Пуговицы

«Вы, русские, всегда все усложняете, —
вздохнул чешский поэт и переводчик,
закрывая мою книгу. —
Кому сейчас нужны
рифмованные стихи?
Разве что детям!
Рифмы сегодня так же нелепы,
как пуговицы на голом теле!..»
Я промолчал.
Мне было неловко признаться,
что в детстве,
когда приезжал на лето
к бабушке,
я любил перебирать
разноцветные пуговицы
в жестяной коробке.
Перламутровые, деревянные, стальные,
разных форм и цветов —
они казались мне настоящим
сокровищем!
Я даже хотел стащить одну,
желтую пуговицу со звездой,
чтобы выменять ее
на рогатку...
А когда мы с дружком Сашкой
убегали на озеро,
то возвращались домой
только под вечер,
когда июньское солнце
закатывалось за горизонт,
словно большая
красная пуговица.


Не всегда

Я был очкариком учтивым,
Любил переводное чтиво
И на филфак ходил уже...
Там в духоте, забыв про лифы,
Парили девы, дивы, фифы
И после снились в неглиже.

И пусть в то время для паренья
Мне не хватало оперенья,
Они без всякого стыда
Со мной делили наслажденье
Свободного грехопаденья.
И снами были не всегда.


Литературное

Свой век мотаю от и до —
От Грина до Довлатова,
И можно выйти по УДО,
Но лишь в окно с девятого.

А у рабочего стола
Стоит герой лирический,
Ему что стопка, что стопа —
Вставляет неямбически.

Он, может, ангел во плоти,
Да смотрит чертом вражеским.
Прости, я занят до пяти,
А после — покуражимся!


Ремиссия

Он больше не кашляет кровью
И носит бейсболку на лысине,
А на вопрос о здоровье
Всем отвечает: «В ремиссии».

Он верит: ему еще рано,
Но планы не строит на месяцы,
А проходя мимо храма,
Снимает бейсболку и крестится.

Он хочет уйти из конторы
И написать завещание.
В субботу придут волонтеры —
За рыбками и вещами...


Платочек

Я маме давно
не читаю стихи:
она все равно
ничего в них не смыслит.
Как-то прочел ей
новый стишок,
негрустный почти,
почти веселый,
а мама даже не улыбнулась.
Вздохнула только:
«Как же болит твое сердце,
сынок...» —
и еще сильнее сжала
белый платочек
в руке.


Мама

Ты слышишь: «Фамилия, адрес...»
Ты скажешь: «Встречу внизу...»
Ты маме меняешь памперс
И сглатываешь слезу.

На маминой коже тонкой
Белого света налет,
И кто-то уже в потемках
Ведет неутешный счет.

Летел ты над самой кромкой,
Сделал петлю полет...
Ты плачешь... А мама пеленку
Стелет тебе — и поет.


Звонок

Каждый недавно умерший
получает право
на один короткий звонок —
чтобы только сказать,
что с ним все в порядке.
Обычно звонят детям,
реже — родителям,
звонят мужьям и женам
(иногда даже бывшим!),
и почти никто не звонит
на работу, в церковь,
в больницу, в собес.
Никто не звонит
на прямую линию с президентом
или экстрасенсу
из известного телепроекта.
Говорят, таких номеров
даже нет в телефонной книге.
Есть только эти:
мама, папа, сын, дочь,
любимый, любимая...


Стул

Меня держава не держала,
Ведь я для ратных дел негож,
А книгу снов моих и жалоб
Она не ставила ни в грош.

Я был немолодым мужчиной,
Отставленным родной страной,
И, в общем, не было причины,
Чтоб задержаться. Ни одной.

Был крюк от лампы потолочный,
Был крепкий венский стул под ним,
И можно было круг порочный
Прервать движением одним.

Но что-то вновь меня спасало...
И я б, наверное, рискнул,
Но друг-алкаш ночным «Сапсаном»
Приехал вдруг
И сел на стул.


Пасха

Он есть.
Он здесь и в небесах.
И до, и днесь, и после.
Но в дом Его о трех крестах
Вхожу я робким гостем.

Неловко мнусь:
Он точно здесь?
Вдруг свет в глаза — до рези!
Огонь сошел.
Воскрес? Воскрес!
Воистину воскресе!