Рассказывая о своей жизни, я узнаю о ней много нового

Поклониться дому своему

Лишь много лет спустя я понял, что большой зал детского сада, в котором мы играли на паркетном полу, был тем самым залом, описание которого можно встретить на страницах многих романов девятнадцатого века. Я каждый день входил в такой зал и потому легко могу представить и свет люстр, свисающих с высокого потолка, отраженных стеклами высоких окон, и звуки зала — гулкие, радостные, настраивающие на смех и веселье. Нам, совсем тогда еще маленьким, хотелось здесь бегать, прыгать, догонять друг друга и все по тому самому паркету, по которому когда-то прохаживались или кружились в танце солидные пары.

Десяток высоких окон окружали зал, и зимними вечерами, когда горел теплый свет люстр, за окнами царила абсолютная тьма. Но я знал, что в саду, окружающем бывшую усадьбу, в которой и располагался наш детский сад, темно не было.

Я обнаружил это, когда однажды воспитательница вывела нас погулять перед сном. И тогда, стоя в сумерках, я увидел высокие аркообразные окна, светящиеся, как грани волшебного фонаря, и полосы света на дорожке, плавно огибавшей сад, в середине которого за кустами сирени был скрыт бассейн, теперь уже всегда без воды.

Бассейн казался нам очень глубоким. Мы спускались в него по каменным ступеням, держась за железный поручень, бугристую поверхность которого я запомнил на всю жизнь по той причине, что однажды морозным зимним днем к нему прилип чей-то язык.

Но в тот день, когда нас вывели на позднюю прогулку, стояла ранняя осень. Над темным садом таинственно шелестела листва высоких лип. Наша воспитательница, Мира Львовна, села на лавочку под окном и начала петь. А пела она всегда одну и ту же песню:

Издалека долго

Течет река Волга,

Течет река Волга —

Конца и края нет...

Среди хлебов спелых,

Среди снегов белых

Течет моя Волга,

А мне семнадцать лет...

Я слышал от нее эту песню много раз, но, так как никогда не видел ни Волги, ни других больших рек, слова песни не вызывали в моем воображении никаких картин. Но по каким-то неуловимым жестам, по обмирающему вздоху в конце куплета, а может, по ее взгляду я чувствовал, что для нее самые главные слова в этой песне — «а мне семнадцать лет».

Мира Львовна пела, а я незаметно отдалялся от детей и не спеша шел по садовой дорожке, огибающей сад. Только теперь я понимаю, что дорожка была устроена для того, чтобы наедине со своими мыслями или с кем-то вдвоем неспешно идти под высоким сводом лип, видеть сквозь листву сирени светящиеся окна дома, а если они открыты — слышать смех, голоса людей и музыку.

На садовой дорожке было место, дойдя до которого я почему-то всегда останавливался. Остановился я и в тот раз. Я слышал, как падают с ветвей капли недавнего дождя, видел силуэты детей на фоне окон, слышал их смех. И еще до меня доносилась тихая песня Миры Львовны. И хотя я не видел ее в сумерках, все же знал, что, когда звучат слова про «семнадцать лет», взгляд ее устремляется вдаль, а рука касается ямочки у горла.

Но однажды произошло событие, которого мы совсем бы не заметили, если бы не странное поведение воспитательниц. Сначала одна из них увидела в окно что-то необычное и тут же позвала остальных. А потом все они, сказав нам, чтобы мы тихо играли, быстро куда-то ушли. Как только мы остались одни, тут же подбежали к окнам, надеясь увидеть что-то интересное. Но увидели всего лишь старика и старушку, которые, поддерживая друг друга, стояли на садовой дорожке. Они смотрели на наши окна, но, казалось, нас не видели. Их рассеянные взгляды были похожи на тот взгляд, который я часто замечал у Миры Львовны, когда она пела про «семнадцать лет».

Два старых человека, постояв немного, прямо тут же, на дорожке, с большим трудом опустились на колени и поклонились дому. Старик поднялся первым и помог подняться старушке, которая долго не могла встать на ноги. А потом, поддерживая друг друга и синхронно ступая, они пошли к выходу из бывшей усадьбы и больше уже не оглядывались назад.

Прошли годы... После распада огромной страны по воле судьбы нам пришлось покинуть дом, родной для всей нашей семьи. И вот пришел день переезда. Рано утром, как обычно, я пошел на работу и в течение дня то и дело посматривал на часы. Я знал, что в двенадцать часов должна приехать машина с грузчиками и начнется погрузка вещей. Мысленно я видел своих родителей, видел, как они прощаются с пока еще остающимися соседями, садятся в грузовую машину, провожаемые взглядами прохожих, понимающих, что происходит. Я видел, как они едут на новое место жительства, которое никогда уже не станет для нас родным.

В конце рабочего дня, когда мне нужно было ехать на новое место жительства, я вышел на улицу и остановился у дороги. Мне вспомнилось, что утром я ушел из дома так, словно ничего не случилось, — просто захлопнул за собой дверь и сбежал вниз по лестнице. Но разве так уходят навсегда из родного дома? Ведь я даже не оглянулся на него. И тогда, стоя на дороге, я понял, что обязательно должен вернуться.

Была поздняя осень. Уже в сумерках я подошел к нашему бывшему дому, вошел в подъезд, поднялся по лестнице на второй этаж и остановился перед нашей дверью. Я стоял и смотрел на старинную дверную ручку с витиеватой гравировкой так, словно видел ее впервые. Но ведь так это и было!.. Прожив здесь столько лет, я никогда к ней не присматривался. И тогда, стоя перед дверью, я поразился: до чего же эта дверная ручка красивая! Раньше я этого не замечал, а ведь столько раз брался за нее рукой.

Стоя перед дверью, я почувствовал, что, прежде чем уйти, должен сделать что-то такое, чего никогда не делал в своей жизни. И, убедившись, что на лестнице никого нет, я поклонился двери нашего дома. Я коснулся ее рукой и прошептал: «Спасибо за все!»

И в этот миг за моей спиной послышался шорох. Я обернулся и увидел, что, перегнувшись через перила, с верхней лестничной площадки на меня смотрит мальчик лет шести. На миг наши взгляды встретились, после чего я отошел от двери и стал спускаться вниз по лестнице.

Замысел

Я стою на продуваемом ветром пустынном пляже, где совсем еще недавно звучали детские голоса, хлопки ударов по мячу и крики чаек. А теперь осенний ветер рябит воду мелководья и никого вокруг нет. Морские волны заливают пустынный берег, оставляя островки темно-зеленого ила.

Уже давно я нахожусь в состоянии межрассказья, когда так трудно дается начало новой истории. Но я не спешу, так как знаю, что те образы, которые приходят к писателю, ему не придумываются. Скорее это похоже на вглядывание в густой туман, за которым едва проступают какие-то тени, голоса, обрывки фраз... Но из какого же мира приходят такие живые образы, не желающие подчиняться нашим замыслам?

Так и сейчас: когда я стою на пустынном берегу, мне уже смутно видится какая-то комната, детское лицо и слышится чей-то голос. И вот...

«Я вхожу в темную комнату, отвожу рукой раздуваемую ветром занавеску и закрываю окно. В комнате прохладно. Капли дождя стучат по стеклу, за которым слышится шум моря.

Маленькая Вероника не спит, она приподнялась на постели и смотрит в окно.

— А до нас не дойдет большая волна? — спрашивает она, прислушиваясь к шуму моря.

— Таких больших волн здесь не бывает, — говорю я, а сам вспоминаю, что в детстве тоже боялся большой волны, которая в моем воображении поднималась над лесом и двигалась на дом, высокая, как гора.

— Я хочу к вам с мамой, — говорит Вероника. — Хочу быть посерединке. Я буду тихо лежать.

— Ты придешь к нам утром, — говорю я, целуя ее душистые после купания волосы.

Я выхожу из комнаты, прикрывая за собой дверь. В нашей спальне темно, я ложусь и целую теплое плечо жены.

— Ее разбудил гром, — говорю я.

Жена прижимается ко мне и шепчет:

— Мы встретились с тобой такой же осенью. Помнишь? Так же шумело море и дул сильный ветер...»

Чайки носятся над волнами, касаясь крыльями пенных гребней. Я стою у самой воды и думаю о том, что мне только что привиделось. Похоже на начало новой истории, но я все еще не знаю людей, только что возникших передо мной и ставших такими родными. И не увидел лица женщины, голос которой слышал. Какая она? Как хочется вернуться в тот мир и увидеть ее. И тогда я закрываю глаза...

«...В окно льется дымчатый столб лунного света. В темноте, как слепой, я касаюсь пальцами ее лица, а потом протягиваю руку к светильнику, но жена останавливает меня.

— Я не хочу, чтобы ты сейчас видел меня, — горячо шепчет она. — Сейчас меня не надо видеть. Ведь это уже не я. Но я обязательно поправлюсь. Слышишь? Я сильная! Я не могу представить, что меня нет рядом с вами...»

На берегу, неподалеку от меня, стоят чайки. Они покачиваются на ветру и смотрят в сторону наливающегося синью горизонта. Глядя на птиц, я думаю о возникшей передо мной женщине с ребенком. Вероника... Почему я сразу же знал ее имя?.. Но я не знаю того, что будет дальше.

Какой же это непостижимый мир — наше воображение! Я увидел девочку, боящуюся бури, и обнимал женщину, которая не разрешила увидеть ее лицо. Хотя происходило это в моей фантазии, в которой я, казалось бы, полный хозяин. А может, тот мир, что возникает в нашем воображении, так же реален, как и наш? Тогда вызванная мной из небытия девочка осталась сейчас в ночи одна. Она не спит, прислушивается к шуму дождя и верит, что я где-то рядом. Сколько же времени меня не было рядом с ней? Всего несколько минут. Но это в нашем мире. А там?.. И я снова вижу то, что мне так уже знакомо...

«...В комнате Вероники прохладно, ветер раздувает занавеску. Я закрываю распахнутое окно, присаживаюсь на ее кровать и касаюсь волос девочки.

— Тебе не холодно? Не открывай окно, видишь, какая буря. И почему у тебя волосы мокрые?

— Ветер так колышет куст жасмина, что даже пригибает его к земле! Я видела это в окно.

— Не бойся! Хочешь, пойдем к нам с мамой? Ты же хотела быть посерединке. Пойдем!

— Что ты говоришь? — шепчет девочка, глядя на меня со страхом.

— А что такое?

— Зачем ты меня пугаешь?

— Пугаю?

— Да. Ведь мамы больше нет!..»

Далеко в море я вижу огромную волну. Ветер срывает с нее белую пену, она приближается, выкатывается на берег, заливая пустынный пляж, и исчезает, оставив на песке лопающиеся пузыри.

Я успел увидеть Веронику, и теперь она кажется мне такой родной! Я знаю ее карие глаза, темные волосы, чуть вздернутый носик, крохотную родинку на щеке и даже ее дыхание с легким ароматом шоколада. И еще знаю, что у нее на руке есть самодельный браслетик из синего и белого бисера. Хотя откуда я это знаю?! Ведь она была накрыта одеялом, и я не видел ее рук...

«...Волны движутся на нас, а я обнимаю ее, закрывая от ветра, и целую ее волосы.

— Пойдем, ты замерзнешь, — шепчу ей на ухо.

— Ничего, ты согреешь меня, — отвечает она, прижимаясь ко мне, и по голосу я ощущаю, что она улыбается.

Мне хочется увидеть ее лицо, но ветер закрывает его темно-каштановыми волосами, и тогда я целую ее губы прямо через волосы.

— Что ты хочешь? Скажи! — шепчет она.

— Я хочу тебя увидеть.

— Не надо этого делать.

— Почему?

— Так нам легче будет расстаться. Ведь я всего лишь твой мимолетный замысел. Я твой набросок, который вряд ли будет продолжен. Но ведь и в жизни так происходит. Люди придумывают друг друга, сочиняют свои и чужие жизни, пишут, комкают и начинают сначала. Я исчезну, как только ты откроешь глаза и подумаешь о чем-нибудь другом. И это хорошо, что ты меня не увидел. Но только прошу тебя, еще чуть-чуть не думай ни о чем другом! Дай мне побыть рядом с тобой. Дай мне немножечко пожить в твоей душе. Это так прекрасно — жить!

— Но хотя бы скажи, как тебя зовут!

— Одиночество. Вот мое имя.

— Я хочу увидеть тебя.

— Одиночество можно только почувствовать.

— Я чувствую боль.

— А это мое второе имя. А есть и третье — Жизнь. Сейчас боль пройдет, сейчас мы расстанемся. Я только сделаю еще один вздох и... пора... Подумай теперь о чем-то другом.

— Я не могу тебя отпустить!

— Тебе и не надо меня отпускать. Меня нет. Ты выдумал меня...»

Вот мы и расстались. Как жаль, что я не смог ее увидеть!..

— Прости меня и ты, Вероника! — сказал я вслух, почему-то подумав, что она сможет меня услышать. — Мне неведомо, в каком ты из миров, но я знаю, что тебе сейчас одиноко. Что же мне сделать для тебя? Но кажется, я знаю, что надо сделать. Догадалась? Ты тоже улыбнулась мне? Ну конечно же! Я не оставлю вас и продолжу эту историю. Ведь это же в моих силах, и я сделаю это для тебя...

«— Смотри, кто к нам пришел! — воскликнула она, отрываясь от моих губ. — Ты только не сердись, мы с ней так долго спали вместе, что она никак не может от этого отвыкнуть. Дай ей время.

Гром прокатился по небу. В сполохах молний Вероника скользнула под наше одеяло, натянула его до подбородка и, недоверчиво глядя на меня, спросила:

— Мама, а он теперь всегда будет с нами?

— Всегда.

— Он что, будет моим папой?

— Он будет твоим.

И когда снаружи послышался рев ветра, заглушающий шум дождя, я обнял их обеих».

«Вот так начнется эта история», — подумал я и пошел вдоль берега. Подняв с ила кусочек янтаря, я стал рассматривать его на свет и увидел вдали молодую женщину с ребенком. И как это я их раньше не замечал? Маленькая девочка догоняла отступающие в море волны и убегала от них, когда они снова выкатывались на берег. «Как хорошо, что хоть кто-то появился на берегу, — подумал я. — Теперь здесь уже не так одиноко».

Мама?..

На третий день после похорон мамы, поздним вечером, я вышел из дома и пошел по пустынной дороге между двумя стенами соснового леса. Уже стемнело, и на дороге зажглись фонари. Они освещали стволы деревьев у дороги, за которыми простиралась тьма с редкими огоньками далеких домов.

Была полная тишина. Обычно в осенние вечера и ночи слышен гул летящих на юг стай. Но и их не было слышно. Я остановился на дороге и прислушался, ведь хоть какой-то звук должен же быть. Но единственное, что я услышал, — это падение редких капель на опавшую листву. Я ощутил ее прелый запах и сырую прохладу.

Я решил было идти дальше и даже сделал несколько шагов, как что-то заставило меня оглянуться. Прямо за собой, на дороге, я увидел маленькую птичку. Она бежала по дороге следом за мной, а когда я остановился, остановилась и она. Я пошел дальше, время от времени оглядываясь назад, и видел, что птица, такая неожиданная в это позднее время, бежит следом за мной.

Тогда я остановился и повернулся к птице. Она недвижно стояла посреди дороги и смотрела на меня. Но вот вспорхнула и исчезла в лесной тьме, словно ее вовсе и не было...

Сонечка

Утром, после завтрака, мне захотелось прогуляться к морю. Дойдя до поросших соснами дюн, я остановился у забора летнего лагеря. Я знал, что здесь отдыхают дети-сироты из разных интернатов страны, и каждый раз, когда я видел за забором этих детей, я внимательно к ним присматривался. Вроде бы внешне это обычные ребята, но я-то знал, что это не так. Чем-то особенным веяло от них, но в чем заключается это особенное, я понять не мог.

На этот раз никого из детей я не заметил и, усевшись тут же, у лагерного забора, стал смотреть на песчаный берег, море и бездонное небо. Не прошло и несколько минут, как совсем рядом, за забором, я услышал тихий смех.

Заглянув сквозь широкие щели между досками, я увидел девочку. Она сидела неподалеку на лагерной поляне и наблюдала за белкой, которая, шурша коготками по коре, то спускалась с большого дуба, то, найдя что-то в траве, быстро взлетала по стволу вверх. Я видел, как девочка высматривает ее среди ветвей и ждет, когда та снова спустится вниз.

Только я хотел было встать и пойти к морю, как на поляне появился мальчишка. Он был загорелый, на носу конопушки, короткая стрижка и только на макушке светлый вихор. «Ух и хорошо же драть его за этот вихор!» — невольно подумал я.

Он шмыгнул носом и сказал:

— Девочка, как тебя звать?

— Яна, — ответила та.

— А ты долго здесь будешь сидеть?

— Долго.

— Слушай, сейчас мой брат придет. Мы с ним договорились на этой поляне встретиться. Скажи ему, чтобы он меня подождал. А я быстро по одному делу смотаюсь и приду. Скажешь?

— Конечно, скажу.

Мальчишка убежал, а девочка продолжила сидеть на траве, наблюдая за белкой. Прошло несколько минут, и на поляне снова появился мальчишка. Тот же самый, но только в другой майке.

— Эй, девочка, — сказал он, — тебя как звать?

— Яна, — ответила та, удивленно рассматривая мальчишку.

— Ты моего брата не видала? Он на меня очень похож. Мы с ним близнецы.

Я видел, что девочка смотрит на его сандалии и замечает то же, что и я: они такие же, как у предыдущего мальчишки. И конопушки на его лице те же. Было ясно, что это тот же самый мальчишка, но только зачем-то дурачит ее.

— Да, — сказала Яна, едва сдерживая усмешку, — твой брат был и просил, чтобы ты его подождал. Он скоро придет.

Сказала она это, а сама вот-вот рассмеется. Да и я улыбнулся за забором. А мальчишка потоптался, носом пошмыгал точно так же, как тот, первый, и говорит:

— Некогда мне его ждать. Когда придет, скажи, что я на футбольном поле.

— Хорошо, скажу, — с улыбкой пообещала девочка.

Мальчишка скрылся за кустами, но было ясно, что скоро он снова появится. И точно, вскоре он снова вышел на поляну. Майку сменил на прежнюю. «Вот же артист растет!» — подумал я.

— Ну что, Янка, мой брат приходил?

— Приходил.

— И где он?

Наверное, ей хотелось бы показать на него пальцем и сказать: «Вот он», — но она этого не сделала, а, едва сдерживаясь, ответила:

— Он пошел на футбольное поле.

— Ах, что же ты его не задержала! — с досадой воскликнул мальчишка. — Ладно, поищу его там.

Он направился снова к кустам, но вдруг обернулся и сказал:

— Слушай, а ты попугая тут не видала? Ребята говорят, что он где-то тут прячется. Улетел, наверное, от кого-то. Большой такой!..

— Нет, попугая я не видела, — ответила Яна, а сама уже злиться начала.

— Если увидишь, дай нам знать. Мы с братом будем на футбольном поле.

— Конечно, — кивнула она головой. — Сразу же вам скажу.

Я думал, что мальчишка снова появится, но ему, видно, надоело играть в эту игру. Девочка так и сидела на траве и явно скучала, так как белка куда-то пропала.

И тут на дорожке, которая вела к лагерным корпусам, появилась маленькая девочка. Ножки у нее были тоненькие, ручки тоненькие, волосики на голове тоже тонюсенькие. Ветер колыхал их во все стороны. И очень она была худенькая. Просто соломинка какая-то. Подошла она к Яне и явно хотела ей что-то сказать.

— Что тебе, Соня?

— Давай, Яна, что-нибудь делать, — сказала маленькая девочка.

— Давай. А что ты хочешь делать?

— Грибы искать.

— Соня, грибов еще нету.

— А что же тогда мы будем искать?

— Зачем нам что-то искать? Давай лучше смотреть, как белка желуди к себе в дупло таскает. Это она к зиме готовится.

— А где белка? — огляделась вокруг себя Соня.

— Сидит в своем домике. Но скоро спустится вниз.

— А где у нее домик?

— На этом дубе, — показала Яна рукой. — Там есть большое дупло, а в нем чего только нет! Там и желуди, и ягоды всякие, и орешки. А осенью белка еще и грибов натаскает.

— А мама у нее есть? — спросила Соня.

— Белка сама мама. У нее детки есть.

— Это она своим деткам все носит?

— Да. Она любит своих деток.

— А кого из них она любит больше всех?

— Всех любит одинаково. Одну детку любит за то, что она самая быстрая. Другую — за то, что она самая послушная. А третью... — Яна чуть задумалась.

— За то, что она любит всех своих братиков и сестричек, — закончила за нее Соня.

Она стояла рядом с Яной, моргала и иногда так расширяла свои глаза, как будто видела что-то страшное.

— Почему ты глазами так делаешь? — спросила Яна.

— Не знаю... А давай играть в «Мама приехала».

— Ой, нет! Я не хочу в это играть.

Стоит Соня возле Яны, и вижу, вот-вот заплачет.

— Ладно, давай играть, — сказала Яна.

Соня сразу повеселела и тоже уселась на траву. Она расправила платьице на коленках и поправила волосики на головке, чтобы было красивее. Еще она сорвала несколько цветков и начала их сплетать. «Интересно, — думал я, — что же это за игра у них такая?»

— О! — с деланым изумлением воскликнула Яна. — Соня, твоя мама приехала!

— Где? — обрадовалась Соня и быстро поднялась с травы. — Где, где она?!

— Только что была на той дорожке. Может, в наш корпус зашла.

— А ты ее точно видела?

— Ну конечно. Она сейчас придет. Наверное, воспитательницу встретила.

— Или доктора.

— Да. Или доктора. Сейчас они поговорят, и она к тебе придет.

— А о чем они говорят? — поинтересовалась Соня.

— Разве ты не знаешь, что мамы всегда спрашивают у докторов, как себя чувствует их ребенок? Не болеет ли он?.. Хорошо ли кушает?..

— Я хорошо себя чувствую, — сказала Соня и тут же снова расширила свои глаза.

— И она еще что-нибудь вкусное тебе привезла.

— Что привезла? — прошептала Соня, облизнув губы.

— Большую банку клубники с сахаром.

— Я клубнику съем, — говорит Соня, — потому что мне ее мама привезла, а сок могу дать тебе.

— Спасибо! Я очень люблю клубничный сок.

— Но где же она? — нетерпеливо спросила Соня.

— Сейчас придет. Вон по той дорожке...

Девочки замерли и смотрели на куст сирени в конце дорожки, потому что если кто и появится, то именно из-за этого куста. Я тоже невольно заинтересовался, чем же все это закончится. Но то, что я увидел, меня поразило.

Из-за куста сирени, важно ступая по дорожке, вышел большой попугай! Я видел девочек со спины, но не сомневался, что они тоже очень удивились. А попугай все так же, враскачку шел по дорожке, потом захлопал крыльями и, пролетев низко над поляной, скрылся в кустарнике.

Девочки переглянулись. Теперь и Яна вскочила на ноги. В их глазах был восторг — они даже забыли про свою игру.

— Яна, здесь водятся попугаи! — пробормотала Соня восторженно. — Это же был попугай?

— Конечно, — сказала Яна как можно небрежнее. — Это обычный здешний попугай. Здесь их полно. Особенно в тех джунглях у забора.

— А это джунгли? — опасливо посмотрела на кусты Соня. — Я про джунгли смотрела фильм. Яна, давай пойдем отсюда...

И они пошли с поляны. Соня крепко держала Яну за руку и время от времени оглядывалась на опасные заросли.

«Как удивительно получилось с попугаем!» — думал я. Оказывается, тот мальчишка не соврал. А может, их действительно двое? Может, и конопушки у них одинаковые, и разбитые сандалии похожи, и носами они шмыгают одинаково?..

Тишина

Однажды осенью я побывал на месте захоронения Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне. К его могиле через лесную чащу ведет узкая дорожка, на краю которой стоит указатель с надписью о необходимости соблюдения тишины. Но люди и сами смолкали, приближаясь к безымянному холмику на краю оврага. Это и была могила великого писателя.

Как-то Толстой объяснил, почему не надо делать никакой надписи на его могиле. Он сказал, что если человека помнят и любят, то к его могиле придут и так. А если человека забыли, то тем более надпись не нужна.

Поразительное впечатление произвело на меня это место. Здесь царила полная тишина. Молчали не только люди, но даже птицы не пели в лесу. Ни дуновения ветра, ни треска ветки в лесной чащобе.

Люди, постояв у могилы, постепенно разошлись, и я остался совсем один. Я вспомнил, что где-то здесь старший брат писателя, Николай Николаевич Толстой, закопал «зеленую палочку», на которой был записан «ключ к счастью всех людей на земле». Будучи маленьким, Лев Толстой искал «зеленую палочку» здесь, в траве на краю оврага. Искал он ключ к счастью всех людей и потом — всю свою жизнь.

Я думал об этом и вдруг услышал звуки, похожие на едва уловимое шуршание. Они доносились из травы и звучали, как казалось, сразу со всех сторон. Мне стало интересно — что это может быть?

И тут заметил едва уловимое движение в траве, то в одном месте, то в другом, и, вглядевшись, увидел множество маленьких темных мышек. Но только я их заметил, как юркие темные комочки словно по команде с шуршанием скатились по сухой листве в овраг, наполняющийся сумрачной мглой. И наступила полная тишина.

2025