольевич этого всего не видел и не ощущал. Он курил и думал про машину: «Холодает, скоро шины менять. С шипами в этот раз брать или без?»

Свои соображения он монотонно проговаривал вслух. Супруга, сжимая у шеи воротник, щурилась в сторону.

Потом вернулись в машину. Как обычно, Александр Анатольевич был галантен: открыл перед супругой дверь. В машине она сразу укуталась в шаль, с видом облегчения сняла очки, вытащила телефон и надолго в него погрузилась. Александр Анатольевич торопился довезти ее до дома, чтобы не уснула, и там приятно продолжить вечер.

* * *

«Петровская, 3, вход не со двора, номер 55».

«А я думала, забыл про наш день».

«Как я мог, маленькая. Пять лет все-таки».

«Пять лет страданий и вранья».

«Пока так. Но ты же знаешь, я стараюсь. Зачем сейчас? Лучше посмотри, что я купил. Буду тебя наказывать».

Фотографии нижнего белья — три комплекта.

«Закупка, конечно, оптом, явно не на наш один раз в неделю (недовольный смайлик). Просто соскучился очень, прости».

«Два дня. Ложусь спать уже. Устала сегодня, и настроение не очень. Целую».

* * *

Супруга заблокировала экран и надела очки. Уменьшив громкость радио с классической музыкой, Александр Анатольевич хмыкнул и с удовольствием заметил:

— Чудесный вечер!

— Да, неплохой, — отозвалась она.