Устье

Где Ярославская область с Тверскою
Щедрые делят владенья свои,
В лодке одной оказались с тобою,
Лодку весенние воды несли.

Тенькала птица безлюдного края,
И от весла шелестели круги...
Тихо река пробиралась лесная
К устью такой же негромкой реки.

Мир разделен и дробится на части —
Атома щепки, тумана рваньё,
Рвутся державы, как ветхие снасти,
Дробью заряжено в лодке ружьё...

Я не охотник. В родном захолустье,
Кажется, мною никто не убит.
Я улыбаюсь — к заветному устью
Лодочка наша бесшумно скользит.


Лето

Лето жизни моей барабанит дождями по крыше,
И в лицо мне густыми, высокими травами дышит,
И в привольных лугах широко серебрится рекою,
И луною повисло дымящейся над головою.

Лето жизни моей громыхает раскатистым громом,
И ликует, и радо оно соловьям и воронам,
Утопает в росе и в рассветном колышется дыме,
И ладонями пахнет оно и губами твоими.

Всё померкнет однажды. Начнутся, ты знаешь, потери,
Только в это особенно нынче так странно поверить.
Просто хочется жить, окунаясь в беспечные грёзы,
И дыханья как будто не чувствовать близкой угрозы.

В этом мире, чужом и тревожном, и шумном, и зыбком,
Нам осеннего холода хватит с тобою с избытком.
Потому удержать я хочу безмятежное это
Лето жизни моей. На закат повернувшее лето.


* * *
В Париже дождь. И в Жданово дождит.
Роняют листья старые деревья.
Осенний ветер стонет и гудит
В печной трубе, кочуя над деревней.

Ты пишешь мне — ходила в Лувр вчера,
Была и на Монмартре, и в театре...
А я ходил с соседом на бобра,
Бобра навряд ли встретишь на Монмартре.

У нас река, и травы, и грибы.
Куда ни глянь — немыслимая воля.
И три окна поновленной избы
Глядят на лес темнеющий и поле.

Я в прошлой жизни тоже в Лувре был,
Но распрощался с Каннами и Ниццей.
Я эту даль и берег полюбил,
Поросший густо мягкой луговицей.

Чего желать? Но давеча во сне —
На черный лес, на поле и на реку
Я вдруг увидел падающий снег,
И ты в мой дом торопишься по снегу.

Спешишь во двор, а я твой взгляд ловлю,
А я стою в дверях с охапкой сена:
Ничем тебя я здесь не удивлю —
Ни аркой Триумфальною, ни Сеной...

Но ты идешь, а значит, все всерьез.
Проходим в дом, я не дышать стараюсь...
К твоим ногам ласкается мой пес
И лает, лает — тут я просыпаюсь...

В Париже дождь. И в Жданово дождит,
Роняют листья старые деревья.
Осенний ветер стонет и гудит
В печной трубе, кочуя над деревней.


Снег

Снег летит на поля, за ворота,
Снег летит на холмы и болото.
Наяву, а быть может, во сне
Тихо падает снег.

Снег любую заполнит прореху,
Снег летит в незамерзшую реку.
И взъерошен, как заячий мех,
Этот снег, этот снег.

На небесную манну похожий,
Снег летит на случайных прохожих:
На плохих и хороших — на всех
Тихо падает снег.

Снег усталую землю врачует,
Осторожно бока ей бинтует.
Легок, точно серебряный смех,
Этот снег, этот снег.

Ничего у высокого неба
Не прошу, кроме чистого снега.
На излом оглушительных вех
Тихо падает снег.


Прощание

Прости! И навеки прощай,
Осенний задумчивый край —
Осинник в огне золотом
И наш остывающий дом.

Прощай навсегда! И — прости,
Страна неиспуганных птиц,
Где радость и горечь внахлёст,
Где рухнул единственный мост.

Прости, мое счастье... Прощай.
Не встречу тебя невзначай.
И сердце мятежное впредь
Так ярко не будет гореть.


Маятник

Маятник, кряхтя, качнулся вправо.
Месяц в небе выгорел дотла.
И моя подмерзшая держава,
Как сугроб апрельский, потекла.

Все затмили тающие воды.
К берегам неведомой земли
Моего Отечества народы
Воды подхватили, понесли.

Нет державы — есть ее останки.
Глядь, когда вода ушла назад,
Во дворе хозяйничают танки,
В огороде — мины шелестят!

Кровь в траву отплевывают бронхи,
В пол церковный стукаются лбы...
В поле не вороны — а воронки,
Не грибы в дубраве — а гробы.

Хохоча, в тумане заболотном
Нечисть первородная всплыла...
Грустно жить в Отечестве свободном,
В несвободном жизнь невесела.

Маятник в широком поднебесье
На мгновенье в воздухе застыл.
Беглое нарушив равновесье,
В сторону обратную поплыл.

Сквозь миры, не ведая покоя,
Желтою проносится луной,
После расслабляющего зноя
Холод окликает ледяной.

Он съедает время с потрохами,
Власть ему великая дана —
Вот уже на вышках вертухаи
И огромным лагерем страна...

Не спасут берлоги и остроги,
Наши мысли слышно за версту.
И леса, и дальние дороги
Снегу щедро отданы и льду.

Мы, как снег, в пространстве безысходном
Между звездных мечемся ковшей...
Страшно жить в Отечестве свободном,
В несвободном, впрочем, не страшней.

Я на дело важное решился —
Я, из всех отталкиваясь сил,
Прыгнуть в небо с крыши изловчился
И руками маятник схватил!

Вот он, равнодушный и шершавый,
Все ему, бродяге, по плечу!
Вместе с ним над спящею державой
Я теперь бессмысленно лечу.

Он свое движенье не изменит —
Что его бранить и понукать!
Лучше я возьму его и в темя,
В темя лучше буду целовать!

...Этот сон я помню неохотно,
Я устал, я мягким стал, как шелк...
Хорошо в Отечестве свободном,
В несвободном тоже хорошо.


В посольстве Бахрейна в Москве

Ни Бах, ни Рейн не видели Бахрейн —
Страну верблюдов, нефти и довольства.
Вчера я в Махре был и на Пахре,
День завершил бахрейновым посольством.

Там хорошо, там славный был фуршет,
Вино лилось, как из ручья живого,
Там шелестел костюмом атташе...
Там было все. Отсутствовало слово.

Среди безликой выставки картин,
Куда меня с друзьями пригласили,
То пел на итальянском армянин,
То речи ни о чем произносили.

Терзала слух эстрадная звезда —
Вся до ушей в пугающих наколках...
В каминном зале не было следа
Того, что жить должно на свете долго.

Бахрейн, Бахрейн — песчаная земля,
Не сразу на жаре преобразилась...
Хотел бы я, чтоб родина моя
С тобой получше нынче подружилась.

Но губят всё враги и дураки,
Нахлебники... От них не отвертеться.
Лови, Бахрейн, бессмертные стихи —
Они сближают страны, королевства!

Сегодня до поэтов дела нет
На Волге, Амазонке и на Рейне.
И потому безмолвствует поэт,
Грустит поэт в России и в Бахрейне.