Глава 6
Е — улица Еланского

Число π — трансцендентная константа, равная отношению длины окружности к ее диаметру. Первые пять цифр числа π — 3,1415.

Длинные гудки сменяются шорохом и сонным чапаевским бормотанием. Нечто среднее между «да», «алло» и «Сталина на вас нет». Но реакция у Юры всегда была снайперской: одна наносекунда — и он сопоставляет время, абонента и наиболее вероятную причину звонка.

— Началось?

— Юра...

Юрочка...

* * *

Так, ну вроде бы даже вовремя, не опоздали. Я убираю телефон в карман пальто и невольно зажмуриваюсь. Как перед прыжком в ледяную воду. Ни разу за всю свою тридцатилетнюю жизнь не была на улице Еланского. Никогда. Я даже не знала, что эта улица в принципе существует. Мне всегда казалось, что Плющиха просто плавно перетекает в Большую Пироговскую, и это вполне себе естественное положение вещей для нашего города. Что же, все когда-нибудь случается первый раз. И именно здесь, на этой самой улице из двух домов, мне сейчас предстоит не просто побывать впервые, но еще и прожить две недели. Четырнадцать дней: день за днем, час за часом. Протянуть, дотянуть и вытянуть. И мне, и моему ребенку. Принять эту реальность все еще никак не получается, но есть ли выбор?

Нет.

Приемное отделение одной своей атмосферой прижимает к земле. А у меня с первых секунд возникает ощущение своей абсолютной чужеродности. И неуместности тоже. Я не должна здесь быть. Не должна. Я прекрасно себя чувствую, это все вообще какая-то ошибка. Мне хочется сейчас же встать и уйти обратно в машину со своим ярким оранжевым чемоданом «star wars», на который все так пялятся. В воздухе отчетливо пахнет гнетущим предчувствием горя, все будущие мамы в очереди на оформление подавлены и резонируют на этой единой частоте. Вынужденной безысходности. «Патология», или, другими словами, «просто спасите, пожалуйста». И ты уже сам не отдаешь себе отчет, что просишь даже не за обоих сразу. Даже совсем уже и не за себя. Только спасите.

«Нета Владимировна, это вы не понимаете. Если что-то пойдет не так, а пойти не так может в любой момент... нет, дайте мне, пожалуйста, закончить мысль. Это может не зависеть от тяжестей, волнений или других отягчающих обстоятельств. Хотя, безусловно, они сильно повышают риск. Так вот, если что-то пойдет не так, у вас будет от силы 10–15 минут. И это все. Вы слышите меня? Это все. И если даже каким-то чудом вас успеют довезти, время будет все равно упущено. И ребенка мы спасем, скорее всего, а вот с вами будет именно что лотерея, причем все шансы не в вашу пользу абсолютно. Подумайте об этом. Куда? Я бы рекомендовал на Еланского, но вы смотрите сами».

Апельсиновый чемодан послушно шуршит за мной по коридорам патологии, а все кругом замирают, как в молодежных комедиях из двухтысячных. И персонал, и студенты, и будущие мамы отвлекаются от своих насущных дел и смотрят на наш тандем как на диковинку. Смотри, смотри, на курорт приехала. Я же запоздало понимаю, что родной инкэбин за эти годы успел пройти со мной и огонь, и воду, и медные трубы; и вот теперь он и в этом путешествии заодно. Боевой мой товарищ.

«Когда все случится и мы с тобой выйдем отсюда, он станет уже твоим по праву, что скажешь? О, нравится тебе идея, да? Я тоже так думаю. Еще даже не родился, а уже с чемоданом. Привыкай, сын инженерного табора».

— Нет-нет, это я сама с собой разговариваю. Да, Нечапаева. А по документам Чапаева, да. Так иногда бывает — дуализм «чапаевщины». Вы скоро привыкнете. Извините.

Палата в противовес приемному отделению вселяет хоть какой-то оптимизм — Боже, спасибо. Светлая, просторная, полная воздуха. Даже уютно. Я подхожу к окну и невольно замираю в немом и остром восхищении. Вид на храм, надо же. Интересно, меня как-нибудь выпустят в него сходить? Улизнуть бы хоть раз... Паршивое чувство некой тюремности происходящего снова протягивает свои холодные щупальца. Да что же такое-то, гормоны, прекращайте сейчас же. Надо — значит, надо. Дрожащая губа не собирается конечно же слушаться всяких этих приказных требований и потихонечку запускает весь процесс заново: до слез и сопливых истерик хочется домой, на родную Таганку. К Юре. Однако в противовес губе тут же выступает на арену очередной дамоклов меч, выкованный из безжалостных тех самых 10–15 минут. Он все так же реален и продолжает раскачиваться над Нетой Владимировной. Поэтому прости, губа, но слезы мы сейчас отложим подальше, до лучших времен. И Таганку тоже — до них же и туда же.

А вид и правда впечатляющий — окно выходит прямиком на купола с крестами. Я запоздало понимаю, что нахожусь сейчас ровно на начале той самой так называемой Аллеи Жизни, на главенствующем месте среди всего клинического городка. Можно сказать, уже за пару метров от старта. Недавно как раз читала, что именно храм Архангела Гавриила в свое время стал официальной точкой и логичным финалом строительства всего этого грандиозного медицинского полиса. Городка клиник Девичьего поля.

В жизни уже и не задумаешься, что по факту это бывший заброшенный и Богом забытый участок города в Хамовниках. За многие годы он успел стать для целых поколений москвичей последним оплотом надежды и спасения, а для некоторых — долгожданным облегчением и последним пристанищем. Отпевания в таких случаях происходили всегда в противоположной части аллеи — в особой часовне. Вот от точки до точки и выстраивается, и получается она самая — линия жизни. От первого храма, рождения и крещения, сквозь замысловатую цепочку самых разнообразных лечебных учреждений до отпевания и отправления уже в последний путь.

«Нам туда пока рановато, не бойся, Илюха. Мы через Лужники обогнем и потом по набережной... и обратно на Николоямскую. К папе». Сейчас бы кофе из любимой чашки. Ободрительный пинок заставляет наконец улыбнуться. Мой боец. Да, все обязательно получится. Мы сейчас под врачебным присмотром, в безопасности, и это самое главное. Да.

Март какой-то в этот раз на редкость промозглый, и снег все не хочет сдавать свои позиции. Даже не верится, что это сейчас должна бы быть, по идее, весна. Я нехотя отрываюсь от пейзажа за окном и беспомощно оглядываюсь на чемодан. Надо же, наверное, начать разбирать вещи. Надо же, да? Чувствую себя при этом как никогда уязвимой и немного даже... голой. Без привычной одежды, запахов уютной крошечной кухни и звуков Юриного голоса. Как будто выбили почву из-под ног. Господи, все же должно было быть совсем не так. Совсем. Так как же оно так обернулось? А главное, как теперь пройти через эту Аллею Жизни и свернуть в нужный момент обратно на улицу Еланского? Я прикрываю глаза в полнейшем опустошении. У меня больше нет сил. Даже от половинки пони, даже от его копытца. Ни одного вот даже малюсенького Ньютона.

Тут же разноцветным калейдоскопом в сознании возникает по частям весь прошлый год. Собирается стеклянными красочными осколками в единую причудливую мозаику. В наш личный узор. Вот весной мы проходим Гейрангер фьорд, пропитываемся этим невозможным норвежским ветром до самых костей и жадно вбираем каждый квадратный сантиметр сказочного, местами даже мрачного ландшафта. Вот уже летим на конференцию в майскую Прагу. Каждое утро совершаем пробежки вокруг древнего кладбища, полностью увитого плющом, дышим цветущими каштанами и запахами старого города. Камень мостовой, черепица крыш, трамвайные пути, старые шахматы на скамейке рядом с нашим отелем. Вот уже совсем летняя Москва: солнечные набережные, ВДНХ и фонтаны с подсветкой. Музыка отовсюду, немытая клубника на ужин, Ульяна Лопаткина на исторической сцене Большого. Ледяной брют и шоколадка «Вдохновение» в антракте, а после окончания второго акта — пешком до дома. А вот уже июльский, на удивление солнечный Петербург. Белые ночи, мосты и музеи. Потрясающей красоты закаты. Тверская область. Третий день фестиваля, самый конец. Мы, наполненные до краев эмоциями, с абсолютно сорванными голосами, бежим к машине под проливным дождем. Мокрые насквозь, крепко взявшись за руки и смеясь так, как могут делать это только дети. По-настоящему.

«Тогда ты уже был, но мы об этом еще не знали. Тогда ты уже был». Я уже привычным движением кладу руку на живот в порыве обнять. Того, кого еще невозможно обнять в принципе. Ну ничего, уже скоро... Что там было дальше?

Дальше была раскаленная Таганка и лютая жара. Я впервые за очень долгое время выскакиваю без ключей от дома и не могу теперь попасть обратно внутрь. Сообщение про то, что «мне от стоматолога в банк только надо заскочить, на все про все не больше часа», оптимизма не добавляет совершенно, ведь ясно, что, значит, все два, а то и больше. Значит, кафе или Атриум, не рвану я, потому что никуда на перехват. Не хочу. Гори оно все.

Высокояузский мост, как всегда, шумный, пыльный и дрожащий от автомобильных потоков Садового. Я убираю телефон в задний карман джинсов и останавливаюсь где-то на середине. Высотка, храм Христа Спасителя вдалеке, трубы ГЭС-1 и даже здание МИДа, пока еще зеленый газон, змеистая Яуза и маленький мостик у продуктового магазина. Любимый вид. И почему-то от него сейчас как-то дурно. И по доселе неизвестной мне причине я сразу и точно понимаю почему. Во всех возможных книгах и фильмах, что я видела, женщина до последнего обычно не осознает, что с ней происходит. Только когда концы с концами перестают сходиться, лампочка загорается. Но я вот понимаю все сразу, уже тогда, на мосту, понимаю в первую же секунду. Я не думаю на жару, на переутомление, на отсутствие сна или последствия музыкального фестиваля. Меня моментально прошибает высоковольтным электрическим пониманием, и я на ватных ногах бреду именно в аптеку. Не в тень, не в парк, не в кафе. Я иду в аптеку, хотя сама уже все знаю. И доказательств вроде бы уже и не нужно, но я иду все равно. Хотя бы просто услышать от провизора: «Что у вас случилось? А что тогда с вашим лицом?»

Интересно, лицо передается по наследству?

Боже.

— Нечапаева! Ау! Нормально все? Тогда вот, это тебе дозаполнить и на пост сестрам отнести. А вот это — для анализов. Через час подойти на осмотр и КТГ[1]... Это что у тебя, чемодан? Чемодан? А с лицом что, рыдала?

— Да. Нет. Не вышло.

— Ну вот и нечего здесь сырость разводить, тоже мне. Переодевайся давай. Полдник уже скоро, сразу после процедур. Тебя никто в таком виде никуда не пустит. Тапки есть? Ну вот и прекрасно. Давай тут, бери себя в руки уже. Курорт тебе, что ли? И лицо в порядок приведи.

Дородная медсестра с удивительной для ее комплекции прытью скрылась, оставив дверь нараспашку, и я осознала, что вообще-то кругом полно звуков. Разговоры персонала, смех таких же, как и я, постояльцев и даже чей-то приглушенный плач за стенкой. Звуки брани где-то далеко в глубинах коридоров, характерные шелест и скрежет каталок. Я снова выпала, да?

Курорт... ну, конечно. Мне стало до абсурдного смешно. Знала ли эта женщина, что мне есть с чем сравнивать и что эта одноместная палата для меня именно курорт и есть? Просто никакие удобства не могут изменить того, что мне до одури страшно. Мне так страшно не было никогда в жизни, даже с водой Тихого океана в легких. «Нет-нет, я не развожу тут пессимизм, сын. Нам вообще тут несказанно повезло с тобой! Причин устраивать мне взбучку нет никаких». Бунтарская вакханалия внутри милостиво стихла, мне, кажется, поверили. Да уж. «А вообще... хорошо еще, что мы с тобой именно в этой части городка. Начинался-то он вообще с психиатрической клиники. И, зная твою мать, Илюха, у нас были варианты, будем честны. Повязать бы не повязали, конечно, там даже в стародавние времена решеток на окнах не было, их уже тогда специально заменили на корабельное стекло. Из гуманистических побуждений, полагаю. Но поверь, в коридорах бы было еще веселей, чем в здешних, я тебе гарантирую. Поэтому пойдем-ка поищем тапочки».

Готовилась я к этой поездке настолько основательно, что это граничило с хорошим таким ОКР[2]. Поэтому в наличии были не только домашняя обувь и одежда, но и ноутбук, гора книг, нужных и не очень вещей и даже заранее одобренный моим акушером-гинекологом молотый кофе. И правда курорт какой-то получается. Я переодеваюсь в максимально веселую пижаму в горошек, влезаю в тапки для плавания и распускаю волосы. Достаю привезенные из дома цветы из пакета и чувствую себя немного безумной в этот самый момент. Но зато появляются хоть какие-то силы примириться с происходящим. Да, у нас будут цветы и кофе. Любимая пижама и музыка в ушах. «Мы в этой палате наведем уют и красоту, уж это точно зависит только от нас». Мне сразу вспоминается день, когда я уходила в декрет. Тогда я тоже была с цветами и выбитой из-под ног землей.

Помню, как меня обнимали ребята на работе, словно знали заранее и наверняка, что я никогда уже не вернусь обратно. Как охрана помогала мне вынести пакет с подарками. Как я дошла до Белой площади и села в кофейню с видом на фонтан — ждать Юру. В тот момент уже удавалось не бояться материнства как огня. Я прочитала десятки книг по детской психологии и по уходу за ребенком. И была тем самым самоуверенным «опытным» новичком-водителем перед его первой аварией, я понимаю это сейчас с кристальной ясностью. Да, точно. Тогда я тоже была с цветами, охапкой ярко-фиолетовых ирисов. Мне наивно казалось, что все еще может обойтись естественным путем, что все зависит лишь от позитивного настроя, что все обязательно образуется. Образовалось.

В носу противно защипало. Ну вот уж дудки. Как там говорила психолог? Вспоминать все плюсы. «Так... плюсы... никаких тебе долгих непредсказуемых родов и схваток на целые сутки... что там еще... никаких сюрпризов. Подготовился к операции и пошел». Щипать не перестало, конечно, но плюсов и правда навалом. Основной из которых, что мы оба останемся живы и здоровы. И он все благополучно перекрывает.

— Алло.

— Как устроилась? Нормально все? Я пытался прямо сейчас прорваться, но они здесь все как церберы. Придется все-таки часов посещения ждать. — Я физически ощущаю, как Юра тревожно хмыкает. Его волнение за нас можно резать ножом и даже сломать его в процессе. Но да, дверь в царство Аида лучше не выносить с ноги, да еще и в первый же день заселения, даже если ты каратист и мастер спорта. Как бы тебе ни хотелось повидаться. — Так как там обстановка?

— Лучше, чем я представляла. Нет, правда. Уютно очень и вид из окон на храм.

— Плакала?

— Не успела. Не хочется.

Повсеместная репутация плаксы начинает меня немного настораживать. Что вообще за инновации такие в моем имидже? Я кормила медведя с лопаты! Я практически жарила яичницу на лавовом поле, какое еще «плакала»?

— Моя умница. Я вечером обязательно приеду.

— Я сделала лицо, чтоб ты знал.

Дни пролетают настолько быстро, что я сама за ними уже не успеваю. Вроде бы по всем больничным законам оно должно тянуться бесконечно долго. Но все происходит ровно наоборот. Я практически моментально привыкаю к местному распорядку, завожу дружбу с девочками из соседних палат. Уплетаю за обе щеки рыбные котлеты с пюре и каждый вечер жду закаты из своего окна. Небо меня несказанно балует. Как и результаты КТГ. Юра умудряется просачиваться сквозь все щели и форточки, принося с собой свежие цветы, новые порции ягод и сериалов. На Восьмое марта меня даже выпускают с ним на прогулку в сквер. И несмотря на все слякотные лужи и абсолютную окружающую невзрачность, мое сердце поет. Частичная свобода и предвкушение весны. И не только ее.

Чувствуешь себя как атлет перед стартом: ждешь сигнал на исходной позиции, в полной боевой готовности, и каждая твоя мышца напряжена до предела. Достаточно секунды, и ты рванешь вперед беременным берсерком. Главное только, чтоб не фальстарт.

— И когда в итоге у нас день «Че»? Все еще оттягиваем?

Юра всеми силами пытается казаться беззаботным, но я вижу, как сильно он все же напряжен. Учитывая, что здесь от него уже вообще ничего больше не зависит. А Юра ненавидит моменты независимости мира от самого себя. Моменты покорного ожидания и бездействия.

Я обхватываю его руку чуть сильнее в безмолвном знаке благодарности и ответной поддержки. За годы, проведенные вместе, мы вообще можем, наверное, больше никогда ни о чем не разговаривать, и так все всем понятно во всех случаях жизни.

— Десятого пока ориентируемся. Послезавтра. Ну... это если раньше ничего не случится, конечно.

— Я вам случусь!

Возвращаться в палату не хочется просто на грани истерики. Я отчетливо чувствую себя ребенком сама: когда уезжаешь впервые в лагерь и исступленно скучаешь по родителям. Потом вроде бы проходишь адаптацию... но после очередного звонка или встречи в выходные можно смело начинать весь процесс заново. Как срыв канатоходца. Упал на арену цирка, и встать никак не получается. Но мы и так гуляем уже больше двух часов, меня могут хватиться в любую минуту, ведь такие долгие прогулки, особенно в моем случае, под строжайшим запретом. Сквер Девичьего поля как будто тоже чувствует это. Начинает потихоньку напитывать тревожной влажностью, вязким туманом, как из какой-то страшноватой старорусской сказки. Кажется, вот-вот выйдет сферический Кощей в вакууме и с самым злодейским видом начнет призывно хохотать. «Ну вот вы и попались, дурачки. Погибель ваша пришла!»

Мне подумалось, что хуже пришедшей погибели может быть только покорное ее ожидание. Но мысль я не успела закончить до конца, меня бесцеремонно прерывают:

— Что, снова бунт? Пинается?

— Да, ему не понравился Кощей в тумане.

— Я даже не уверен, что хочу знать детали, дорогая моя супруга.

Юра привычным движением приседает на корточки и утыкается лбом мне в живот. От этого интимного жеста в районе солнечного сплетения все зажигается, искрит и щекочет.

Тем временем начинаются сумерки, и сквер становится еще более зловещим. Нас уже окружают угольные, мертвые, словно выжженные лавовым потоком, деревья. Слякотная снежная каша под ногами и тот же самый туман. И все равно мне хочется длить этот момент вечность. Но сказочные песочные часы на сегодня отсчитали уже практически все песчинки. Пора возвращаться в «антипогибельный» дворец. В его зал ожидания.

Клуб завода «Каучук», справа от моего храма, кажется, сам сочувствует нашей с Юрой ситуации. Съёжился и стал еще более серым и неприглядным. Пригорюнился заранее и устал вместе с нами. Уже далеко не первый раз в Москве встречаются мне такие контрасты: белоснежные церкви и памятники модернизма друг напротив друга. Символы эпохи, что противопоставлялись друг другу, а по факту имели пугающе много общего.

— Надеюсь, его отреставрируют. — Юра, проследив за моим взглядом, задумчиво останавливается. — Это же здесь снимали сцены из «Берегись автомобиля», да? Про «Вильяма нашего Шекспира»? Интересное здание.

Я только тяжело вздыхаю и пожимаю плечами, вроде бы да. Кто там теперь разберет. Отреставрировали бы действительно его только. А то это запустение чувствуется последней каплей в стакане муторного, зловещего ощущения. Кажется, что все же прошлась какая-то черная неведомая сила увядания и задела своим краем это во всех смыслах интересное здание. Тягостное впечатление, да. Что же, вот и отпраздновали. Плакать я себе в очередной раз запрещаю, лишь позволяю роскошь пообниматься с Юрой подольше в фойе. Утыкаюсь носом в родную шею и дышу. Дышу. Дышу им. А он успокаивающе бормочет мне на ухо:

— Неточка, все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, и совсем скоро я обоих вас заберу отсюда. Домой. Ты у меня умница. Держись, малыш.

Да, все обязательно будет хорошо. Да.

Мраморные лестницы и длинные коридоры горчат от запаха лекарств и встречают меня уже как родные. Приветливо. Наверное, это хороший знак. Наверное, в каком-то смысле я уже здесь прижилась. Потому что тягостное ощущение кощейства немного отпускает внутренности. Ну правильно, я же в заколдованном замке, под защитой. С легким сердцем меняю воду в вазе и ставлю туда новую порцию тюльпанов. В наушниках играет любимый рок в исполнении симфонического оркестра, завтра впереди меня ждет целый день. Целый огромный день, чтобы подготовиться к операции, настроить себя на нужный лад. Бодрые пинки в районе печени показывают мне, что кое-кто тоже очень взбудоражен происходящим.

«Да, я знаю. Мне тоже страшновато, мой хороший. Но зато мы скоро увидимся. Я очень тоже жду, да. Все хорошо».

* * *

— Все хорошо? Что вообще происходит?

Утреннее контрольное УЗИ просто с разбега отправляет в нокаут. Любой человек (и абсолютно не обязательно носить в себе трехкилограммовый пинающийся кабачок под сердцем при этом) знает это восхитительное чувство. Когда врач смотрит на монитор и каменеет всем телом. Затем его глаза поражаются внезапной базедовой болезнью, а он сам начинает молча все «перепроверять». То есть водить датчиком еще энергичнее. Как не знающий языка за границей, когда кажется, что чем громче говоришь на своем собственном, тем понятнее окружающим. Секунды длятся огромную бесконечную бесконечность, и на второй же мои кишки подскакивают куда-то в район горла. Молодая узистка смотрит то на монитор, то на меня, то в мою карту. То снова на монитор.

— Не может такого быть.

— Да что случилось-то?

У меня что, дрожат губы?

Спустя примерно еще 77–78 бесконечностей комната наполняется всевозможными врачами, а мне удается выхватывать по кускам какие-то отдельные слова, в которые не хватает духу и смелости поверить. А еще через какое-то время приходит заведующий всего отделения патологии со своей свитой, и я от шока начинаю самым глупым образом икать. Они все разглядывают меня настолько недоверчиво, словно какую-то диковинку, и никто ничего не говорит напрямую, а у меня в голове как мозаика складывается какой-то бред, который невозможен. Базедова болезнь распространилась по всей смотровой комнате, и кажется, что воздух от нашего коллективного напряжения вот-вот заискрится.

— Нета Владимировна... вам, кажется, придется рожать самой. Не хотите попробовать?

Если бы мне можно было падать в обморок, я бы, наверное, упала. В смысле? Какой еще самой? У меня полное предлежание с риском отслойки, я поэтому и здесь! Я же не в туалет сюда просто так заглянула... с оранжевым чемоданом. Видимо, это все очень быстро отпечатывается на нас с лицом, потому что кругом все разом подрываются, суетятся и усаживают меня на стул. Когда я вообще успела встать? Что происходит? Завотделением тем временем сверкает напоследок улыбкой и уходит дальше восвояси, по своим заведующим делам.

— Да, мы сами все... э-э-э... шокированы, даже у нас такое редкость. А поверьте, у нас бывало всякое. Да, вы правы, за день она не может так подняться, в вашем случае — это просто было исключено. И неправильное положение плода, да. И он бы не смог даже перевернуться, не задев ничего и без отслойки, да. Да, именно так. Это невозможно. Но каким-то образом это случилось.

— Так, а...

— Нета Владимировна, мы сами не знаем. Но одно ясно совершенно точно: предлежания у вас больше никакого нет, даже частичного. И ребенок перевернулся каким-то сказочным образом, еще вчера он лежал головой вверх.

— И это значит...

— Операция вам больше не показана. Вам можно рожать самой.

Кажется, меня только что контузило информацией. Я практически молча выхожу из кабинета, прохожу по коридору мимо всех возможных раздражителей, не реагируя даже на чью-то очередную ссору, закрываю дверь своей палаты дрожащими руками, а за окном все еще туманно. Что значит сама? Что еще за сама? Я что, зря читала и смотрела всякие риски и ужастики естественных родов, чтобы поднабрать себе плюсов из сложившейся ситуации? Как вообще... сама? «Илюха, мы, кажется, здесь задерживаемся. Теперь все зависит от нас самих, представляешь?» Боже мой.

Скрип кресла выводит меня из ступора и, кажется, даже в каком-то смысле спасает от начинающейся панической атаки. Но это все же шоковая терапия на грани внезапных резких звуков, и вот уж кого я точно не ожидала увидеть у себя в гостях сегодня, так это...

— Дедуль?

— Привет, Нютик.

— Ты как вообще здесь? — Шок продолжает набирать обороты, зато, кажется, я перестаю икать.

— Так сейчас часы посещений, забыла?

— А...

— Мне уйти? — Дедушка лукаво улыбается, отчего у него в уголках глаз собираются мелкие морщинки.

— Нет! Господи, конечно, нет! Дедуль...

— Ты приготовила свою макушку? Признавайся сейчас же! — Дедушка встает с кресла и крепко обнимает меня, прижимается своей колючей щекой к копне моих растрепанных кудрей. — Ну что, я смотрю, ты обжилась вовсю уже, да? Эй, эй... Нютик, ну ты чего. Отставить сырость. Хорошо же все, ну. Мне медсестры сказали, у тебя тут какое-то чудо случилось, теперь по тебе диссертацию собираются писать. Звезда отделения, не меньше!

Я понимаю, что меня вовсю трясет: и снаружи, и изнутри. Как зацепера на крыше электрички после фатальной ошибки, в каких-то предсмертных конвульсиях. Этого слишком много, всего этого слишком много для меня одной. Я больше не справляюсь.

— Они сказали, я буду рожать сама.

Я абсолютно точно понимаю, что мне не нужно начинать этот разговор, но все равно его начинаю. Просто потому, что я больше не могу держать это все в себе. Сверкать оптимизмом и позитивным мышлением. Брать себя в руки и держаться и бодро рапортовать всем и каждому по телефону, что все в порядке, чтобы никто не волновался.

Потому что ничего не в порядке. Я устала. Я боюсь.

— Сама? Но это же хорошо, нет?

— Я не знаю. Еще пару часов назад картина была совсем другой, и мне сложно перестроиться. Из «роды тебя убьют» в «давай рожай». И мне сложно входить в эту историю под названием «Ты хочешь к какому-нибудь взрослому на ручки, но единственный взрослый здесь и сейчас — это ты сам».

Теперь я чувствую на своих волосах его руку: дедушка всегда гладит меня по голове, когда хочет успокоить. Так было всегда, с самого моего рождения. Упала ли я в крапиву, сломала ли руку, поссорилась ли с друзьями, проиграла ли в карты на желание. Моя личная гавань.

— Пойдем погуляем, Нютик? Что на это скажешь? — Он продолжает улыбаться с самым заговорщическим видом. Как будто сейчас снова будет учить меня плевать «правильно» на червяка во время рыбалки. — Я знаю тут одно секретное место... тебе понравится, я обещаю.

— Что за место? — Я уже даже ничему не удивляюсь. Но главное, эта уловка все так же работает, как и в детстве: электрический ток перестает бить меня в неконтролируемом припадке.

— А ты умеешь хранить секреты, а?

— Дедуль!

Он так заразительно начинает смеяться, что я невольно прыскаю тоже.

— Ну что за дела! Мне даже в разведку предписывали идти, чтоб ты знал.

— Та твоя разведка удалась на все сто, я считаю, Нютик. Ну вот, хоть повеселела немного, другое дело совсем! Так что, идем?

Я лишь успеваю свериться с расписанием, ведь теперь меч над моей головой успел благополучно рассосаться. Успел ведь? Отгоняю все непрошеные мысли и решительно киваю. Приключение так приключение! Как в детстве, когда дедушка отпускал меня тайком купаться ночью на реку. Или когда мы зимой шли с ним в поход в лес за елкой. Или летом за малиной, а потом убегали от диких кабанов. Деревня... вернуть бы это время...

«Ну... вот и вернем!» Я решительно натянула на себя кофту. Главное, выпросить пальто и сапоги в гардеробе, иначе продует. А бодрые пинки подсказывают, что наследник внука академика Чапаева со мной солидарен.

— Нютик, ты не замерзнешь? Может, тебе мою куртку еще сверху, а? — Узнаю дедушку. Не накормить харчо, так закутать потеплее. — Ну или хотя бы шарф... Промозгло же, до костей пробирает.

— Да мне жарко, наоборот, я же закладывалась, еще снег валил вовсю, это же зимнее пальто. Мы, кстати, куда в итоге идем? Сбегаем в монастырь или в сторону Сити?

— Уже почти, буквально дошли. Сейчас сама все поймешь. Нам во-о-он туда!

По ощущениям мы практически уже пересекли периметр клинического городка. За спиной остаются Музей медицины и несколько отделений «Сеченовки». Кирпич сменяют колонны, следом происходит рокировка обратно, и так выходит несколько раз. Здания университетов, больниц и различных отделений — как препятствия на пути, как стены лабиринта. Я кручу головой на манер городской сумасшедшей и лавирую по асфальтовым дорожкам, словно Алиса, что следует за белым кроликом. Куда же мы идем, интересно? Что он придумал на этот раз, чтобы отвлечь своего Нютика от упаднических настроений?

— Пришли!

Я перевожу взгляд с его лица на противоположную сторону дороги и замираю в потрясении.

— О-о!

— Впечатляет?

— Не то слово! Это она как здесь...

— Прошу любить и жаловать: Погодинская изба! Похожа же на нашу, в деревне?

Внутри, помимо начального смятения, начинают собираться в тугой узел непонятные эмоции. Не вдохнуть и не выдохнуть от них. На фоне типичных советских домищ из кирпича и бывших флигелей с усадьбами, ровно посередине этой обыденности, лазоревым контрастным пятном, аж словно светится сказочная избушка. Вот прямо тот самый теремок резной из детских книжек, сотканный из ярчайшего безоблачного неба. Бревенчатый двухэтажный сруб, двускатная крыша, белые ажурные наличники и такие же точно нарядные ставни. Аккуратный балкончик. И как-то сразу резко запахло разнотравьем: полынью, зверобоем, липовым цветом. Той самой черной смородиной. На чердаке же всегда очень пыльно, но зато полно разных сокровищ. Старых крынок, ухватов... запасных пустых ульев. В углу, должно быть, так и стоит оглобля и старинное зеркало конца XIX века...

Вот оно что. Он привел меня в детство. «Взял меня на ручки».

— Спасибо, — каким-то чудом давлю я из себя, и узел внутри немного ослабевает.

А пинки больше не ощущаются, сын деликатно притих. Для матери происходит слишком что-то важное, и мешать не в его интересах совершенно. Мою благодарность ему сейчас нельзя ничем измерить. Им обоим.

— Говорят, здесь читал свои «Мертвые души» Гоголь в первый раз. Он часто жил у Погодина.

— Прямо в этой избе? Мне как-то сложно представить...

Я медленно начинаю переходить дорогу, как будто боюсь, что теремок исчезнет как мираж от одного лишнего движения. Как только мы подойдем, возьмет да рассеется в воздухе привидением. Но он остается стоять на месте, и это даже более для меня удивительно, чем ежели бы он исчез.

— Нет, конечно, нет. Была целая усадьба, она просто не уцелела после войны...

— Подожди, подожди. Целая усадьба не пережила, а один малюсенький деревянный домик выстоял? Так не бывает.

— Нютик, не тебе говорить про небывалость, вот правда. — Дедушкин смешок как козырной туз из рукава, согласна, крыть мне нечем. — Предлагаю считать, что чудеса просто случаются, как на это смотришь?

— Ты сам всегда говорил, что это антинаучно.

— Да, но я и не утверждал никогда, что абсолютно прав. Мы же вот стоим сейчас здесь, и это неоспоримый факт. Втроем: ты, я и мой правнук. Ну и эта изба, конечно. Хотя по всем законам науки нас всех четверых не должно бы здесь быть — так ведь? Так. И не смотри на меня, ты и сама это прекрасно знаешь.

— Знаю.

— Ну вот и ответ. Это место специально дожидалось вас, чтобы подарить немного спокойствия и волшебной силы.

Очень вовремя. Потому что только сейчас ко мне не просто приходит абстрактное осознание, а пропитывает и заполняет целиком изнутри: мне скоро рожать. Самой. Кажется, я прислоняюсь к голубой бревенчатой стене, надеюсь, меня не арестуют за порчу бревен, что видели мертвых душ, живого Гоголя и остальное по мелочи. Я не готова. Я не смогу.

— Сможешь. Ты сможешь. Посмотри на меня. — Дедушка больше не смеется. Он подходит ко мне вплотную и обхватывает своими руками мое лицо. Его светлые глаза смотрят мне прямо в душу так, что снова хочется плакать.

Но я позволяю себе лишь один полувсхлип и затихаю. Мы с Ильей затихаем оба.

— Когда ты родилась, ты была такая крошечная, что я боялся взять тебя на руки. Натуральный кулек. Мне казалось, я одним неосторожным вздохом смогу тебя сломать. Но с каждым днем ты доказывала мне обратное. Дети, Нютик, гораздо сильнее, чем нам кажется. Они в целом приходят в этот мир, чтобы поменять его. Поменять нас. Чтобы мы осознали, что наш черновик закончен и самое время учесть все свои ошибки и начинать жить на чистовик и полную катушку. На всю свою увеличившуюся душу. Просто рвать свои черновики всегда... страшно. Но это не значит, что ничего не получится.

— Ты говоришь про каких-то сильных и мудрых взрослых, как и ты сам, а я...

— А ты уже села в этот поезд, и назад дороги нет. Илья через несколько дней появится на свет, и ты поймешь, что до этого окружающий мир был не полон. Как был он не полон и до встречи с Юрой, например. Он мог быть прекрасен, да, безусловно. Но встреча произошла, и тебя изменила. И это нельзя прокрутить назад. И вот ты уже вырастаешь в нового человека, с гораздо большим сердцем, и этот родительский сердечный рост необратим.

— Но никогда нельзя знать наверняка.

— Нельзя. Это прыжок веры, Нютик. Хочешь интересную историю? В 1864 году купец Павел Шелапутин встречает на морской прогулке семнадцатилетнего юнгу, сироту. Этот юнга вынужден был в свое время бросить учебу и поступить в Кронштадтское училище, хотя его самое большое желание было всегда лечить людей. Как ты думаешь, что сделал Павел?

— Помог ему?

— Верно. Он оплатил ему и учебу, и даже стажировку за границу. Так наша медицина обрела Владимира Федоровича Снегирёва, основоположника отечественной гинекологии. Твое отделение названо как раз в честь него. Он, кстати, жил тут неподалеку, ты знала? Но я отвлекся. Вера, Нютик, великая движущая сила. И мировая история нам доказывает из раза в раз. Так вот. Я всегда в тебя верил, всегда. Что бы ни происходило. Потому что это чувство сильнее любых сомнений, доводов, объективной реальности. Сильнее веры в своего ребенка может быть только одно — его ответная вера в тебя.

— ...

— Понимаешь, да? Слепая вера маленького человека, для которого весь огромный, еще красочный и такой волшебный мир сужается до всемогущего и единственного его взрослого. В этой ситуации, я могу тебе точно сказать, ты не то что свернешь горы — ты перемелешь их в труху и съешь, не запивая водой, если понадобится. И ты будешь готова к этому.

— Тогда... тогда почему ты умер?

Я обхватила себя руками. Я что, совсем дура? Я правда жду ответа? Главное, не начать рожать прямо здесь и сейчас. Успеть дойти до палаты. Всхлипов больше не осталось, а сил, наоборот, на удивление прибавилось. Родить у деревенской избы, где, по городским и неправдоподобным легендам, якобы хранился окровавленный кафтан Пушкина после его роковой дуэли на Черной речке... В моем духе, но нет. Я все жду, что дедушка молча исчезнет, оставив меня с этим жестоким вопросом один на один. Но он продолжает стоять напротив, лишь убирает руки с моего лица и беспомощно разводит ими. Мне кажется, что, если он скажет какую-нибудь банальность вроде «Пришло мое время» или «Ты выросла, и теперь во мне нет необходимости», я заору. Но на промозглой мартовской улице, на краю клинического городка и здравого смысла шелестит лишь:

— Я передал тебя ему. Это было лучшее, что я мог сделать. А теперь пойдем в палату, а то холодно.

Да. Это правда.

* * *

С этого дня я сбегаю к волшебной избе каждый день. В мое секретное место. Десятое, одиннадцатое, двенадцатое марта. Анализы, процедуры, КТГ. Котлеты на пару и щи из капусты со сметаной. Разговоры по телефону с мамой и бабушкой. Переписка с Юрой. Разноцветные закаты над храмом. Ирисы и тюльпаны в вазе. Много-много книг и ролики уже про плюсы естественных родов.

Все случается в ночь с тринадцатого на четырнадцатое марта. Я почему-то сразу поняла, что это не учебная тревога. И снова стало нестерпимо страшно, но при этом всем появилась уверенность. Да, я и правда смогу. Я постараюсь изо всех сил, потому что теперь есть еще и мой сын, который может рассчитывать только на меня. Вариантов «не смочь» просто больше нет. И почему-то ровно в этот самый момент приходит осознание, что 14 марта 2015 года — это не что иное, как 3,1415... ну, приехали.

«Юра разорвется на сотню маленьких инженеров от счастья». К страху присоединилось какое-то разгульное и азартное веселье, хоть больше и нервное, конечно. Родить в день числа пи — это как вообще? Интересно, если я начну безумно хохотать на весь этаж, меня не выгонят по другому адресу? Кажется, пора снова доставать апельсиновый чемодан.

На задворках подсознания я лишь слышу дедушкиным голосом довольное: «Звони ему. Сейчас. Давай. Все будет хорошо, малыш».

Длинные гудки сменяются шорохом и сонным чапаевским бормотанием. А я уже заготавливаю шутку, что теперь меня можно тоже считать Бауманкой.

Потому что я тоже делаю инженеров.

Ул. Еланского, 2, стр. 1. Маршрут перестроен.

Глава 7
Ё — Ёж и устрица

Слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться.

Дверь за спиной закрывается с характерным хлопком. Как же давно я здесь не была!

— Добрый вечер, вы резервировали столик?

Теряюсь и мысленно отвешиваю себе щелбан. Конечно же нужно было позвонить сначала. Вот это я размякла. Нета, соберись.

Мое замешательство повисает в воздухе немой паузой и мгновенно передается воздушно-капельным теперь уже растерянной официантке. Как будто это был совершенно неприличный вопрос и его не задают ввалившимся с улицы взъерошенным женщинам с безумным взглядом. Я смущаюсь еще больше и скомканно выдаю неразборчивую кашу, сваренную сразу на «Нет, простите!» и «Я готова и постоять, мне очень надо», — лишь бы поскорее заполнить эту внезапную воздушную шершавость чем-то социально приемлемым.

Ну, потому что мне и правда очень надо. Как там поется в песне? «Приложу к голове подорожник или съем его, чтобы достал до души»? Смахивает, конечно, на расстройство пищевого поведения и может стать вполне себе увесистым срывом, но... кому сейчас легко? Тем более я пришла не поесть, нет. Я пришла... спрятаться.

Официантка понятливо мне улыбается и ведет к столику у окна. Единственный свободный в зале, и я с великой радостью его присваиваю. Обычно мы всегда сидели за соседним, у стены с черепахой. Но так даже лучше: сейчас я одна, и мне не хочется ни аналогий, ни лишних триггеров.

Да, сейчас я одна, и в этом-то и вся проблема.

Я одна, и мне срочно нужно убежище. Нужен пресловутый подорожник от навалившегося атопического тревожного одиночества. И во всей Москве есть лишь одно-единственное место, которое может мне в этом сейчас помочь. Место, где я неизменно излечиваюсь от любых колюще-режущих разочарований, отравлений неудачами, ушибов мозга и души. Всегда, с чем бы я ни пришла. Магия в том, что оно прочно связано с моим личным Городом-Айболитом. Городом, который в свое время поставил меня на ноги, когда, казалось бы, впереди только уныние и инвалидность.

Поэтому я здесь, где каждый глоток воздуха ощущается не местным, а тем. Тем самым, целебным. Мои «Ёж и устрица». Мой кусочек Приморья. Мой Таганский филиал Владивостока.

Меню можно даже и не смотреть. Я и так знаю, что буду обязательный американо с корицей, три императорские и салат. «Нета, запомните: у хасанских устриц ярко-морской вкус. Императорские более соленые, но уже со сладковатым оттенком. А ромаринка[3] по вкусу напоминает хасанскую, но только без характерного огуречного оттенка, она скорее сливочно-ореховая». Да уж, забудешь такое. И тут же возникают в голове антиподом совершенно другой голос и другие слова: «Да какая разница, все, что только что из моря, все вкусно. Заливаешь васаби с соевым соусом — и в путь. На, вот эту уже открыл тебе, держи! Ежа будешь? Там еще где-то пара гребешков валялась...» Как два разных советчика на моих плечах. И побеждают каждый раз конечно же васаби и «зверство над продуктом», но как есть, так есть. Здесь к моим продуктовым зверствам давным-давно привыкли, и даже ни один официант при этом не пострадал.

За окном, несмотря на камерность «секретного дворика», все равно по-тагански очень шумно. Вроде бы уже и вовсю пора отпусков, но району об этом явно сообщить забыли, район продолжает кипеть на полную мощность. Я беру в руки стакан с водой и только тогда понимаю, как сильно они дрожат. Да что же такое! Соберись сейчас же. Еще не хватало начать здесь ронять и бить посуду. Я представила себе на секунду, как разлетается на мельчайшие осколки граненое стекло, и в памяти возникла совсем другая картинка: яркая и живая. Ослепительное солнце, грохот волн и шуршание разноцветных стекляшек в моих руках. Тогда посуда была уже давно разбита. Много-много посуды...

...Юра давненько скрылся в волнах Японского моря. А я сижу на берегу и не могу поверить в происходящее. Настоящий стеклянный пляж. Стеклянный! Мне до последней минуты поездки сюда казалось, что все это враки фотографов и блогеров... ракурсы, фотошоп, волшебник на голубом вертолете. Все, что угодно, но не россыпь сверкающих радужных стеклышек. Ты разом попадаешь и в сказку, и в свое же детство одновременно. И кажется, что с минуты на минуту из-за скалы выйдет однозначно взбудораженный Билибин и тут же упадет в обморок от такой натуры и великолепия. А волны все накатывают и накатывают с нечеловеческой силой, видимо, призывают к себе богатырей в «горящей» чешуе. Но, судя по всему, дождались они в свое время только лишь белку-тенора... осерчали и смыли ее вместе с золотыми скорлупками в море обратно. Остались лишь ядра — чистый изумруд... и сапфир, и рубин, и залежи янтаря и яшмы... и конца нет этим сокровищам. Слышу краем уха, как Илья рассказывает неизвестной девочке в ярких нарукавниках, смешно щурясь на солнце: «Да, и раньше здесь была конечно же свалка. Полигон — знаешь такое слово? Да нет же, другой. Сюда свозили битое стекло, а море его обтачивало и закругляло вот так вот. Видишь, какие ровные края? А вот это явно была тарелка или чашка раньше, видишь узор?» Наш романтик на коне фактов, логики и инженерных технологий.

Я тоже непроизвольно щурюсь, будто выискиваю глазами лежащего в обмороке иллюстратора. И зарываюсь пальцами в стекло, как Кощей в сундук со златом и самоцветами. И все перебираю их, перебираю... чахну. В детстве мы делали с такими стеклышками клады: с фантиками, цветами, камешками. А здесь их целые необъятные горы, хватит на несколько станций «Новослободская» и еще останется. Никакого дефицита и секретных закапываний.

Путеводитель так и остается лежать рядом, раскрытым на странице с крупным заглавием «Хасан. Место трех границ. Лотосы и устрицы».

Как давно это было. В совсем другой жизни.

Кофе приносят так же молниеносно, как и воду. Мой подорожник сегодня наиболее горчит, обжарка выдалась темнее не придумаешь. Интересно, как он сейчас там... телефоны же им еще точно не выдали? Да? Руки тут же переходят в предательскую перкуссию. Так и обжечься недолго. Хватит уже. Он. Там. Не. Один. С ним все в порядке.

Я возвращаюсь взглядом к московскому дворику, спрятанному в самом укромном и секретном месте шумной Таганки. У всех на виду. На разноцветные флажки, такие типичные для Приморья, на опоры Большого Краснохолмского моста, что так и переносят меня к другому. Золотому. Побольше. Ультрамариновый спорткар по последнему писку приморской моды на фоне зарослей дикого винограда и бойкой вывески на всю кирпичную стену «НЕ Патрики» становится завершающим аккордом телепортации. Воздух все густеет, окончательно делается соленым и влажным. Морским. Кажется, что стоит сейчас выйти обратно через ту же дверь, как окажешься на набережной Цесаревича, где можно будет кормить стаю чаек прямо на лету. Задрав голову, крошить им хлеб и подкидывать его высоко в воздух, а они будут ловко хватать эти куски, лавируя друг меж друга, и петь на знакомом языке. Московские таких цирковых номеров не исполняют, конечно. Наверное. Нужно как-нибудь попробовать. Илья бы сейчас сказал, что это утопично и лишено всякой вероятности. Но Ильи здесь нет. Подорожник отклеился, даже не начав действовать. А я сама себе начинаю уже напоминать чучело рыбы-ежа, что примостилось у дальней стены. Только у меня шипы все внутрь. Просто я рыба-ёж наизнанку.

— Это ваше? Вы, кажется, уронили... — смутно знакомый голос доносится словно из-под воды.

А я таращусь на цветастый детский журнал, подобранный с пола чужими руками, в немом изумлении. Как он ко мне снова попал? Я же оставила его там, чтоб Илье было что почитать...

— Спасибо, я... спасибо, да... это... из сумки выпал... — слова слиплись в один неразборчивый противный комок. Что я тут мямлю снова... Заплачь еще давай.

— Нета?.. Нета, это же вы?

Звук моего имени неожиданно звучит как самый настоящий выстрел, и я моментально вскидываюсь. Для того чтобы тут же застыть то ли мрамором, то ли загримированным мимом с Никольской улицы. Нет. Не может этого быть. Не может. Не бывает таких совпадений. Я прямо зажмуриваюсь изо всех сил, ведь она не может быть здесь сейчас, это я просто снова ушла в мир своих фантазий, сидела же вспоминала Владивосток, вот и все. Спустя спасительную секунду я открою глаза и увижу перед собой просто официантку. Да, так и будет.

— Нета, с вами все в порядке?

Глаза давно уже открыты, но Ирина так никуда и не делась. К ней даже успел подойти импозантного вида мужчина, которому она ответила, что просто встретила знакомую и вернется минут через пятнадцать. Все та же королевская осанка, волосы все так же идеально уложены... и конечно же жемчуг. Все как и тогда. Образчик аристократии и истинной красоты. Моя великолепная муза.

Мне хочется широко ей улыбнуться. Мне хочется сказать, как я счастлива здесь ее нечаянно встретить, ведь думалось, что судьба никогда нас больше не сведет. Телефонами же мы так и не обменялись. Мне хочется очень и очень многое, но я лишь вскакиваю и крепко обнимаю ее. Так крепко, как только могу.

Да уж. Знакомую. Уму непостижимо. Но так кстати!

* * *

— Кстати!

Мы с лицом, обгоревшим до самого основания, оборачиваемся в приступе неверия. Что? Серьезно?! Что еще за «кстати» такое?

Мне в принципе никогда не было понятно это кстати, особенно когда с него начинается разговор. Разрыв реальности как он есть. Хочется проморгаться и удостовериться, что это не очередная моя галлюцинация. Но, кажется, все происходит на самом деле: где-то между Владивостоком и Находкой, на абсолютно безлюдном и полностью диком пляже. Юра с Ильей благополучно ныряют с сапа в поисках рыб и устриц, сливаясь с бирюзовым горизонтом, а я качаюсь на прозрачных волнах у берега, лениво разглядывая морских звезд под своими ногами... и незнакомую женщину в полуметре от меня. Здесь (не считая этих самых звезд и приморских бравых чаек размером с собаку) только мы втроем: я, она и ее «кстати». Вот уж действительно... смысловая связь на грани фантастики.

Мы с лицом максимально вопросительно таращимся в ответ, но это не пугает ее нисколько. Не на ту напали. Она обезоруживающе улыбается и продолжает с абсолютно невозмутимым видом, как будто это я подплыла к ней вплотную на самом диком из всех диких пляжей Приморья:

— Вода неимоверно теплая, правда? Я такого не помню лет двадцать, наверное. Аномальная погода какая-то в этом году.

— Вероятно...

— А вам так не кажется, нет?

— Я... мы проездом здесь, поэтому я не особо-то в курсе... — пытаюсь не наступить на очередную морскую звезду и заодно понять, как бы повежливее отплыть в сторону блаженного одиночества. Где обычно обретаются тревожные интроверты на реабилитации? В комфорте, тишине и без лишних женщин.

— Москва, да? — Она смотрит на меня с непонятным задором и даже некой радостью. Обычно так смотрят на старых знакомых, которые никак не могут признать друга «в гриме», или на долгожданный подарок на день рождения.

Меня сбивает это с толку. Что ей нужно, почему она рада мне?

Любопытство вспыхивает бенгальским огнем. Начинаю ее внимательнее рассматривать. А посмотреть там действительно есть на что: она словно сошла со страниц литературного произведения. Придворная дама, не меньше. Прическа волосок к волоску, аристократически правильные черты лица, осанка балерины императорских времен и удивительной красоты глаза. Янтарные. Тигриные. Я замираю в восторге и забываю, что еще секунду назад хотела дать дёру отсюда. Меня поглощает интрига с головы до ног и будоражит воображение на полной скорости. Кто эта женщина с глазами тигра? Зачем она подплыла ко мне?

— Все просто! У вас московский диалект. — Она продолжает улыбаться. — Тот самый, который с рождения. Вы говорите несколько иначе, по-особенному. Я вас сильно смущаю, да?

— Нет, я просто такой себе мастер по поддержанию разговоров, если честно... А сейчас еще и не перешла до конца на местное время. Сплю на ходу.

— О, так вот кто нам привез эту аномальную жару и малиновые закаты второй день подряд. Не поймите меня неправильно, мы только рады... Хотя бы искупаться можно нормально. А то это всегда смахивало больше на прыжок в студеный колодец с разбега. Закаливание по-приморски!

Ее хоть и сдержанный, словно по протоколу, смех почему-то все равно очень располагает. Интуитивно понимаешь, что он очень искренний, просто... туго переплетен с этикетом.

— Да-а-а, мы старались как могли. Ни градуса по дороге не обронили... А вы...

— А я местная, но вы уже, наверное, и сами догадались. Работаю во Владивостоке, а родом из Находки. «Ворота в Тихий океан» — слышали такое выражение? Оно, в сущности, так и есть. Так вот, я — одна из привратников.

— Это очень поэтично. Я лишь слышала только про самый южный город Дальнего Востока.

— Да, это правда. Живем здесь, на югах, не жалуемся. — Она снова смеется своим замшевым и четко выверенным смехом, и я вместе с ней. — Меня Ирина зовут, а вас?

— Нета.

— Интересное имя. И... как вам у нас в Приморье, Нета? — Ирина выравнивает свою осанку еще больше, хотя секундой ранее казалось, что это просто невозможно. Делает самый независимый вид, и я понимаю, что ей почему-то не все равно на мой ответ. Она его ждет.

И как же хорошо, что можно не выкручиваться, ведь такая женщина с легкостью считает это еще до того, как я в принципе успею открыть рот. Поэтому с чистым сердцем и неприкрытым облегчением я коротко отвечаю:

— Восторг. Правда.

Любому другому человеку я бы обязательно выдала ответ в духе «упал и умер», но для этого диалога хотелось использовать что-то более уместное, что-то ближе к «лег и преставился». А потом обсудить, например, что Александр Куприн — самый чуткий нос России, по версии Федора Шаляпина. И вернуться к погодам, что стоят и чудо как хороши. Не то что на Сахалине, когда туда отправился Антон Павлович Чехов.

Но «восторг» тоже прекрасно вписывается в картину. И видимо, этот экзамен я сдаю с первого раза на отлично и целиком, потому что Ирина тут же внутри что-то для себя решает и улыбается еще на несколько градусов теплее. Глаза тигра смягчаются и осторожно снимают меня с прицела. Не своя, но уже и не чужая, ладно.

— Неожиданно, правда?

— Я могла бы сказать «да», но была много наслышана перед поездкой. — Кажется, мой ответ ее тоже удивляет, но виду она старается, конечно, не подать.

— И кто же, позвольте спросить, осведомитель?

— Мой муж родом с Камчатки.

Я понимаю, что можно больше уже ничего дальше не говорить. И... вот оно. Звук произведенного впечатления слышен на километры вокруг.

— Да, вы полны сюрпризов. Москва и Камчатка, надо же. И где же вы повстречались? Не на Урале? — Она совершенно беззлобно поддразнивает и ждет моего ответа.

Работа, отпуск или соседние кресла на большой высоте? Сейчас. Сейчас я расскажу.

— На обработке металлов давлением, то есть Урал, конечно, замешан... но опосредованно. На самом деле меня подбросил один знакомый мусоровоз прямиком к нему за парту. — Я тут же вспоминаю подвалы Бауманки, Семена, свое первое сентября на грани катастрофы и еле сдерживаюсь от глупого хихиканья.

Да, кажется, я сорвала джекпот. Теперь мы максимально заинтригованы обе, и это будет интересный разговор.

— О, я знала, что моя лотерея выиграет. Я никогда не ошибаюсь в людях. — Ирина светится, глядя на меня, как на тот самый призовой билет. — Кстати, Нета, а вам не любопытно, откуда я знаю про московский диалект?

— Более чем.

— Все банально: я просто регулярно бываю в Москве. По работе. — Она немного виновато разводит руками, мол, фокус оказался проще, чем хотелось бы. — Я... кондитер-технолог, и у нас постоянно происходят рабочие командировки к вам на производства... ну и различные конференции тоже никто не отменял.

— Слеты по обмену премудростями?

— О, они самые! Бонусом идет и Большой театр, и галереи с филармониями, что всегда приятно, согласитесь. Так что вы не подумайте, мы здесь не дикие совсем, на отшибе культуры и техники.

— Пф-ф-ф, да кто еще более дикий, Ирина! — Мне становится по-настоящему смешно и даже немного горько. Ох уж этот образ лавандового сноба-москвича. — Но подождите... получается, вот этот вот шоколад с гребешком и водорослями... и морской солью...

— Да-да. Это мы!

Ее гордость можно аж пощупать в этот момент. Не гордыню, не тщеславие, не хвастовство. Гордость. Когда ты вложил себя полностью в работу и она получилась. Когда в этой самой работе есть главная часть твоей жизни, пота, крови и души. А причастность к ней делает тебя по-настоящему счастливым и живым. Делает тебя творцом. Тобой.

Она настолько восхитительна в этот момент! Мне на секунду кажется, что это совершенно другое море и я разговариваю с ожившей морской пеной. Не хватает лишь раковины и цветов на берегу. Я понимаю, что заворожена этой женщиной, богиней горького шоколада и черного жемчуга. А еще по-доброму, но все-таки отчаянно завидую ей.

Она твердо знает, кем она хочет стать, когда вырастет. И живет этим. Созидая и идя к своей цели, расправив плечи, с гордо поднятой головой. Она знает. Я — нет.

— А «Птичье молоко» вы наше пробовали уже? Вы знали, что рецепт этих конфет был доработан нашим технологом, из Владивостока, Анной Чулковой?

Я даже не успеваю вставить и слова, лишь задумчиво качаю головой в отрицательном жесте своей «птичье-молочной» некомпетентности. Как на меня сходит лавина сокровищ, полная шоколада, суфле и... снова морских водорослей. Там был и Ян Ведель, автор исконного польского рецепта, и любопытная версия о выборе названия, и министр пищевой промышленности СССР Василий Зотов. И собрание представителей советских фабрик на «Рот Фронте». И разработка усовершенствованной рецептуры конфет с приморским агар-агаром, вытяжкой из анфельции[4].

Ирина все рассказывает и рассказывает мне про механизацию кондитерского производства. Про удивительную женщину Анну Чулкову, что родилась в Рязанской области, но оказалась на самом краю земли. Про Владимира Гуральника и изобретение уже знаменитого птичьего торта в ресторане «Прага» в устье Арбата... мужество, воля, труд, упорство. И человеческой души еще добавить по вкусу. Вот и весь рецепт.

Я параллельно осознаю, что не то что не знала об этом всем, — я даже не задумывалась никогда. Не стремилась узнать. Какая мне разница, что я кладу себе в рот? И уж тем более кто и каким образом это создал, правда? Что это меняет, да? Может быть... всё? Я со всей отчетливостью понимаю: еще немного, и мы с лицом окрасимся в цвет жгучего стыда. Оттенка запоздалого осознания с примесью свеклы. Интересно, как много людей не в курсе этих историй? Проспали их в блаженном потребительском сне? Так же, как это сделала я.

Мне впервые в жизни так отчаянно хочется о чем-то рассказать по возвращении домой. Рассказать всем, до кого я смогу только дотянуться. Привезти обратно не только сувениры и таганское небо, но и каждую деталь сегодняшней встречи. Ирина воодушевленно продолжает свою шоколадно-историческую повесть о настоящих людях, а я уже мысленно называю ее своей музой. Привратником не только у ворот родного Тихого океана, но и очередной жизненной развилки. Где мне впервые захотелось не бездумно свернуть к привычным трем соснам, а разобраться еще и в терновых кустах. А потом громко заявить о том, что узнала и поняла.

* * *

— Нет, я просто до сих пор поверить не могу.

— Почему же? Ну сами посудите, Нета, где мы могли еще с вами снова встретиться?

Действительно, уже пора бы перестать удивляться. Наверное. Я смотрю на Ирину завороженно, как на все ту же приморскую Афродиту. И мне кажется, что она ни капли не изменилась, словно с тех пор прошло три дня, а не года. Три года, с ума сойти! Сейчас она спросит, что у меня нового, и я не буду знать, что ей ответить. Столько всего... я же совершенно другой человек теперь... Моя растерянность выскакивает было на новый виток эволюции, но Ирина ничего такого не спрашивает, словно привычно считывает меня сканером и понимает все самостоятельно, без шелухи поверхностных викторин. Она понимает, а я выдыхаю с облегчением. Мне сейчас совсем не до объяснений.

— Я очень рада за вас, Нета... хоть вы и чем-то явно обеспокоены сейчас, но тем не менее.

Мой вопросительный взгляд встречается с ее исполненным тигриным.

— Я даже вас не сразу узнала, правда! И если бы не цвет волос и глаза... ну и другие ваши отличительные черты... — Она красноречиво посмотрела на машинописный шрифт под моей ключицей и продолжила: — Вы... очень изменились. И смею сказать, вам эти изменения невероятно к лицу.

— А вы все такая же, словно само время замерло. Надеюсь, вы не сочтете это сейчас за обвинение в стагнации? Кстати, как вам наши жаркие погоды?

Ох, как же она все-таки смеется. Какая же красивая женщина. Как мне не хватало таких вот разговоров. Как я рада ей.

И как же здорово, что съесть устрицы варварским приморским способом я успела... до. Мой проигравший советчик этого точно не одобрил бы. Вся лекция три года назад, весь ликбез, все оттенки — все погорело под слоем васаби, ядреного, как таганский воздух.

— Вы не расскажете, что случилось? Честно говоря, при всем цветущем виде на вас нет лица.

Это что-то новенькое, прилюдная пропажа лица у меня впервые. Я криво усмехаюсь и уже планирую было отшутиться, но что-то заставляет меня подавить этот порыв. Возможно, острое чувство дежавю, когда знакомый прищур... ждет. Ну-ка, ошиблась я в тебе все же или нет? Моя ты все еще Нета или уже не та?

— Ну, не то чтоб случилось... Сын уехал. — Набираю немного воздуха, чтобы голос не дрогнул. — В спортивный лагерь. Впервые.

— О! Понимаю. Какое-то время будет... тяжко. Там же без посещений, да? Вы бы иначе не прятались здесь, заливая императорские устрицы всякой зеленой жижей, правда?

Да как она это делает вообще?

— И я даже не буду спрашивать, кто вас научил такому варварству, в наших краях достаточно вандалов. Речь не об этом... Главное, чтоб вам нравилось. — Она немного тушуется, понимая, что перешла на нравоучительный тон... Тоже, что ли, волнуется? Быть не может. — А я вот в этот раз не по работе, представляете?

— Если честно, не очень.

— Ну, вот так. Тоже впервые, можно сказать. — Она точно так же зеркально делает глубокий вдох, как перед прыжком с парашютом, и выпускает на выдохе низкое и почти охрипшее: — Дочь замуж выдаю.

— ...

— Да. У нас с вами в чем-то сходная ситуация, согласны? Приходится отдирать от себя с мясом целый кусок и улыбаться при этом... Возьмем еще кофе, может быть? Вы как на это смотрите?

Какая ирония. Коллективный подорожник. Для двух женщин с разных концов страны. И каждая должна сейчас внутри себя сдвинуть неповоротливое тревожное сердце с привычной орбиты. Иначе не избежать столкновений и взрыва. А я внезапно понимаю, что наступает уже моя очередь и пора открывать мой воображаемый музей с сокровищами. Ответный жест заклинания тревоги. Я спрашиваю у Ирины, знает ли она, что Таганская площадь состояла из двух совершенно отдельных частей, а Народная улица являлась частью Садового кольца? Она отрицательно качает головой, и я вижу в ее глазах благодарность. Да, расскажи мне, я не хочу сейчас думать больше ни о чем, я так устала думать.

И я послушно рассказываю и про Большой Краснохолмский мост, и как он раньше был «живым» и состоял из связанных между собой бревен, и как его неоднократно разламывало и даже смывало наводнением вниз по реке. Как он уже воплотился в нынешний стальной вид сначала через проект Струве, а затем уже и Кокорина. Под совершенно другим углом к реке и под огромным вопросом итогового авторства. А Садовое кольцо с тех самых пор утратило свой излом и стало новым расширенным руслом огибать Народную улицу, превратив ее в тупиковую. В секретное убежище для приморских потерянных матерей.

Я рассказываю и про истории создания Таганского тоннеля и Ульяновской эстакады. Про невозможность запуска троллейбусных маршрутов из-за практически владивостокских перепадов высот и необходимость сглаживания наших красных холмов и горок. Про то, что теперь так чаще называют уже отель через реку, у Дома музыки. Местность абсолютно равнинную, которая в свое время успела даже побывать маленьким отдельным островом. Вне Балчуга и с самым настоящим шлюзом под боком. А сейчас, спустя время, выходит сюрреалистичная картина маслом: часть Садового в тупике, холмы без холмов, остров без острова, шлюзовые переулки без шлюза. И знаменитая Вшивая горка, что повернулась к данному акту творчества спиной. А может быть, она была и Швивой, сейчас уже сам холм ее не разберет.

— Да уж! Для полной картины не хватает только порта. Ну или озера лотосов. — Ирина задумчиво смотрит в окно, видимо, мысленно представляя себе этот розово-зеленый хасанский ковер между опорами моста или асфальта набережной.

А мне тут же вспоминается Карасиное озеро и вид у Артёмовской ТЭЦ. Урбанистика чистой воды и железобетона: характерные работающие трубы, железная дорога и... тут же невероятная нежность лотосов Комарова. Ярчайший пример городской диалектики и мое любимое сочетание. Да, лотосы были бы здесь очень кстати. Как напоминание о том, что жизнь всегда найдет выход. Как одуванчик, проросший сквозь асфальт.

— На самом деле здесь рядом есть одно местечко, правда, не с лотосами — с кувшинками, но тоже приятно смотрится. Атмосферно. Почти Моне... ну, который через «о», конечно.

Ирина смешно и «по-девчачьи» фыркает, а я не верю своим ушам: неужели этикет все же пошел мелкими кракелюрами? Какие-то слишком живые шифоновые ноты добавились к привычной замше. А еще кажется, что сейчас для меня случится что-то очень и очень важное. Как и три года назад, когда эта женщина вывела одну нетрудоспособную душу из самого большого тупика в ее жизни. Дунула на одуванчик.

— Я почему-то уверена, что мсье Моне оценил бы этот район по достоинству. Вы любите импрессионизм, Нета? О, не отвечайте, я уже все вижу по вашим глазам. Я могу с радостью признаться в своей солидарности с вами. Философия импрессионистов мне невероятно близка. А еще... еще я им неимоверно завидую.

— Завидуете? — Я ожидала чего угодно, от «восхищаюсь» до «чувствую мир таким же», но только не этого металлического слова. Не его и... не снова.

— Да, да. Вы не ослышались. Я им завидую. В них столько свободы, Нета... У меня никогда не было и уже не будет и десятой ее части. Мои картины, мой мир — это чертежи и компендиумы, какое уж тут «capre diem», какая уж тут субъективность восприятия... Все, что я могу без инструкции, — это лишь сидеть над белым холстом. Ну или наблюдать за чужими.

— Это означает лишь одно: ваше «общество мертвых поэтов» еще впереди, вот и все. Иначе бы вы не понимали ни балет, ни импрессионистов. Ни меня.

— Вас? Да, мне кажется, я хорошо вас понимаю. И сейчас вы мне кажетесь не в пример свободней, чем были три года назад. Это правда? Вы свободны сейчас, Нета?

На секунду мне кажется, что приморский воздух между нами сгустился еще сильнее и вот-вот будут слышны протяжные «буксирных гудков» голоса.

— Я? Даже не знаю, как вам ответить на этот вопрос. — Особенно сегодня, когда мне кажется, что я связана по рукам и ногам своим незнанием. — Наверное, смотря какое значение мы в принципе вкладываем в слово «свобода».

— Я с удовольствием бы послушала, что в него вкладываете вы.

— Да это даже сложнее, чем ответить, что такое любовь, вот правда. — Я пытаюсь спрятаться от этого внезапно вызывающего аритмию диалога за кофейной чашкой, но тщетно, ведь снова оказываюсь на тигрином прицеле, как и тогда, в нашу первую встречу. Она ждет. — Ну-у-у... если опустить все очевидное, законодательное и психологическое, то...

— То?

— То раньше мне вот, например, казалось, что свобода — это все то, что было до появления ребенка. Когда при всех вводных... ты сам себе хозяин.

— А сейчас? — Она аж подалась вперед от любопытства.

— Конкретно в этот момент я остро ощущаю, что свобода — это находиться рядом или же доподлинно точно знать, что с этим самым ребенком все в порядке. А умом я осознаю... все совсем не так. И уже отчетливо вижу свою следующую ступень, размером с парочку Эльбрусов, на которую мне только предстоит бескислородное восхождение. И даже больше скажу, я вижу там и вас.

— Меня?

— Да, вас. И уже в нескольких метрах от вершины. Там, где находится независимость от этого знания. Возможность отпустить своего ребенка и перестать от него в каком-то смысле зависеть самой. Давать свободу для меня свобода и есть. Ну, по крайней мере, та, к которой бы мне хотелось в итоге прийти. — Я снова перевожу взгляд на содержимое чашки и вздыхаю. — Утопично, согласна. Но кто нам мешает хотя бы помечтать, правда?

— Никто.

В ее голосе одновременно столько затаенной боли, понимания и надежды, что мне становится не по себе от этой взрывоопасной смеси. Нам обеим сейчас будет достаточно одной искры.

— Но при этом я искренне убеждена... главный залог успеха — это когда у тебя, помимо ребенка, есть то, за что можно держаться. Точка личной опоры и созидания в жизни. И у вас она есть, Ирина. А у меня... а у меня благодаря вам она тоже начинает появляться. — Я улыбаюсь так широко, как могу, и смотрю на ее судорожные попытки незаметно убрать появившиеся слезы с лица.

Мне думается, что на подорожнике выступила роса, но я никогда не скажу ей об этом. Как и о том, что я все эти три года провела в поисках и реабилитациях, силясь понять, кем же я хочу стать, когда вырасту, в каких ботинках я пойду на эту гору. И что теперь у меня есть и ответ, и даже обувная марка и я уже на самом-то деле стою у входа в магазин. Осталось лишь сделать последний шаг.

Потому что свобода — это быть тем, кем ты мечтаешь быть, не имея при этом никаких сожалений по этому поводу. Взойти на эту гору, несмотря ни на какой ценник.

Внезапно мой телефон оживает, и я вижу аватарку Ильи. Пользователь «Илюшенция» приглашает вас присоединиться к групповому звонку. Раздали, значит.

Ирина видит то же самое, улыбается мне так, что все переворачивается внутри от щемящей нежности, затем берет меня за руку и внезапно целует ее. Еле слышно шепчет:

— Иди! И я пойду. — И встает из-за стола. Напоследок гладит меня по плечу и так же тихо добавляет: — Спасибо.

Я отвечаю ей своим таким же тихим «поздравляю» и как следует промаргиваюсь, потому что ее силуэт тоже внезапно становится очень расплывчатым, как морская пена.

Прежде чем выйти на улицу к разноцветным флажкам и спорткару, ответив на самый долгожданный звонок этого вечера, я вытираю тыльной стороной ладони приморскую соль с ресниц и понимаю, что моя муза впервые перешла со мной на «ты».

Глаза слепы. Искать надо сердцем.

Глава 8
Ж — Животные Московского зоопарка

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

— Какие вы отчаянные ребята, — говорит со знанием дела таксист, а мне хочется в ответ рыкнуть на него повнушительнее, даром что лицо под маской. — Знаешь толк в отчаянии, да? Мастер спорта в данном виде?

Я тут же вспоминаю, как уговаривала Илью три дня на эту поездку, и сейчас совершенно точно запахнет жареным, а он будет требовать возвращения в нашу безопасную таганскую нору. Но еще параллельно понимаю, что в случае прямой «отчаянной» конфронтации велик шанс остаться вообще на набережной у стен Кремля: ни жирафов тебе, ни бегемотов, ни красных панд, ни вареной кукурузы. Так что...

— Мы просто отстрелялись уже оба, — выпускаю я максимальную концентрацию безмятежности в голос, на какую только способна. Нервы что-то ни к черту. Нета, это того не стоит...

Потому что нужно доехать, метро сейчас совсем не вариант. Чувствую, как меня за руку хватает трогательная ладошка в поиске поддержки. Напугал все-таки ребенка, вот ведь... Я аккуратно спускаю маску на подбородок максимально незаметно, чтоб этого не заметил блюститель ковидного порядка, и посылаю Илье воздушный поцелуй. Это, как ни странно, работает. Его глаза, уже почти испуганно-круглые, начинают робко улыбаться. И кажется, мне из-под маски ответили тем же. Ну мы и заговорщики, конечно.

За окном все мелькают абсолютно безлюдные улицы Москвы, и это выглядит совершенно дико. Вроде все еще мой родной город, а вроде и... уже не мой. Онемевший в коме и под аппаратом ИВЛ. Одновременно при этом в висках постукивает трехдольное «сво-бо-да... сво-бо-да». Все по-за-ди... по-за-ди. Позади ли? Дальнейшая поездка хоть и проходит без каких-либо сюрпризов, но я все равно с облегчением выдыхаю лишь тогда, когда вижу главный вход. До боли знакомые башни, грот и флюгеры с фигурками животных. Приехали, слава богу.

Перед тем как нырнуть в переход, оглядываюсь на терракотовую ротонду «Краснопресненской». Обычно именно она выпускала нас здесь на волю. Из подземельного царства красного гранита с окаменелостями, белого мрамора и массивных барельефов, что низким шепотом каждый раз пытаются поведать случайным пассажирам о Трехгорной мануфактуре, баррикадах и революционном пламени. О похоронах Баумана, о боли, свободе и борьбе. Массивная фигура «рабочего-дружинника» чугунным грозным силуэтом притягивает к себе взгляд. Ожесточенность в каждой линии скульптуры: в правой руке граната, под ногами — переломанные рельсы. Даже если нечаянно пропустишь подземных «шепчущих», уж этот набат точно нагонит тебя в спину и опрокинет наземь. На выжившую мостовую.

Так, ладно. Мы здесь не ради революционных познаний и изречений Сталина на камне. И на метро еще успеем накататься вдоволь, сейчас не об этом всем речь.

Безлюдный переход поглощает и выплевывает к пряничным башням по бокам рукотворной скалы. Все как всегда. Единственное только отличие в том, что кругом ни души. Привычные очереди, толпы туристов и школьников, детский плач, смех — все это исчезло. В полной тишине и солнечных лучах висит наша с Ильей общая потерянность, — отвыкли взаперти от жизни. Но даже она, эта самая отвыклость, не мешает от души насладиться видом. Наверное, вообще впервые в моей жизни, не отвлекаясь на посторонние шумы и визуальные раздражители, я жадно разглядываю этот сказочный замок, увитый плотным ковром плюща. Невероятное зрелище: выход из реальности и вход неизвестно куда. Туда, где природа поглотила мегаполис, взяла свое у своенравного человечества. Как в фантастических фильмах о вирусах, эпидемиях и катастрофах. Да уж. Фантастических.

Скала есть. Башни есть. Плющ есть. Людей нет. Город мой вымер.

И я вместе с ним. Вымерла. И хоть и вернулась обратно, но... вот только тоже не целиком. Но об этом ни в коем случае нельзя сейчас думать, не время расклеиваться. Совсем некстати вспоминается, что я же терпеть не могу зоопарки, я же не сын инженера со своим отцом, это их фанатская специализация, не моя. Ох, ладно. Ты — мать сына инженера, ради которого ты сюда и притащилась полусобранным механизмом, а значит — вперед, анималотерапия ждет. В конце концов, Московский зоопарк не «какие-то там зверинцы», здесь все по любви.

Наши маски оказываются вполне себе по местному ГОСТу, билеты — действительными, а температура тела — удовлетворительной и подходящей для входа. Поэтому спустя ряд формальностей и пожеланий хорошего дня и не кашлять мы оказываемся внутри. Илья задумчиво и, честно говоря, как-то пугающе вяло оглядывает фронт предстоящих прогулочных работ. Надо же, даже так... Кажется, я не осознавала масштабов ущерба заточения для пятилетних детей. Становится по-настоящему не по себе.

Что же, значит, мы тем более приехали по правильному адресу.

Внутри территории зоопарка чувствуешь себя еще более странно, чем у входной группы. Не то чтобы я ожидала, что все люди Москвы «скучковались» за этими сказочными стенами... Просто... Ну просто абсолютно пустой летний зоопарк, залитый сверху донизу солнечным светом? Без единого посетителя? Так же не бывает. Только если в заброшенных совсем каких, но тогда там и зверей живых не будет, ну или хотя бы муляжи, но тогда это уже музей или тематическое какое место... Мысль пропала без вести, даже не оформившись во что-то внятное. Пугающе привычно. Что я забыла на этот раз, интересно? Муляжи чего? Какая-нибудь таксидермия?

— Мам, а мы будем кормить птиц?

Сначала мне даже кажется, что я ослышалась. Илья, немногословный и замкнутый в последние дни, все же оживает прямо на моих глазах. Боже, спасибо.

Сразу же хочется пойти и скупить весь корм, который есть у них в наличии, и накормить каждую птицу с особым рвением. Каждую. Даже худеющую.

— Я думаю, это прекрасная идея. Раз посетителей долго не было, уверена, птицы соскучились. Ты как считаешь, м-м?

— Звучит логично.

Напускная невозмутимость, с которой он пожимает плечами, не может скрыть от меня его радостного предвкушения, и я охотно позволяю себе им тоже заразиться.

— Тогда пойдем! Помнишь же, где был автомат, да?

Именно в этот момент до сознания доходит звуковое сопровождение зоопарка. Обычно все приветствия животных благополучно тонут в шумах города, в людской толпе. Люди полностью поглощают и искажают вокруг себя все пространство. Сейчас же как будто на студии звукозаписи убрали все посторонние шумы, и можно слышать симфонию, как она есть. Избавившись от кашля из партера и не выключенных вовремя телефонов. Чистую музыку природы.

Меня потрясает это. Что мы сейчас действительно в царстве животных. Как если бы сафари из разных частей света объединили в одно. И мы на нем единственные, почетные гости. С ума можно сойти. Я оглядываюсь по сторонам: да, ни одной больше живой человеческой души. Справа погреться выползло семейство капибар, чуть поодаль видны ламы. Сейчас Илья победит аппарат с птичьим кормом, и мы начнем свои наблюдения. А пока я сосредотачиваюсь на Пресненском пруду. Вдалеке видно розовое пятно, фламинго тоже решили нас порадовать. Сразу вспоминается потрясающее зрелище в Арабских Эмиратах, когда птицы образовывали собой необъятные нежнейшие «креветочные» поля, словно цветочные. И подлинное чудо начиналось, когда эти бесчисленные соцветия поднимались в едином порыве в воздух. «Вальс цветов», — думалось мне тогда. «Мурмурация фламинго», — оповещал меня мой четырехлетний на то время сын. Да уж.

Сам пруд просто искрится на солнце, даже слепит. А на его поверхности хаотичными вкраплениями красуются птицы всех мастей. Серые гуси, белощекие казарки, белые и черные лебеди, нырки... Зрелище завораживает. Интересно было бы побывать здесь 160 лет тому назад, когда зоопарк был еще зоосадом, а общество акклиматизации его только открыло. Уже тогда, с самого начала, он планировался именно научно-образовательным учреждением, хотя и переживал не самые легкие свои времена: сдачи в аренду под концерты и рестораны, например. И мне почему-то именно сейчас приходит на ум, что как раз на этом «птичьем» пруду даже функционировал зимой каток, который и был описан Толстым в «Анне Карениной»... Какие уж тут фламинго, лебеди... Красным уткам бы места осталось. Последние, словно подслушав мои мысли, заявили о себе особенно громко. Да, кажется, нас успешно заметили и рассекретили и ждут гостинцев. Я улыбаюсь и с огромным удовольствием мысленно прыгаю в этот птичий шумный базар с разбега. Ухожу в него с головой. Бог с ним, с этим прошлым. Сейчас прямо очень мне хорошо.

Корм кончается стремительно, хотя мы и так взяли несколько порций про запас. Тем не менее с чувством выполненного долга можно смело двигаться к новой территории. Фотографирую себе на память яркую табличку на лавочке с креативным слоганом «Московский зоопарк напоминает: держите между собой морского котика». На ней схематично изображены два человека в средствах защиты и полутораметровый морской котик между ними. Забавно.

Переход между «старой» и «новой» зонами происходит так же быстро, как истребление птицами угощения. Пройдя по мосту, я понимаю, что и здесь тоже безлюдно. Часть меня до сих пор не верит своим глазам, другая же говорит, что удивляться давно бесполезно и привычного ничего уже не будет нигде и никогда. Все привычное осталось в блаженном 2019 году, за той самой чертой, откуда не возвращаются. Граффити с лемурами провожает нас испуганно-удивленным взглядом в немом подтверждении. Ни-че-го. Ни-ког-да.

Харза сменяет кенгуру. Выдра — харзу. Белые медведи — выдру. Илья с упоением приникает к вольерам, звери — к Илье. А я чувствую себя слишком странно, несоизмеримо ситуации счастливо. Ну да, мы словно сотню лет не выходили из дома, на волю. Согласна, настоящее чудо было сначала выжить, а потом собрать себя заново... во что-то. Но это же просто зоопарк, обычный зоопарк, я посещала его сотни раз. Почему же внутри разгорается максимальная пятая категория восторга? Почему я чувствую себя Данте, которому явилась Беатриче, никак не меньше?

А все вокруг тем временем по горло утопает в зелени и по макушку так же залито солнцем. Звери принюхиваются и подходят вплотную к ограждениям и стеклам. Дают себя разглядывать и с огромным удовольствием общаются с нами. И это настолько потрясающий опыт, что все то и дело обмирает внутри, а потом дрожит уцелевшей щекотной птицекрылкой. Взгляд пытается, конечно, выхватывать хоть что-то из информационных табличек по привычке... в шерсти ленивца живут водоросли, придающие ей зеленоватый оттенок, и даже поселяются бабочки-огнёвки, которые откладывают туда яйца... перед рождением детенышей самка росомахи готовит небольшое логово в старом дупле или под скалами и устраивает неподалеку кладовые с запасами еды... пятнистая гиена — та самая, известная своим зловещим хохотом... но это все можно и дома прочитать. На изоляции. Здесь же у тебя гиена тет-а-тет, вся твоя, живая, довольная, любопытная. Готовая смеяться специально для тебя, с тобой, тебе. Когда еще такое будет? И я смотрю во все глаза: запоминаю каждое перышко на орланах, каждый листик на их огромной клетке. Вслушиваюсь в крики павлинов, ярких и неуклюжих в своих движениях. В отсутствие людей они стали напоминать мне греческих: вальяжных и непуганых. Как кошки, увиваются прямо рядом с ногами, забираются на ограждения и бордюры.

Полнейшая идиллия.

Я замечаю ее практически сразу, недалеко от павильона с приматами. На фоне высотки, у мозаичных фигурок животных. Обычно они всегда облеплены детьми разных возрастов, но сейчас сиротливо стоят в одиночестве, молчаливо ждут несбыточных объятий. Ждут, как и одинокая девочка-подросток. Напоминает мне чем-то привидение на контрасте солнечного, пустого насквозь зоопарка. Вот это да!

Я инстинктивно сразу же ищу глазами ее родителей. Неужели она здесь одна? Но нахожу только Илью: он как раз замер перед стеклом вольера с Чапой, его любимцем орангутаном. Однажды мы попали сюда в день, когда для развлечения обезьянам выдали особые мелки и картон и Чапа самозабвенно занимался рисованием. Это зрелище было настолько бесподобным, а главное, так сильно отзывалось нам и грело своей схожестью интересов, что орангутан-импрессионист поселился в особенном месте солнечного сплетения нашей семьи. Что же, ребенок у меня оживший и полностью при деле. Можно и на «подростковую разведку» тогда сходить. Интересно же.

Но девочка сама замечает меня и приветливо улыбается. Будто на разведке здесь именно она. Кажется, ей даже чуть больше лет, чем мне сначала привиделось, что-то около шестнадцати... Видимо, родителей можно и не искать, уже легче. Но интерес мой никуда не пропадает, потому что весь ее облик цепляет, царапает ребусом-занозой: никаких тебе типичных для нынешних подростков черт, безразмерных или рваных джинсов, цветастых футболок, телефона в руке. Очень несвойственное нынешней моде каре, отдающее чем-то винтажным, косой пробор на левую сторону, юбка в крупную шотландскую клетку... блузка с воротничком и короткими рукавами... ослепительно-белые носки и туфельки с ремешком... Создается смутное ощущение, что обладательница одежды явилась прямиком из фотоателье. Или с комсомольского собрания. И замерла здесь в выжидании чего-то. Чего? Кого? Все интереснее и интереснее.

— Наконец-то! Я жду вас с самого утра! — Она подбегает почти вприпрыжку.

Я моментально теряюсь от этого напора. Что значит ждет нас? Мы разве знакомы? Договаривались о встрече? Я... что, стала забывать еще и людей? Ну нет. Ну пожалуйста, нет.

— Ой, что это у вас с лицом? Вам нездоровится?

Ее приятный голос и уже до боли привычный «лицевой» вопрос выводят из ступора так же стремительно, как и происходят необъяснимые мне забеги странных девочек на короткие дистанции. Ради не менее странных диалогов с синеволосыми женщинами при лице, но без памяти. Что же, постоянство все еще признак мастерства, это нас с лицом в какой-то степени успокаивает и даже вселяет тень оптимизма. Что-то осталось прежним, ладно. Пережило-таки весну. С остальным разберемся.

— А мы знакомы? — получается выдавить только, прежде чем она деловито протягивает мне свою загорелую ладонь.

— Нет. Но все в наших руках! Я Вера. Живу животными, состою в КЮБЗе. А вы?

А я снова теряю дар речи. Вера? КЮБЗ? А что продолжает происходить, собственно говоря?

— А я — Нета. Нигде не состою и... и чем живу, не знаю. — Горькое признание вырывается как-то неожиданно и само, опережая все мои фильтры и внутренних цензоров. — Ну и еще мне, кажется, нужна расшифровка твоей таинственной организации, потому что с животными как раз все ясно.

Вера из КЮБЗа обезоруживающе широко улыбается, и я запоздало понимаю, насколько она миловидна. Причем не растиражированной красотой, а какой-то особенной, своей, настоящей. С глазами совершенно взрослого, умудренного целой прожитой жизнью человека.

— О, это аббревиатура от «Кружок юных биологов Московского зоопарка». Не слышали о таком? Мы, можно сказать, местные юннаты. Почти вымирающий вид, судя по вашей реакции. Дядя Петя говорит, что это самая настоящая школа жизни, и я вот совершенно с ним согласна. Вот сами посудите, помимо лекций и учебы, мы помогаем сотрудникам зоопарка: убираем клетки, кормим зверей и птиц, наблюдаем за животными, записываем в специальные дневники их поведение... звериных малышей взвешиваем...

— Насыщенно. — Пока мне не перечислили весь устав и рыцарей ордена, я пытаюсь хоть как-то о себе напомнить. — Не подозревала, что такие кружки еще существуют. Казалось, их все распустили давным-давно, оставив только экскурсии и лекционный формат.

— Да что вы! Это же одна из важнейших миссий зоопарка! Поддержка всеобщего стремления к биологическим знаниям и экологического осмысления происходящего в природе на практике. Где и как это еще осуществлять, как не здесь, на базе кружка? Между прочим, за время его существования десятки... даже сотни наших выходцев получили потом докторскую степень, становились известными учеными. Вы представляете, какой это важный фундамент и трамплин одновременно? Ведь...

Я все больше начинаю сомневаться в ее возрасте. Хотя если четырехлетние мальчики знают слово «мурмурация» и успешно употребляют его в нужном контексте, то почему бы и девочкам подросткового возраста не оперировать понятием «экологическое осмысление»?

К слову, о мальчиках. Илья подбегает так же стремительно, как и Вера из КЮБЗа, прерывая ее пламенный «биомонолог» о трамплинах и ученых выходцах.

— Мама, Чапа меня узнал! Узнал, представляешь? — Кажется, еще немного — и ребенок треснет пополам, переполненный восторгом от встречи со старым другом. Как же хорошо! Хорошо и немного неловко перед Верой.

— Это замечательно, Илюш. Я была уверена, что он тебя вспомнит. Ты только еще не забывай здороваться при этом, ага?

— Так я поздоровался с ним... Мам, а давай вареную кукурузу купим? А можно мне к лемурам?

Ясно. Вижу цель, не вижу препятствий. Еще только открыв рот для ответа, я уже слышу счастливое: «Спасибо, мам!» Был ребенок — и нет ребенка. Унесся на первой космической в зоопарковые дали. Как же прекрасно, что я не забыла, где у нас тут квартируют лемуры. У которых хвост служит своеобразной кладовой. Именно там они откладывают запасы жира и питательных веществ на случай голодного времени или спячки. А в засушливые периоды они получают влагу из кактусов, тщательно обдирая колючки.

— Обычно он у нас... э-э-э... более вежлив. Прости, пожалуйста. — Я поворачиваюсь к Вере с видом сконфуженного школьника.

Она понимающе разводит руками, мол, дети, что с них взять. И спустя ее назидательное «Еще одна миссия зоопарка — захватывать людей целиком и полностью, без малейших исключений, без остатка» и краткое «Ну что, пойдемте за ним?» мы направляемся далее по зелено-солнечному маршруту в погоне за юным натуралистом без членства и хороших манер.

Лемуры, откладывающие на «черный лемурий день» свой жир в хвосты, ждите.

— Вера... Ты вот при встрече сказала, что ждала нас с самого утра... Что ты имела в виду? — Я решаюсь задать этот глубоко интригующий меня вопрос где-то между дикдиком Кирка и львами.

— А, ну мне, как практически служителю зоопарка, положено еще, помимо прочего, проводить экскурсии для посетителей. Дядя Петя считает это обязательной практикой. Мы так укрепляем свои теоретические познания обо всех видах животных... так вот, а с посетителями сейчас, сами понимаете, негусто. Вы вот первые и пока что единственные за сегодня.

Ах вот оно что! А я уж надумала себе снова всякого фантастического... разведчица тоже мне. Все резко становится на свои места, и тревожная дымка интриги рассеивается. Она оказывается эфемерной, а ребус — для дошкольников. Ну а выбор нетипичной одежды... Каждый имеет право на самовыражение. Юбка в клетку, значит, юбка в клетку. Такой вот «антиджинсовый» протест. Очень одобряемый мной, к слову.

Илья держится чуть поодаль, осмелел окончательно и полностью поглощен зоопарком. А я с огромным удовольствием слушаю красочные рассказы экскурсовода Веры. Первое время она еще несколько скована ожиданием, что дядя Петя придет ее проверить. Иногда он появляется на экскурсиях под видом посетителя зоопарка и задает самые каверзные вопросы. Но никаких ни дядь, ни теть, ни Петь не видно на километр вокруг — видимо, он все-таки осознает всю комичную бесполезность данного проверочного мероприятия в текущих условиях. Поэтому в наличии у нас имеется только счастливый доверху сын инженера со своим личным летним зоопарком, завороженная мать сына инженера со своим личным юннатом. И еще Вера, экскурсовод матери сына инженера, живущая животными и состоящая в КЮБЗе. Со своим личным стилем. Девочка с ярким взглядом, невероятным количеством знаний и любовью к своему делу. Ну и к дяде Пете еще.

На манеже все те же.

У моей новой знакомой, помимо занимательных фактов о каждом местном жителе, оказывается целый ворох захватывающих случаев, связанных с ними. Совсем свежих и прошлых лет, анекдотичных, а иногда и даже страшных, со счастливым и трагичным концом. Равнодушным в любом случае не оставляет ни один из них. Какие-то даже перекликаются с теми, что рассказывала мне бабушка, когда мы сюда приезжали гулять. И я снова чувствую знакомое шуршание синих бантов по плечам, моего туго завязанного детства... как будто не я здесь сейчас самый взрослый член нашей прогулочной экспедиции, а сама маленькая девочка в поисках звериных приключений. Юннат.

Объемные истории Веры все сменяют одна другую вслед за вольерами и территориями. Прямо тысяча и один день какой-то. Вот я отчетливо вижу, как индийский слон Маврик разламывает ограждение своей летней резиденции и выходит в город, вызывая при этом у жителей самую настоящую панику. Слон в городе! Вот он набредает в итоге на булочную, выдавливает лбом стекло витрины, за которой красуются различные плюшки, калачи и булочки. Начинает жадно поглощать лакомства, обворовывая тем самым магазин. И вот уже налопавшегося бубликов, сытого и подобревшего Маврика, сдавшегося на милость сотруднику зоосада, трогательно ведут за хобот домой. Как самого настоящего нашкодившего ребенка за руку.

А вот уже сбежавшие пингвины, подарок зоопарку от китобоев, рассекают по улицам Москвы. Я представляю, в какой шок они повергают случайных прохожих, невольных свидетелей побега. Их находят в целых двух километрах от законного вольера, на ступенях Краснопресненского универмага. Что характерно, спустя года их же сородич вообще повадится уходить из зоопарка по ночам. А самое удивительное в этой истории то, что каждое утро он возвращается обратно. Пингвин-гуляка практикует свои ночные вылазки несколько месяцев и только после этого успокаивается. Что же, по крайней мере, он не пытается обжить Москву-реку, как пингвины с биостанции МГУ. Хитрец.

Вот во время войны для публики закрывают всю Новую территорию, там теперь располагается батарея зенитного артиллерийского полка. На газонах выращиваются корма для животных. Часть участков превращают в огороды для сотрудников зоопарка. Вот кавказская бурая медведица Зойка, самый настоящий нелегал, единственная не покидает своего жилища, впадая в спячку. А когда выходит из нее по весне, абсолютно мирно уживается вместе с военными, становясь им верным другом. «Медведицей полка». Зойка в итоге живет бок о бок с людьми на протяжении всей войны, все самые страшные годы. И дожидается-таки победы вместе со своей новой большой семьей.

На Старой территории тем временем хищники занимают опустевший львятник, копытные обосновываются в слоновнике, ведь часть зверей находится в эвакуации на Урале и... в Сталинграде. Если бы знать заранее, если бы знать, но история не терпит сослагательного наклонения.

На зоопарк постоянно совершаются авианалеты из-за близости Белорусского вокзала. Люди ценой собственного здоровья, а иногда даже жизни спасают зверей. Тушат пожары, постоянно ремонтируют и заделывают бреши в вольерах, отогревают животных на морозе, снимая одежду с себя самих. Сохраняют популяции в ущерб собственному состоянию. Отчаяние, помноженное на решимость и любовь.

А вот уже в мирное время появляются во всех смыслах героические, те самые Белка и Стрелка, четвероногие космонавты. Конечно же, как и последующие животные, успешно вернувшиеся домой со своих внеземных орбит, они живут именно здесь, в зоопарке. Под наблюдением специалистов по космической биологии. А Стрелка даже становится мамой.

Я жадно впитываю все эти яркие образы. Взгляд мой туманится от размытой границы между настоящим и прошлым. Междумирье как оно есть. Вот вроде бы передо мной вырастает жираф Самсон Гамлетович Ленинградов во всей своей красе. Пять метров, семьсот килограммов, уроженец северной столицы, долгожитель и «живой талисман» зоопарка, обладатель полуметрового черного языка, самого большого сердца среди наземных млекопитающих и всенародной популярности и любви. Тут же мимо проносятся на лыжах советские школьники, которых сюда одно время пускали покататься. И пахнет сразу не сеном, летним зноем и гумилёвскими стихами, а скрипучим снегом, деревянными лыжами и детским смехом на фоне ожесточенных военных лет.

Или же смотришь на вполне себе мирный львиный прайд на «Острове зверей», а параллельно перед глазами разворачивается настоящая драма маленького львенка, от которого отказалась собственная мама. Львенка-девочку ждала верная гибель, но сотрудница зоопарка с сердцем даже больше, чем у Самсона Гамлетовича Ленинградова, взяла ее к себе. К себе домой, в комнату коммунальной квартиры дома 16 по Большой Дмитровке. Год покинутая родичами львица живет под опекой людей, вскормленная приемной мамой — шотландской овчаркой. В итоге в зоопарк она вернется только вместе со своей кормилицей. Тот самый случай, когда тезис «люди хуже зверей» не срабатывает.

Я как завороженная продолжаю бродить и слушать про сибирского козерога, что сбегает с турьей горки опять же во время войны, проникает в салон-парикмахерскую на Тишинке, видит себя в зеркало и, приняв отражение за соперника, со всей своей козерожьей мощью идет в атаку и разбивает ни в чем не повинный предмет вдребезги; про долгожителя-аллигатора прямиком из Берлина, про других рептилий, динозавров... Точно! Вымерший город, динозавры, муляжи! Вот оно! Мысль, которая никак не хотела оформляться на входе, внезапно расцветает такими же яркими красками, как и «зоопарковые» рассказы. «Золотой город»! Ну конечно же, как я могла забыть!

Кажется, последнее я все же произношу вслух, потому что Вера осекается и вопросительно смотрит на меня.

— Золотой город? — не дожидается она ответа.

— Да, это название большого... э-э-э... китайского парка развлечений. Ну то есть не как наш «Остров мечты», а на открытом воздухе. Планировались вообще гостиница, буддийский храм, рестораны и вот Парк юрского периода. Двигающиеся интерактивные динозавры всевозможных видов и мастей, представляешь себе?

— О-о-о... хлеба и зрелищ. Мне сложно представить себе, если честно.

— Ага, а дальше, думаю, ты и сама догадалась. Ничего они конечно же не успели доделать. И сейчас где-то в Тульской области, в полях с кипреем стоят позаброшенные и обездвиженные динозавры-гиганты.

— Они же не живые... — Вера смотрит на меня с еще большей вопросительностью в своих серьезных глазах.

— Ну это как посмотреть. А вдруг все-таки... — напускаю я на себя самый таинственный вид, какой только есть в арсенале. — У меня мечта там побывать и проверить. Вдруг они просто не знают, где выход?

— С поля?

— Именно. — Вижу, что ее удивление уже можно физически пощупать, настолько оно велико. — Видишь ли, Вер... многие животные здесь гораздо более свободны, чем мы, люди. Даже если отбросить всю нынешнюю ситуацию с пандемией и неволей.

— Да, с этим я полностью согласна! Полностью! — Она резко воодушевляется. — Человек как индивидуум не имеет неограниченной свободы ни в пространстве, ни во времени, ни в своих взаимосвязях даже с себе подобными. Что же касается диких животных, то в любом случае абсолютная свобода для них, без вмешательства человека, все равно остается недостижимым мифом и верхом сентиментальности. Они так или иначе подчиняются законам природы.

Ох, ну и формулировки, конечно. Настоящий кусок доклада. Самое то для подросткового возраста.

— Но я даже не про это сейчас, не про объективные наши ограничители... Как бы мне объяснить...

Я вижу, она с нетерпением ждет, что же я такое имею в виду, и начинаю даже нервничать.

— Ты знаешь, я же полностью с тобой согласна, да. Просто иногда ты можешь и получить целое поле свободы, полное малинового кипрея и любого другого разнотравья. Вопрос в том, знаешь ли ты, что с этим полем потом делать. И нужно ли оно тебе в принципе.

— Да, кажется, я понимаю.

А мне кажется, что пора срочно менять тему, а то нас заносит уже куда-то не туда. На слишком серьезные глубины. Так можно потом и не всплыть.

— А еще... еще меня занимает вопрос: случись зоопарки миллионы лет назад, смогло бы человечество спасти динозавров, как ты думаешь?

— Не поверите, Нета... Я сама довольно часто об этом размышляю.

— О птеродактиле в коммунальной квартире? И только квартирный вопрос испортил их, да?

Мы смеемся так заливисто и громко, что, кажется, тревожим красных панд и заодно Илью.

Он подбегает ко мне с закономерным вопросом в глазах: по какому, собственно, поводу так нечеловечески смешно?

— Ты не хочешь наконец поздороваться, нет?

Я делаю независимый вид строгой матери, а Вера фыркает с непонятной мне интонацией. Видимо, ей все еще забавно от мысли о птеродактиле в коммуналке, или же просто развлекает моя материнская беспомощность в вопросах этикета...

— С кем?

На осознание уходит от силы две секунды. Значит, опять? Вера немного смущенно улыбается, мол, я же не виновата, что меня сразу не признали. А я прикрываю глаза и медленно выдыхаю.

— Мам! Мам, с кем поздороваться-то? Я здороваюсь с каждым зверем, честное слово! Они мне все отвечают, ты видела, да? Видела же, мам? Ма-а-ам!

Ну хотя бы снова тараторит, это очень хороший признак. Спустя еще три «мамы» и два упоминания о том, что красные панды умеют свистеть и называются в Китае огненными лисами, я открываю глаза. Веры конечно же уже нигде нет. Как жаль, мне еще столько всего хотелось у нее спросить.

Магазин сувениров так же точно пуст, как и вся остальная территория зоопарка, и даже более того — он вообще закрыт. Видимо, из соображения безопасности. Рядом красуется уже знакомая информационная табличка, только предлагается на этот раз держать между собой уже не морского котика, а бегемота. Я силюсь представить себе на секунду такую же точно табличку с каким-нибудь динозавром, но мне не приходит ни одного полутораметрового вида на ум. Кажется, пора вызывать такси.

Дорога обратно ощущается уже совершенно по-другому. Вымерший город за окном все так же отдает горечью и неким диссонансом. Но абсолютно точно ясно, что одна вроде бы незначительная деталь изменилась... и перевоплотила всё вокруг. Неуловимо и кардинально единовременно. Концентрация неволи в крови упала до необходимого и достаточного минимума. Видимо, в этом всем дело. И пока Илья с видимым удовольствием занят видами Садового кольца, я достаю телефон и вбиваю поисковый запрос: «Львенок, живший на Большой Дмитровке».

Первая же ссылка приводит меня на нужную страницу.

«Кинули (20 апреля 1935, Московский зоопарк — 1945, там же) — самая известная львица в истории Московского зоопарка и знаменитая воспитанница руководительницы площадки молодняка писательницы Веры Чаплиной. Героиня одноименной повести».

Так вот оно что. Я дрожащим пальцем нажимаю на знакомое имя и погружаюсь в биографию этой изумительной женщины. Веры Васильевны Чаплиной. Детской писательницы и анималиста, жизнь и творчество которой с преданностью и любовью отданы Московскому зоопарку. Что в каком-то смысле стал и ее домом.

В тот самый момент, когда я дочитываю статью до адресов места жительства Веры Васильевны, найдя, к глубочайшему своему удивлению, в этом перечне и родную Народную улицу, мне думается, что зоопарки спасают и людей тоже. Расширяя не только сознание и сердце, но и взращивая чувство солидарности, компенсируя в каком-то смысле наши собственные несвободы.

Закрываю поисковик и набираю Юре сообщение: «Когда прилетим во Владивосток, надо обязательно доехать до “Земли леопарда”. И до лотосов тоже». Предвкушающе жду его ответного «Кто ты, любитель зоопарков, и где моя жена?».

Да, надо обязательно доехать. И еще все-таки найти это поле с динозаврами под Тулой. Обязательно.

Проверить, живые ли они.

Над небом голубым есть город золотой

С прозрачными воротами и ясною звездой,

А в городе том сад, всё травы да цветы,

Гуляют там животные невиданной красы.

Глава 9
З — Зарядье

А у дельфина
Взрезано брюхо винтом!
Выстрела в спину
Не ожидает никто.

— Девушка! Девушка!

Голос въедливый и даже будто плаксивый. Не предвещающий ничего хорошего голос. Но зато имеет эффект отличного будильника: я послушно выныриваю из своего бурого болота упадничества.

А что происходит, собственно? А... я где сейчас вообще... нахожусь?

Такое уже обыденное состояние пропажи без вести, что вроде и страшно, а вроде уже и нет. Как там пишут? Человек ко всему привыкает, да? Вот правильно пишут. Новая постковидная реальность обволокла и приросла, получается, намертво. Теперь и не отодрать. Была память — и нет памяти. Были суставы — и... ой, ладно. Сначала в сознание возвращается солнце, а вместе с ним и летние запахи: разнотравье полевое, отголоски фудкорта и свежесваренного кофе, яркие парфюмы прохожих и близость Москвы-реки. И совершенно точно быть грозе, потому что ее предвестники уже тоже вихрятся, витают по замысловатым траекториям. Хотя бы это все я снова могу слышать и чувствовать. Хотя бы это...

Звуки послушно примыкают к запахам и прорывают на совесть выстроенную плотину в уставшем сознании. Музыка из динамиков, нагруженная набережная, автомобильные надрывные гудки, детский смех, зазывалы на речные прогулки — все это кружит голову и не дает сосредоточиться. Зарядье как оно есть. Хорошо, что добрые люди придумали будильники.

— Девушка, да помогите же!

Я стараюсь сфокусировать взгляд и осознать, что именно я та девушка, которая «помогите». Но тут ошибки быть никакой не может. Хозяйка будильника склонилась именно надо мной. Что она хочет от меня? Ей плохо? Заблудилась? Совершенно непримечательная, я бы даже сказала, среднестатистическая женщина. Пепельные волосы, короткая стрижка, неопределенного возраста, зато с выразительной, я бы даже сказала, карикатурной гримасой вместо лица. Трясет передо мной яркой сумкой цвета птицы удачи и все причитает, причитает высоким голосом. Как на похоронах. Отчетливо виден хирургический аккуратный разрез ровно посередине ультрамаринового бока, словно эту многострадальную сумку препарировали, как лягушку на уроке биологии... На понимание уходит менее трех секунд. Ну приехали!

Я мысленно кривлюсь и решаю убедиться, сосредоточиться на этих самых причитаниях. Ну... просто потому, что всегда же хочется верить в лучшее в людях. В лучшее. Не в это. Верить, что мне показалось. Что она скажет мне совсем не то, чего я уже разочарованно жду. Не «я считаю тебя безмозглой слепой дурой, я даже не хочу нормально продумать легенду, просто дай мне уже денег, и я пойду к следующей такой же».

Но нет, этот день решил меня не щадить до конца. Помогите. Дайте хоть сколько. Ну хоть сколько-нибудь. Порезали сумку, вот же, вот надрез. И тычет же, тычет этим самым хирургическим позорным надрезом нам с лицом в нас же. А мы пытаемся себя удержать, гримас уже здесь достаточно, только нашей еще не хватало.

Мне хочется встать и встряхнуть ее. Встряхнуть так хорошенько, чтобы она хотя бы на секунду замолчала, и напомнить... что это Зарядье, самое сердце Москвы, а мне без двух лет сорок, и пусть я переболела ковидом, но не до такой же степени! Что я принципиально не поддерживаю такой бизнес. Что мне есть кого и как поддерживать, и я делаю это на регулярной основе. Что ей может благополучно прилететь с ее птицей цвета ультрамарин, потому как неизвестно, на кого она вообще может здесь нарваться с таким промыслом. Что в пешей доступности вообще-то благотворительный фонд, и даже не один, где она может взять себе все необходимые вещи и еду на первое время, получить ту самую помощь. И что я знаю, что мне сейчас нагло и беззастенчиво врут, причем делают это крайне топорно, уже даже за гранью уважения. Мне до дрожи хочется сказать ей все это, причем в резкой форме, и попросить немедленно уйти. Или издевательски поинтересоваться, не хочет ли она помочь мне в ответ, например? Скинуться на новые суставы и еще немного здоровых мозгов, я могу показать ей тоже много интересного, ведь в моей сумке даже выписки и снимки с МРТ все с собой. Вообще-то я тоже неплохо подготовлена к этой встрече.

Уже почти выплевываю ядовитую отповедь из себя, как происходит непонятное: мне резко становится ее жаль. Просто по-человечески жаль. Я словно вижу жертву аварии в искореженной машине, всю перебитую, кривую, изломанную до основания. С этой самой гримасой вместо лица. Только после самых страшных и летальных аварий человек способен заниматься таким.

Зарядье все это время продолжает благоухать, звенеть, щебетать и звучать предгрозовым летом. Играть музыкой из советских фильмов и нашептывать кронами берез в унисон. Пускать солнечных зайчиков по скамейке скандинавского вида. А я медленно лезу в свою сумку не за медицинскими доказательствами, что вместо спортсмена перед недалекой мошенницей теперь сидит инвалид, еще и с прогрессирующей амнезией. Я лезу за кошельком. И это срабатывает конечно же на ура. Женщина-будильник заметно веселеет, ее причитания сменяются на заезженные фразы благодарности. Вопросы об имени сменяются заверениями в том, что она поставит за меня свечку, что она будет молиться. Где-то после тошнотворных благодарностей моим родителям я вкладываю деньги ей в руки и смотрю в упор. И мы обе замираем в этой несуразной позе, как пара статуй из одной композиции.

Я смотрю словно внутрь нее и не могу оторваться. Мне хочется понять, что же такое с ней приключилось, что толкнуло бескомпромиссно на ржавые рельсы с гнилыми шпалами и как ей действительно можно помочь. Я смотрю на нее, и улыбка эта ее «диабетная», фальшивая насквозь, сползает неровно, как грим во время дождя. Некрасиво и даже пугающе. Кажется, я успеваю все же кое-как встать, сказать ей банальное пожелание про «чтоб все было хорошо» и сделать благополучно несколько обезболенных нимесилом шагов в сторону филармонии... как в спину мне прилетает истерическое: «Что!» И это «что» срывает ее голос и все возможные стоп-краны разом. Это «что!» — сама боль.

— Что! У! Меня! Может! Быть! Хорошо!

Как автоматная очередь вдогонку. И каждое слово в цель. Я все еще стою лицом к лестнице вниз. Вот она дубовая рощица и церковь Зачатия праведной Анны. Вот кусок уцелевшей Китайгородской стены. Здесь мы всегда с Ильей собирали желуди для поделок. Вот она дорога домой. Но понимаю, что меня, кажется, серьезно изрешетили сейчас. На совесть и навылет. Придется, видимо, несколько задержаться в Зарядье. Я очень медленно поворачиваюсь, потому что боюсь увидеть ее настоящую. Смотрю на Парящий мост, на деревья, на случайных людей, что закономерно собираются вокруг нашего внепланового театрализованного представления. Смотрю куда угодно, лишь бы не на источник яростного крика. Она кричит про то, что у нее никого не осталось. Никого и ничего. Она одна, и у нее никогда уже ничего не будет хорошо. Ничего и никогда. Кричит так надрывно, так отчаянно, с таким обвинением, будто ее сумку и правда порезали. Будто это сделала я.

Набираюсь смелости и фокусируюсь на своей новой знакомой, делаю первый неловкий шаг в обратную сторону, а ее уже нешуточно трясет всю. И сразу как будто силы свои теряем обе, особенно она: видимо, ушли целиком на этот последний отчаянный залп. Ярость и боль вышли, а пустоту взамен заполнить нечем. И пожирает стыд. Что не сдержалась, раскрылась перед случайной прохожей, выдала себя. Это читается так явно, так легко по ее настоящему лицу...

Последние два шага даются мне особенно сложно, как в страшном сне, но все же подхожу к ней вплотную и обнимаю так крепко, как могу. Вопреки моим ожиданиям, она не вскидывается, не отталкивает меня, не дезертирует. Она пахнет стиральным порошком из детства и восточными специями. А еще оказывается сильно ниже меня ростом. И где-то в районе ключицы мне больно впивается чужой плач. Я отчетливо понимаю, что теперь всегда распознаю треск разорванной по швам души. Его не спутать ни с чем на свете.

Парящий мост издевательски подмигивает мне сверкающим бумерангом. Единственный из всех мостов пошел против своей природы и отказался соединять два берега реки. Зачем ему? Мост-бунтарь. Мост, что мне с ней теперь делать, а? Молчит. Смеется. Мелькает людскими отражениями в стеклянном своем обрамлении, подпрыгивает над набережной, нависает над ней треугольником видовых точек и романтических встреч. Как нос корабля. Да, скоро будет гроза, нужно уходить. Оставлять эту истерическую женщину с ее удачливой сумкой и уходить домой.

* * *

— Если ты ждешь извинений, то зря.

Ну кто бы сомневался. Вызов на грани распоследнего хамства. Как будто не я здесь вся насквозь пропитана чужими слезами, враньем и криком. Как будто не я успокаивала кого-то битый час, а затем еще и потащилась угощать примирительным кофе и мороженым. По совершенно неизвестной мне причине. Неизвестной ли?

Информационный центр обволакивает привычной прохладой и белоснежными интерьерами. Вот уж точно Русский Север, ледяные царства и гармония в каждой линии. Взялся за дверную ручку и резко перенесся за Полярный круг. И то ли препарированная сумка действительно приносит удачу, то ли просто по закону сохранения энергии, но нам несказанно повезло: все группы туристов разбрелись кто куда. Кто на выставки, кто на полет над Россией, кто в ледяную пещеру со светомузыкой. Мечта эпилептика, как любит выражаться один мой знакомый сын инженера. Благо сейчас он вне этой пещерной деятельности, дома, по адресу прописки. А столовая зона тем временем абсолютно вся в нашем с мошенницей распоряжении — неслыханное везение для летнего периода, на грани фантастики, я бы сказала.

— Отвратительное место.

От возмущенного неверия кофе чуть не отправился у меня по неверному пути, а именно обратно в стакан с логотипом Зарядья. Серьезно? Она издевается надо мной?

— Почему же? — Ну давай, удиви меня.

Прикипаю прямиком к ее глазам. Льдистым и даже каким-то бледным, цвета шуги на зимних камчатских берегах. Даже фантомный треск проходится мне по ушам. Песнь морского льда, перекличка торосов. Вот это взгляд, конечно... Контрастирует с неприметной внешностью. Как это я раньше не заметила...

Она недобро кривит блеклые губы и так же неохотно цедит, словно ей приходится по сотому разу объяснять надоедливому ребенку прописные истины:

— Как... новомодная клиника. Ремонт-то на всю катушку сделать не поскупились, а вот врачей нормальных не завезли. За красивым фасадом пшик и понты. Как и во всей этой их Москве.

Действительно, какого другого ответа я ожидала?

— А как было бы хорошо, по-вашему? — Запоздало понимаю, что так и не знаю ее имени. Почему-то уверена, что настоящего она мне и не скажет. И без надобности, наверное.

— В смысле как? — Она словно на секунду теряется, но очень быстро берет себя в руки.

— В прямом. Как было бы хорошо? Ну, чтоб не было клиникой и пшиком? Вариантов-то у нас фактически масса с вами.

Да, расскажи мне. Принизить и обругать то, что сделали другие, может каждый дурак. А ты сегодня встретила меня в плохом настроении. Так что да, расскажи, подискутируем.

Пообщаемся на тему того, как из многострадально и вероломно разрушенного в свое время торгового пятачка, пропитанного базарными перебранками на всевозможных языках, пронизанного извилистыми старыми улочками, пытались сделать одно из восьми московских высотных чудес света. Во славу вождю, народу и достижениям. Про то, как уже заложили «чудесный» фундамент, возвели «чудный» стилобат, а в итоге пришлось разломать все смелые чаяния и несбыточные мечты и возводить на этой могиле гостиницу из Книги рекордов Гиннесса. Порассуждаем о котлованах, заборах, цыганских трущобах и о том, как страшно было даже проходить мимо, не то что заглядывать за кулисы безумного театра. Да, по сравнению с этим... трехуровневый зеленый парк природного урбанизма, разбитый на климатические зоны по частям света, с филармонией, всевозможными выставками и заповедным посольством действительно смахивает на клинику. Тут даже думать нечего. Полный пшик и немного понтов. Особенно флорариум со всевозможными видами растений нашей страны. Говорят, там их около трех сотен: от Калининграда до Чукотки собрание.

Видимо, по нашему с лицом выражению тоже можно многое что прочитать. Потому что хозяйка сумки и глазной шуги пусть неохотно, но сбавляет обороты. Едкость, правда, никуда не исчезает при этом.

— А, так ты москвичка, да? Эк вскинулась-то, как сычиха, сразу. Нужно было сразу догадаться. — «Москвичку» она выплевывает сгустком желчи, а потом неожиданно впервые как будто бы веселится.

Сычиха? Замечательно. Но не совсем понятно. Так же как и мифическая связь многофункционального и объективно потрясающего парка со всякими пшиками и клиниками.

— Это весело? — решаюсь я все же на уточнение.

— Ну я просто всегда сразу определяю, местный передо мной или нет. Хорошо вас всех уже изучила. Глаз-алмаз.

— Видимо, не очень хорошо. Алмаз ваш сбоит.

— Видимо. Но ты какая-то не типичная. — Она откидывается на спинку такого же белоснежного стула, как и все вокруг нас, и смотрит в упор. Словно делает мне в коллекцию еще один снимок головного мозга. На память. Контрольный.

— Да? И какая же, интересно? Ну, помимо сходства с самкой сыча?

— Да дура какая-то. Как будто тебе десять. За косичку дернешь, и ты развалишься на части, а потом разрыдаешься и побежишь жаловаться взрослым.

Вот ведь. Не нужно было спрашивать. Однако десятилетки тоже могут быть крайне въедливыми, да. И съехать с темы на лыжах грубости я не позволю все равно.

— Допустим. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

— Какой?

— Как хорошо-то? Я поняла, да. Сейчас вот тут плохо. Белые стены и никаких врачей. А как хорошо?

Она демонстративно отхлебывает кофе с самым раздражающим звуком, который есть в этом мире. А я в который раз не понимаю, почему сижу тут с ней, чем она меня так зацепила, что это за стокгольмский такой синдром. Почему я не дома с Ильей. Не оплакиваю свою беговую жизнь, ну или, на худой конец, не собираюсь за желудями.

— Думаете, высотка была бы лучше? Или гостиница? Или стройка? Торговый центр, может? Или...

— Лучше то, куда не вливают тонны украденных денег на мыльные пузыри.

О! Ясно. Но я теперь не отстану. Только не после сычихи.

— Куда, например?

— Да никуда! Дай мне спокойно допить свой драный кофе. Что ты пристала как банный лист? — Она взрывается так громко и несоизмеримо ситуации, что становится сильно не по себе.

Я запоздало понимаю, что единственная достоверная, да и вообще доступная мне сейчас информация об этой женщине... это тот факт, что она регулярно нарушает закон и, похоже, не очень раскаивается. А еще запросто может плеснуть этим «драным» кофе (от заботливого местного робота-баристы) нам с лицом прямиком в цель. И тогда можно попрощаться не только с суставами и памятью, но и с незамутненным взглядом на мир.

Однако она на удивление так же быстро успокаивается, как и выходит из себя. И снова прорывается вот эта ее надтреснутость, надорванные швы и потеки боли. Что же такое стряслось? Она потеряла родных из-за ковида, как я свой коленвал и отведенный производителем пробег? Или же связана с медициной и познала сполна ту, другую сторону проклятой медали? Мне не узнать никогда, полагаю.

В зале тем временем резко становится шумно: закончился очередной сеанс «Полета над Москвой», люди галдящим и бурным потоком растекаются по территории медиацентра. А я гипнотизирую потолок, уже второй раз за день сбегая зрачками от своей потерпевшей. Трусливо, знаю, но поделать ничего с собой не могу. Благо наверху действительно есть на чем помедитировать. Реконструкция и имитация северного сияния. Каждый мой приход я восторгаюсь этим местным небом, оно будоражит меня и резонирует с самыми счастливыми нотами внутри. Во всех буклетах написано, что при создании московской авроры было задействовано 620 матовых поликарбонатных километров нити. Экструзия с добавлением светорассеивающих добавок. Это практически протяженность всего Байкала. Не укладываются в голове такие цифры, но тем не менее. Превратить Байкал в арктическое небо над медиацентром — надо же такое сотворить...

Я даже не успеваю порадоваться от осознания того, что вспомнила протяженность Байкала и цитату из информационного буклета Зарядья одновременно, а меня возвращают с небес на землю.

— Давай еще скажи мне, что это красиво, а я ничего не понимаю в этих ваших искусствах и архитектурах.

— ...

— Молчишь? Вроде так складно у тебя стелилось до этого.

Она подается ко мне всем корпусом, взгляд ее заостряется еще больше. Становится моментально зябко, будто мы перенеслись на промозглый зимний Арбат, а еще более чем очевидно: сейчас будет сказано что-то правдивое, что-то по-настоящему ее.

— Я просто хочу послушать вас, — стараюсь не выдавать, как мне ненастно тут с ней, и не звучать слишком уж жалко.

— Да неужели? Ну так слушай. Все это, — она словно очерчивает гигантский нимб у себя над головой, — голимый Диснейленд и подделка. Ни один человек, видавший настоящее сияние хотя бы раз, не сможет спокойно смотреть на эти ваши отвратительные декорации из туалетной бумаги. Но тебе конечно же этого не понять. Потому что за МКАД ты ни разу не выезжала, только если через Шереметьево прямиком на морюшко.

Понятно. Значит, все-таки с Севера. Символично выходит.

Кинув грязным комом все то, что накипело, она удовлетворенно откидывается обратно в вальяжное положение. Высказалась. Полегчало. А у меня взрывается переносица, как после боксерского удара. Заряда.

Заряда.

Заряды. Снежные. Точно.

В голове запускается самый настоящий фейерверк. Бабах! Дорога в Мурманск сначала через Вологду и Белое море. Безлюдные и сказочные перегоны Кольского полуострова протяженностью сотни километров. Белоснежные деревья, все в инее с ног до головы, и обледеневшая, как при ядерной зиме, табличка, где читается очень и очень смутно: «Териберка». Приехали, добрались. Не верится, и правда как край земли какой-то.

Кладбище кораблей, драконий пляж, заброшенная школа с ковром из позабытых учебников на полу. Помороженные до костей руки и вкуснейшие морские ежи с яичным желтком на ужин. Малиновое небо на закате и ветер, выдувающий сердце из груди, оставляя вместо него безумный и соленый свист. Закрытая дорога и неистовый шторм, чернильный и неотвратимый. Самая настоящая песнь о буревестнике. Спасательная операция, десятки застрявших в снежном плену людей и машин. Погибший шнекороторщик[5] и почерневшая от горя область. Чертежи и графы из звезд сквозь стеклянный потолок на небесном куполе, как в родном московском планетарии, только теперь уже по-настоящему, живьем. Первые изумрудные всполохи над головами и ликующие крики вперемешку с колючим арктическим воздухом на разных языках.

Огни Кировска и ледяные скульптуры. Мороз под минус пятьдесят и горящие щеки. Скрип каждого снежного шага. Сказочный дремучий лес в разноцветной подсветке. Горы вдалеке, запах солярки и рев снегоходов. Самая северная оранжерея нашей страны. И наконец, самое прекрасное, что я когда-либо видела в этой жизни. Она. Полярная Аврора. Магическое пламя, что забросили на небо, и оно целиком его поглотило, зажгло. Живое и всемогущее, сильнее любого времени и пространства. Играется, перетекает из одного цвета в другой. Смотришь и понимаешь, что это костер из каменного цветка, пламя от Хозяйки Медной горы. Что если в мире существует нечто подобное, он совершенно точно еще не пропал. И пока оно существует, не пропадет никогда. Цвета истины, красоты и веры. Сирень с пятью лепестками, елочные иголки после дождя, рассвет на Воробьевых горах, сукно на рабочем столе, мхи и лишайники в любимом лесу, анютины глазки на клумбе у бабушки, новогодний мандарин, сердцевина от ромашки, малина с куста. Все они сверкают в небе, переливаются, горят воспоминаниями и счастьем. Мощь созидания, лекарство от всего...

— Смотрю, возразить тебе не шибко есть чем... — Кажется, мое молчание расценивают как безоговорочную капитуляцию. Зря.

Но я и правда всерьез раздумываю, не поднять ли мне флаг цвета этих стен в самом деле? Не объяснить же этой женщине, что просто у конкретного потолка здесь стоят совершенно другие задачи. Что он должен дразнить, завораживать, запускать ассоциации и желание отправиться на охоту за оригиналом. И что, возможно, это изменит чью-то жизнь... как, например, мою. Что под этим небом проводят лекции и благотворительные выставки. Под ним на самом деле творится много добра и поддержки. Если бы мне была известна ее история, может, я и смогла бы подобрать нужные слова, приложить их к ее изрубцованному, сдавшемуся сердцу. Но она никогда мне ее не расскажет.

Мне невыносимо хочется ей сказать, что мир действительно очень несправедлив. Однако это не повод примыкать к этой несправедливости, присягать ей, множить ее собой. Да, здесь должна была вырасти одна из самых красивых высоток города. Но случилось то, что случилось. Изменить ход истории людям никак не под силу. Но даже и в этом случае все равно жизнь взяла свое, и теперь часть тех «высотных» материалов служит стадиону «Лужники». А в Зарядье можно встретить княженику, кедрач, степной миндаль и кувшинки. Погулять под огромной стеклянной корой-навесом в любую погоду, отгородившись от всего мира природным оазисом, спуститься в подземный музей или галерею на выбор, послушать один из самых больших органов в Европе, увидеть сразу все башни Кремля с Парящего моста или отправиться в виртуальное путешествие на машине времени. Узнать, где здесь раньше добывались монетные клады и находились берестяные грамоты.

Мне хочется сказать, что у нас с ней две разные Москвы и мы обе ничего не можем с этим поделать. Не сейчас. Она выбрала выколоть себе глаза, и думаю, у нее были очень веские на то причины. Дай бог мне их никогда не познать.

— Я просто подумала, что, раз вы упомянули врачей, вам было бы интересно сходить в храм Варвары Великомученицы. Говорят, там в советское время устраивали поликлинику. До этого вроде бы даже и конюшню, но...

Я не знаю, какой реакции я ожидала на свое сообщение, но точно не судороги, что прошла по ее лицу. Вот это да.

— Варвара... Это та, белая?

— Нет, это Зачатия Анны, что в углу. Я говорю про храм, что почти у Васильевского спуска, на Варварке. Варварка вообще же, считайте, самая древняя улица Москвы, настоящий музей под открытым небом. И палаты бояр Романовых, и Английский двор. Собственно, улица и названа в честь храма. Что бы там про солеварение ни пытались говорить, я в это не поверю никогда...

— И что, реально была поликлиника? В храме? Это как вообще?

Все интереснее и интереснее. Кажется, она перестает даже дышать, а не то что больше не пытается укусить побольнее. А я ступаю по очень тонкому льду сейчас. Поэтому перехожу на пониженно-вкрадчивую передачу:

— В сороковых годах, да. Внутреннее пространство, говорят, разделили перекрытиями на три этажа, а окна центрального барабана растесали. Еще вроде бы отделяли цокольный этаж, это я уже слабо все помню, честно говоря.

Удивительно, что помню вообще хоть что-то, хочется добавить. Но то, с каким выражением глаз мошенница смотрит на меня, сбивает с мысли. Замолкаю и с изумлением смотрю, что она снова плачет. Только на этот раз беззвучно, как обычно показывают в старых советских фильмах. Страшное и одновременно завораживающее зрелище.

— На кой ты вообще мне попалась? Пигалица.

— Взаимно.

Я понимаю, что это последняя капля. Я понимаю, что этот разговор контуженого со смертельно раненным пора прекращать. Немедленно. Сейчас. И оглушительные раскаты грома вторят моим мыслям. Да, грозе быть. Ну и прекрасно.

В этот раз я хоть все еще и прихрамываю, но ухожу не оборачиваясь. Я не жду ни «спасибо», ни бранных слов себе вслед. Ливень на улице просто тропический, мы вместе с моими пожитками, одеждой и выписками от нейрохирургов намокаем мгновенно, и есть в этом что-то иррационально счастливое. Что-то из детства и северного сияния.

Мне думается, что Москва может быть очень жестоким городом, как и весь мир в целом. И иногда на все воля именно случая. Ты можешь отдать два десятилетия своей жизни бегу и попрощаться с ним навсегда, например. Так же как и в целом со здоровьем или с любым из своих близких. Как там пелось в песне? «И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг»? Так вроде? Сегодня, например, ваш план по возведению 275 метров Наркомата тяжелой промышленности утвержден, а завтра грянет Вторая мировая война и от него останется один фундамент. И в наших силах лишь спустя мыслимое или немыслимое время приспособить этот котлован несбывшихся надежд к новой жизни, иначе он так и будет зиять, превратится в выгребную сточную яму.

Лестница вниз кажется мне как никогда бесконечной. Молнии разрывают небо на куски с первобытным, мифическим грохотом. Почему-то именно сейчас некстати вспоминается, как нам на школьной экскурсии рассказывали про Гостиный двор и улицу Варварку. Как цитировали Чехова и объясняли, что в русском языке есть устаревшее и просторечное значение слова «варварка», феминитив от «варвар», означающий жестокую и грубую женщину... Да, ей бы пошло. Наверное. Но хватит об этом уже думать.

Воздух пропах озоном. Небо беснуется и грохочет. И в этом мы с ним сейчас полностью солидарны. Надо, наверное, позвонить Илье: в отличие от своей матери, он грозу не жалует. Особенно после красочных рассказов о шаровой молнии... Да, было дело...

Она подбегает ко мне так неожиданно, что я пугаюсь действительно не на шутку. И, честно говоря, есть от чего — вид у нее совсем уже полубезумный. И тоже вся мокрая насквозь, как и я сама. А еще без сумки.

— На, забери. Не нужны мне твои деньги.

Пока я в неверии собираюсь ей ответить, моя мошенница и предположительно лекарственная северная Варвара, любительница сияния, порезов и сычих, резко разворачивается и быстрым шагом устремляется по лестнице вверх — ровно туда, где мы встретились с ней всего каких-то пару часов назад. Но словно в прошлой жизни. Никаких тебе больше толп зевак, причитаний с препарированной синей сумкой, обещаний поставить свечку и густой предгрозовой жары. Никаких духов и свежесваренного кофе, раскаленного асфальта и музыки. Все звуки и запахи кардинально поменялись.

Как и я сама.

Убираю в промокший карман такую же точно промокшую банкноту и робко думаю, а вдруг я тоже смогла что-то в ней поменять? Хотя бы малость? Хотя бы на полутон? Я же могу на это хотя бы надеяться, правда? Что сейчас в какой-нибудь мусорной урне парка валяется без надобности реквизит цвета ультрамарин как символ принятого решения, перевода стрелки на другой путь.

Надо дойти до дома и позвонить Юре. Рассказать, что я вспомнила Кольский и его Аврору. А мою «спортивно-беговую высотку» сегодня окончательно сломали и сровняли с землей. И теперь необходимо понять, что проектировать и возводить на ее месте. И кто знает, какие клады времен Ивана Грозного ждут нас всех в этой новой строительной главе.

Небо над Зарядьем отвечает мне невиданной яркой и грохочущей вспышкой. Одноцветной, но тоже впечатляющей. Пробирает до самого нутра. Напоминает, что мир красив даже в опасном неистовстве. И как бы больно нам ни было, всегда есть за что побороться в итоге.

— Что же из этого следует? — Следует жить,

Шить сарафаны и легкие платья из ситца.

— Вы полагаете, все это будет носиться?

— Я полагаю, что все это следует шить.

Глава 10
И — Измайлово

Бороться и искать, найти и не сдаваться.

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Электрозаводская».

И почему же я не вышла? Признаваться в истинной причине категорически не хочется, поэтому воровато делаю вид, что просто не успела. «Уважаемые пассажиры, будьте взаимно вежливы. Уступайте места инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми». Не успела, да. Пассажиров без детей, но с тубусами было слишком много, и пока все вышли... а сейчас вот на «Электрозаводской» и я выйду. Обязательно выйду и поеду обратно. Спешить все равно смысла нет: на матанализ уже гарантированно не попадаю, лишь встречу строгую и принципиально закрытую наглухо дверь. Ну... хоть на начертательную бы просочиться... зря, что ли, корпела половину ночи?

Примерно на «Семёновской», прижимая к себе единственный и бесполезный тубус на весь полупустой вагон, приходится себе признаться: и вторая пара пройдет мимо меня. И дело вовсе не в пассажиропотоке, а в чьей-то трусости. Телефон жжется в руках от эсэмэс в духе: «Нета, только попробуй снова не прийти, тебя вывернут наизнанку на первом же рубежном контроле!» Но это все не те эсэмэс, а те никогда не придут. А значит, и пусть жжется, пусть выворачивают. Жалко, что ли?

И что теперь, кстати, делать? Ехать до конечной? Домой хочется еще меньше, чем в университет. Но и по Парковым улицам бесцельно бродить тоже как-то нелепо. Тогда уж лучше... просто в Измайловский парк. Интересно, колесо обозрения работает или нет? Хотя в такую погоду и не видно ничего будет... «Дедуль, а нам до какой станции? Скоро выходить?» — «До “Партизанской”, Нютик. Нашла на схеме? Давай-ка посчитаем с тобой...» Ладно, пусть будет парк. Прогуляю во всех смыслах.

«Партизанская» приветствует светом и ширью, шутка ли, сразу трое путей. Помню свое детское изумление, когда впервые столкнулась с этим «трезубцем». И подробнейший рассказ о строительных стадионных планах, которым так и не суждено было сбыться. Очередное московское напоминание об архитектурных отменах. И знакомую руку рассказчика, которого больше со мной нет. Всегда слишком холодную, словно прозябшую... я все пыталась ее согреть, эту ладонь, растереть постинфарктные следы до искр, до температуры здоровья... и все никак не получалось... а теперь у меня и у самой вечная мерзлота в пальцах. Наследство.

Поправляю на плече ремень от тубуса, кидаю опасливый взгляд на скульптурных стражей — Матвея Кузьмина и Зою Космодемьянскую: вдруг бауманских прогульщиц из недр не выпускают? Но мне закономерно везет, поэтому бреду себе, ступенька за ступенькой, наверх. На землю.

Ожидаемо туман. И, в отличие от обыденного новослободского, измайловский пахнет не только жухлой листвой, но и хтонической тайной, заделом на эпос. Здесь вместо тумана мгла. И она как нельзя лучше перекликается с внутренним состоянием. Полное совпадение в визуальной и внутренней неопределенности. Душа — в гербарии, октябрь — в полураспаде. Фигуры редких прохожих силуэтами-тенями скользят по тротуарам, а мне не понятно ничего. И почему такое теплое туманное утро выдали москвичам, хотя пора бы уже ждать заморозков. И как сдавать через неделю ни в чем не повинную начертательную геометрию на пару с матанализом. И куда же мне теперь брести. И что мне теперь делать... со всем этим делать. С ним что делать?

Мозг по всем параметрам и законам физики раз за разом высчитывает, что получается... ничего. А сердце от того же самого сухого «ничего» еще в сентябре превратилось в подобие затвердевшего чернослива и ответа ни на один вопрос дать сейчас не способно. В mp3-плеере внезапно заканчивается батарейка, а вместе с тем и музыка... Прекрасно. Зато стало слышно ворон и трассу, и никаких тебе шумных торговых рядов... «Дедуль, а мы что приехали искать? Или мы в гости к дяде Мите? Дедуль, смотри скорей, кружки, как у нас в деревне, оранжевые! Дедуль!» Да, как давно я на «Партизанской» не была. И не сравнишь, главное, ничего, туман все поглотил. Фумарольные поля, а не Измайлово, только запах иной. Интересно, где теперь тот самый блошиный рынок? Есть ли он вообще?

Понимаю, что, видимо, свернула куда-то не туда, только когда передо мной возникает странный мост через реку... или ров. И это совершенно точно никакой не Измайловский парк. Не было там сроду никогда даже отдаленно похожих мостов. Он словно к замку ведет средневековому, и даже простецкие перила не могут перебить ощущения. Это что, получается, остров? Остров в Измайлове? С каких таких пор? Я сплю? Реальность еще больше размывается, поедается прелым туманом. Сбивает с толку окончательно. Нета, теперь тебе мерещатся не только главные конструкторы, но и острова Средневековья. Тебе бы сказки писать, а не расчеты вероятностей.

На расстоянии пары вытянутых рук наседает и господствует охра, а вместе с ней — заболоченность и обманчивое запустение. Дальше же — полнейшая интрига, территория воспаленного воображения. Ветви деревьев у самой воды совершенно точно живые, закрывают собой тень от волшебного замка несуществующего ордена. Ощущения настолько нереальные, будто переносишься как минимум в Трансильванию, и вот-вот из мглы вылетит обязательно дракон, а следом за ним выступит условный и зловещий Бран. Однако выступает лишь обычная черная арка, никаких чудищ. Ни один приличный дракон не пролез бы сквозь нее совершенно точно. Здесь же находится и типичный информационный стенд, расставляющий все точки над i. Усадьба Измайлово. Усадьба? Удивительное дело: почти двадцать лет прожить в Москве, регулярно бывать в этих местах и проскакивать каждый раз мимо. Я была уверена на сто процентов, что усадьба давным-давно разрушена и на ее месте и возведен тот самый Измайловский кремль. Вычурный, яркий, пряничный, потешно-издевательский... А она все это время была здесь, на острове?

Впереди тем временем возникают белые крепостные стены и массивные ворота. Впечатляет так, что забывается даже причина бауманского дезертирства. Как? Все это время у меня под носом было нарышкинское барокко, коломенский побратим? Одного взгляда на белые своды, на поистине царский шпиль хватает, чтоб дорисовать в голове все остальное. Коновязи для лошадей, стрелецкие палаты, караульни с пушками... Срочно нужно внутрь! Срочно! Какие там условные средневековые замки! Здесь, похоже, настоящие стены, что видели самого Петра Первого...

Каблуки скользят по мокрому камню, листьям, тубус за спиной превращается в секретную депешу для государя, мгла будоражит фантазию. Что там за ними, за вековыми воротами Романовых, на волшебном острове? Практически бегом я неуклюже залетаю внутрь затерянной усадьбы, ожидая увидеть всё что угодно. Всё. Кроме того, что в итоге вижу.

На белой оборонительной стене XVII века висит стандартная синяя табличка с адресом. Унифицированная, московская, положенная. Она вполне могла бы живо спустить с исторических небес на обыденную землю, если бы не сам указанный адрес. Кажется, Нета, ты окончательно сошла с ума, да. Окончательно. Перечитываю раза три. Ну ладно, может быть, три во второй степени. Но на меня смотрит все тот же «Городок имени Баумана. Строение два». Вот и прогуляла. Как такое возможно? Не поехать в Бауманку, чтобы в старинной усадьбе со сказочным рвом, туманом и шпилями снова в нее попасть?

— А вот и нечего расхаживать по чужим усадьбам в учебное время, прогульщик Нета! Почему не на матанализе, а?

Ох! Только не плакать, не сметь плакать, это глупо. Льют слезы счастья от возвращения галлюцинаций лишь дурочки и плаксы, а не будущие инженеры.

— Сергей Палыч... вы вернулись...

Слова никак не хотят подбираться. Как же хорошо! Не смог меня покинуть насовсем. Хотя бы он не смог. Благодарность такая сильная, что всю утреннюю трусость уносит в измайловскую мглу. Вернулся. Пришел.

— Да тебя вон оставь без надзора на год, ты уже прогуливать начала, хитренькая.

— Спасибо... я...

— И отставить сырость!

— Есть отставить сырость!

Стараюсь не вспоминать, кто мне всегда точно так же говорил, и спешно тру глаза. И правда, чего это я. Как глупо, как по-детски. Словно детство не закончилось еще в феврале. Не свернулось жестоким рулоном больничного матраса. Бесполезного, бесхозного, бездыханного. Словно страшный сон был эти полгода, а вот сейчас я наконец проснулась.

— Так ты что это здесь? Только не говори мне, что пришла разведывать тайны Бауманского городка.

— На самом деле я просто заблудилась. Я вообще в парк хотела... — Врать бессмысленно, но и всей правды говорить тоже не хочется. Слишком стыдно.

Сбежала в туман, потому что в университете он? Все так же учится с КПД на сто двадцать из ста, смеется на парах, спорит с преподавателями, выигрывает для родного вуза кубки Москвы и России, помогает с решениями самых сложных задач всему курсу, носит свои апельсиновые футболки и... больше совсем-совсем на меня не смотрит?

А меня это «не смотрит» душит, а для меня это «не смотрит» несовместимо... со мной? Просто потому, что кто-то вот может отряхнуться и как ни в чем не бывало пойти дальше, а кому-то в «дальше» путь заказан, потому что случился паралич и... чернослив.

Да. Слишком, слишком стыдно.

— На колесо обозрения, что ли? Так туман же, все равно ничего не видно.

Непонимание в голосе Сергей Палыча такое отчетливое, что на секунду даже затмевает все прошлое порицание, а мне внезапно становится весело. Меня не понимает даже он, куда уж реальным людям управиться.

— Да просто погулять, мы с дедушкой часто там прогуливались. Сначала приезжали по делам на барахолку, а потом если время оставалось, то и в парк... Да ну ладно вам, я, честное слово, больше не буду прогуливать. Не смотрите так на меня, пожалуйста.

Только сейчас понимаю, что улыбка Сергей Палыча очень похожа на дедулину. И заодно запоздало осознаю... они же должны были быть знакомы! Должны же были видеться с ним, и причем не единожды...

— Чтоб в последний раз, смотри у меня! Иначе я буду приходить каждую ночь и читать тебе вслух учебник по сопромату.

Уточнять про знакомство резко расхотелось. Как-нибудь потом спрошу, успеется.

— Теперь точно не буду. Сергей Палыч, ну правда.

В очередной раз чуть не поскальзываюсь на своих каблуках, и мой спутник галантно берет меня под руку, повторяя еле слышно под нос: «Взяла моду, тоже мне». От этой нехитрой заботы на улице как будто еще потеплело на пару градусов, хотя, казалось бы, и так Москва бьет рекорды.

— Сергей Палыч... — набираюсь наконец смелости вновь заговорить, — а как оно так получилось? Ну, я имею в виду городок Баумана, конечно. Что это еще за адрес такой внезапный?

Мы неспешно бредем в никуда по щиколотку в опавших листьях, и мне хочется смеяться и плакать одновременно. Я снова не одна. Не одна. Благополучно добралась до дружественного костра и можжевеловых веточек.

— Ну... не такой уж внезапный... Как всегда это получается? Историю с ГУМом же знаешь? Знаешь. Ну вот, здесь примерно та же самая картина вырисовалась. Да, раньше в Измайлове была не просто усадьба, а самый настоящий дворец, как в Коломенском, собственно. Плюс хозяйства. Мельницы, виноградники, аптекарские огороды, сады и угодья. Один из первых зверинцев, кстати, тоже здесь находился...

— Зверинец? Вы шутите?

— А чему ты так удивляешься? Имелся зверинец, да. Говорят, даже ручные львы обитали... Но не будем отвлекаться. Как ты понимаешь, время ничего и никого не щадит, и царская вотчина не стала исключением, ее поглотил закономерный упадок... Разрушение и дальнейшее запустение. Однако спустя некоторое время на острове возвели из исторических руин, бывших стрелецких палат, особую богадельню для инвалидов войны 1812 года, ну и их семей соответственно... Погоди-погоди... Ты и этого, что ли, не знала? Нета, ну право слово...

Желание уменьшиться в размерах растет в геометрической прогрессии. Втягиваю голову в плечи. Стыд — лейтмотив этого дня, похоже.

— Зато я знаю, где квартировал Мюрат, когда занял Москву. На Яузской улице, между прочим... И про бородинский хлеб вам могу рассказать, кто и почему его придумал... И...

— Ладно-ладно, не тараторь! О хлебе чуть позже поговорим, сейчас все же вернемся к городку. В тридцатых годах уже двадцатого века богадельню, вернее, то, что от нее осталось и реконструировалось, заселили рабочими. Если быть точнее, порядка трех тысяч человек, и...

— Трех тысяч? Трех? Тысяч? Трех?

Да быть не может. Туман, что ли, поглотил дополнительные бараки? Или как это вообще возможно?.. Не способны эти стены вместить столько людских душ...

Лицо у Сергея Палыча становится на мгновение нечитаемым, и я понимаю, что дальше лучше прекратить уточнения. И что стены могли и совершенно точно вмещали каждую сотню из этих тысяч. И это было. Это просто было. «Дедуль, а когда общежитий еще не построили, вы где жили? Как в землянках? И зимой?» Городки были по всей стране, такое уж было время. Наследие Петра, стрельцов и ветеранов, а тем более купола Покровского собора по соседству далеко не худший вариант. Совсем не он. Да уж, квартирный вопрос...

— Рассказать интересную байку? Про местное привидение? — Сергей Палыч словно чувствует, что я погружаюсь глубже, чем смогу потом выплыть. Как на крючок меня ловит, умело подсекает и вытаскивает обратно на поверхность.

— Еще спрашиваете!

— Ходят упорные слухи, что дети, жившие в пристройках собора, по ночам постоянно слышали странный звук. Будто скрежет железа из пустого храма. То тут, то там шептались: «Привидение, привидение!» Побаивались ходить даже мимо, когда стемнеет.

— И что? И что? Ну не томите же!

— А то, что нельзя прогуливать инженерные дисциплины, вот что. За островом уже тогда проходила железная дорога, звук от трения-качения колес с рельсами достигал собора, и за счет конструкции последнего...

Смех вырывается из меня непроизвольно, пусть и не очень вежливо. Поезд-привидение. Да уж, дела. И на все-то в мире у инженеров есть правильные и логичные ответы.

Очередные вороны окликают нас из белесого и все еще таинственного морока, а я думаю, что очень плохо быть бракованным инженером. И что никаких поездов сейчас почему-то не слышно. Зато, кажется, мы вышли снова к воде. Видимо, уже с другой стороны острова.

— А примерно вот здесь и зарождался некогда целый российский флот, представляешь?

— Разве не в Лефортове?

Да что же такое, одни пробелы в образовании сегодня! Какое-то слепое пятно на карте моей Москвы, а не Измайлово.

— Именно здесь. Причем крайне любопытная вышла история. Учитывая, что Петр Первый в детстве очень боялся воды, к тому же еще и не умел плавать... Однажды его даже вывезли в лодке на середину этого пруда и...

— О боже.

— Именно. Плавать он в тот день хоть и научился, а вот воды бояться не перестал. Пока не нашел в сарае льняного двора... особый бот. И... скажем так, слегка увлекся.

— Нашел здесь? Того самого «дедушку русского флота»?

Сергей Палыч озирается по сторонам, как будто может видеть сквозь эту непроглядную мглу и сквозь время заодно. А я окончательно теряюсь в ворохе новой информации, и полученная масса граничит уже с вполне объяснимым неверием.

— Да, именно здесь. Это сейчас ботик давно перекочевал в Петербург, в военно-морской музей, а в принципе он берет историю конкретно из этих мест. Измайловских.

— Удивительный остров.

— Не могу с тобой в этом поспорить.

«Нютик, знаешь, чем примечательны такие вот боты голландского типа? Нет? Это не просто одномачтовая шлюпка, нет. Они могут ходить на веслах и под парусами, то есть не только по ветру, но и против него. Волевые суденышки, есть чему поучиться, как считаешь?»

— А какие пасеки здесь были, говорят...

Слово «пасека» срабатывает спусковым механизмом, и моя тщательно выстроенная за полгода плотина опасно идет трещинами. Тетрадки с нарисованными от руки медоносами, с графиками цветений... Наши канареечные ульи на участке рядом со старыми яблонями. Видавший виды дымарь[6] в моей несоизмеримо маленькой руке. Купленный на рынке у «Партизанской». Пара пчеловодных костюмов: один большой, потому что мужской, а второй поменьше, потому что почти детский, мой. Ведь всегда вдвоем. Роение пчел, лечение их болезней, расселение новых семей, подкормка, выхаживание, наблюдение. Ароматы меда, перги, воска и немного особого дыма. «Пчелиного» дыма. Специальные разогретые ножи, медогонка...

Свернутый в рулон матрас на пустой больничной койке. Без хозяина.

— Нета, что с лицом?

— Сергей Палыч... а вы не знаете, блошиный рынок на «Партизанской» куда переехал? — шепчу на грани слышимости, как утопающий, который должен кричать, но никогда в действительности не кричит. — Мне... очень надо знать. Очень.

— Никуда не переехал. Вернее, от метро он перекочевал внутрь кремля, там приспособили для этого торговые ряды, вернисаж так называемый. Только картинами дело не ограничивается...

— Давайте сходим, а? Прошу вас, пожалуйста. — Вкладываю в «пожалуйста» последние отчаянные силы. Всего этого слишком много для меня одной. Нужен спасательный вернисажный круг.

— С одним условием! Ты прямиком оттуда идешь, никуда не сворачивая, садишься на метро и обратным ходом едешь к Бауману на поклон.

— Слово инженера.

— Смотри у меня! Что же, тогда держись крепче. И не забывай, на рынке...

— Да-да, вас будто бы нет, я просто гуляю одна. Все прекрасно помню, не так уж долго мы и не виделись.

* * *

Не знаю, чего я ожидала от новодельного Измайловского кремля. Наверное, ничего и не ожидала. Все то время, что он возводился, мне было не до него совсем. А сейчас, будем честны, и подавно. Я краем уха периодически слышала отовсюду по сарафанному радио много нелестных слов, где «лубок» смешивался с «китчем», «безвкусицей» и «неудавшимся Диснейлендом». И тем удивительнее мне чувствовать себя сейчас корабельщиком из сказки о царе Салтане. «Остров на море лежит, град на острове стоит...» Буян же самый настоящий воздвигли в Москве. Какой еще лубок, как не стыдно? Скорее яркая, узорчатая шкатулка из чудес. Да, не музей под открытым небом, согласна, а скорее умелый театр, с искусно подобранными декорациями. Цитата из русского узорочья, здесь и не должно быть места аскетизму, это же ярмарка форм, красок и народных былин, неужели не очевидно? Яркая Масленица. Снегурочка. Морозко. Богатыри и гуси-лебеди. Билибин.

— О, а я смотрю, ты повеселела! Можешь даже не спорить. И... да, у тебя ровно час по условию задачи, чтоб ты понимала. Время пошло.

Даже минуты в пути и маршрут от метро просчитал, чтоб прогульщица успела на семинар. Вот же...

На мосту к Буяну мгла уже не кажется такой зловещей, будто проясняется немного. А стоит зайти в главные ворота кремля и попасть внутрь, так и вовсе она придает русской народной сказке еще больший антураж. Перестает быть мглой и милостиво перетекает в дымку. Скрывает ненужные атрибуты и несостыковки, выравнивает фон, прячет то, что, по мнению критиков, «шито белыми нитками» и неуместно. Наводит нужный колорит, настраивает.

Стараюсь вести себя вежливо и не таращиться во все глаза по сторонам, с открытым ртом, как какая-то дикарка. Но выходит плохо. «Не веришь? Да хоть с любого места меня спроси!... “И дивясь, перед собой видит город он большой, стены с частыми зубцами, и за белыми стенами блещут маковки церквей и святых монастырей...” Дедуль, ты слушаешь? Да так нечестно! Потому что! Нечестно!» Вот уж воистину здесь можно экранизации снимать.

— Слева это у нас «Дворец русской трапезы», и даже не проси, никаких разведывательных мероприятий! Мы не успеем ни при каком раскладе. Ну или остаешься без вернисажа тогда. — Сергей Палыч, как всегда, действует на опережение.

С досадой от вынужденной спешки оглядываю во всех смыслах выдающуюся реконструкцию. Напоминает чем-то царский дворец Алексея Михайловича...

— С него и брали пример, да. Так сказать, архитектурная фантазия и сознательная реконструкция утраченного шедевра. Архитекторы досконально изучали чертежи и гравюры с изображением того дворца, чтобы достаточно точно воссоздать этот образ, как говорили раньше, «неофициальное чудо света». Видишь грифона?

Грифон удивительным образом находится сразу же, вместе с лапами грифона, а заодно щитом и мечом в этих самых лапах.

— Знаешь же, чей герб, да? То-то же. Молодец.

Не успеваю порадоваться заслуженному «молодцу», как внимание привлекает уже следующая находка. Доминанта, я бы сказала. Храм... теперь уже отсылая воображение куда-то на север, поближе к Кижам. Как там говорилось? «Иже под колоколы»?

— А это храм Святителя Николая. Говорят, в него ведет подземный ход прямиком из дворца. Ни одного гвоздя при строительстве, как ты можешь догадаться. Считается самым высоким деревянным храмом города, сорок шесть метров зодчества и...

Все-таки чудо как хорошо, когда твой попутчик образованный во всех сферах человек.

Сорок шесть метров зодчества пусть и мельком, а все равно производят колоссальное впечатление, как и все здесь находящееся. В них тоже хочется обязательно вернуться, чтобы всё-всё изучить, даже сильнее, чем в царь-трапезную. Ведь от храма еще и веет стариной. Наверное, потому, что он единственный здесь не реконструкция, не фантазия, а взаправду. Он... ну и вернисаж еще.

Тем временем мы ныряем в узенький проход между очередными пряничными строениями и попадаем в торговые ряды Буяна. Сами по себе они совершенно точно могли бы производить такое же сказочное впечатление, как и декорации вокруг. Если бы только не их наполнение.

Все в точности как и тогда. Да, как и тогда, надо же! Туман практически сдал свои позиции, и видно уже всё на метры и метры вперед. Книги, санки, бюсты и хрустальные рюмочки. Детские коляски, гравюры и валенки. Видеокассеты и виниловые пластинки. Флакончики духов, елочные игрушки... Торговля памятью, распродажа жизней.

— Нам по этому левому залу, а потом на улицу. Ты же не за сувенирами для туристов пришла, правда? Здесь еще есть, кстати, ряды с антиквариатом, там можно встретить не только предметы старины, но и множество любопытных вещей! Машинку для создания леденцов XIX века, например, или водолазный колокол...

«А это, Нютик, костюм настоящего водолаза. Ну, можно сказать и шлем. Видишь, здесь вот иллюминатор. Поняла принцип работы, да? В шлем через шланг поступает с поверхности кислород. Помимо шлема, надевается кожаная рубашка с грузами, и отработанный воздух поднимается из-под ее полы и уходит прямо в воду. Главное, находиться всегда в вертикальном положении при этом. Называется открытый костюм Зибе, в честь изобретателя. Запомнила? Молодец!»

Да. Все как и тогда, пусть сокровища и переехали повыше, покомфортабельнее, но все еще остались сокровищами. Невероятно! Скатерть-самобранка теперь облюбовывает сказочный чердак, вот и вся разница.

Чердак. Мое любимое место в нашем деревенском доме, потому что и убежище, и краеведческий музей разом. Букеты сухих трав, прялка, гребни для обработки шерсти, резной сундук со стегаными одеялами, рубель и ненужные ухваты, подкопченные крынки и плетеные корзины. Запасной самовар, короб с сосновыми шишками...

Протискиваюсь по рядам вглубь, стол за столом, и каждый из них рассказывает мне о человеческих судьбах, семьях, нравах и обычаях. Здесь вот когда-то явно подавали обед в супнице. А потом, наверное, перешли на эмалированную кастрюлю и подставку под горячее, как и другие советские люди. А ближе к ночи, перед самым сном, варили в ней же бигуди. На крошечной кухне. А вот кто-то любил играть в шахматы, пока другой кто-то ходил в театр с сумочкой, вышитой бисером. А здесь во времена гонений подпольно делали иконы. Украшали их особым видом фольги, которая использовалась в молочной промышленности для крышек. Говорят, приходилось выменивать драгоценные бобины на водку... Жестокое «время городков». За иконами тут же следуют шапки из каракуля, а затем и... тельняшки, а в глазах моих тут же рябит и темнеет.

— Девушка, тельняшка заинтересовала? С начесом, неношеная! Берите, не пожалеете!

Мне хочется сказать, что тельняшка с начесом как раз у меня осталась, даже очень много тельняшек. Мне совершенно без надобности еще одна, пустая, неношеная. Мне нужен тот, кто их носит. Но Сергей Палыч берет меня под локоть так решительно, что приходится очнуться. Правильно, еще не хватало детских истерик...

На улице атмосфера рынка никуда не исчезает, но по крайней мере перестает давить такой теснотой. И здесь и правда начинают попадаться антикварные лавки. Такого я в своем детстве и не припомню, честно говоря. Глазею на мебель и диковинные предметы интерьера. Надо же! Каждая лавка тоже как собственный мир, только не отдельная жизнь отдельного человека, а уже собирательный образ. Воссозданный особняк Рябушинского соседствует с жильем Шерлока Холмса, дальше располагается «Тысяча и одна ночь», после нее — затерянная Янтарная комната... так вот где она блуждает все это время. А здесь и спортивный уголок лыжного гонщика времен СССР. Даже трикотажная мастерка[7] висит на стене для антуража, утепляет одним своим видом, настраивает на медаль. Лыжи все стоят деревянные, что характерно, с советскими же точно креплениями. И рядом красуется охотничья пара. Останавливаюсь как вкопанная.

Ну вот и пришли. Хотела отвлечься? Вот отвлекись. «Тоже любишь лыжи? И хорошо бегаешь?» — «Почти не умею, но у меня все самые счастливые моменты из детства с ними связаны. А ты почему?» — «Нета, я же с Камчатки, мы рождаемся уже в них. Ты снова в решении не написала +С, кстати. Хочешь еще десять диффуров себе сверху? Сомневаюсь. Давай-ка допиши».

Да, я люблю лыжи. Любила. Я любила их, не «бегая» при этом как положено, а лишь прогулочно передвигалась. Такой вот парадокс. Потому что лыжи — это зимние каникулы и деревня. Потому что это дедуля и сказочный чердак, где среди прочих сокровищ есть особенная коробка. На боку у нее не хватает только спецификации, а так все остальное по чертежным заветам. Умелой инженерно-космической рукой выведено: «Елочные игрушки». И наполнена она до краев счастьем и принадлежностью. Потому что поход за новогодней елкой всегда по лыжне. Маленькие, детские, семенят за большими, охотничьими. И за полозьями от саней. Над головой трескучее небо цвета этой васильковой мастерки, на руках связанные бабушкой мягкие варежки, а вокруг заповедный, застывший в зиме лес.

— Если не хочешь, чтобы сейчас к тебе сбежалась добрая половина рынка, то лучше вставай сама. Нам и так повезло, что продавец отошел. — Голос у Сергея Палыча снова строгий, практически командный. Как и в момент, когда он поймал меня за прогуливанием.

Да, кажется, я на асфальте. Какая беспомощность — рухнуть на пол от одного вида лыж. Снова рухнуть, снова упасть...

— Нета, прекращай эту самодеятельность немедленно. Не важно, сколько раз упал, важно, сколько поднялся. Каждый школьник это знает, не то что бауманец. Вставай, кому говорят!

— Вы не понимаете.

— Размечталась. Не понимаю, куда уж мне, конечно. А ну, пойдем!

Кажется, правый каблук благополучно сломан. Как же я так... умудрилась? Ну хоть тубус не успел соскочить да сумка в пределах досягаемости... В каком-то смысле повезло. Вспоминаются прошлогодние мусорные баки и Семен. Ироничная традиция вырисовывается. Чьи-то руки уже вовсю помогают мне встать, пока другие отряхивают одежду. Не запоминаю ни лиц, ни голосов — ничего. Только тихое и резкое: «Говори всем спасибо, и уходим. Вон видишь скамейку за рядами? Вон туда!»

— Горе луковое. — Сергей Палыч ловким движением доламывает сапожный рудимент, а затем отрывает и второй, левый. Для симметрии, надо полагать. Торжественно вручает мне их оба, парой. Словно какую-то награду, а не порчу сапожного имущества. — Теперь хоть хромать не будешь. В сумку положи, потом отнесешь в починку.

Снова против воли переношусь в северный дивный лес. Вот я так же точно сижу на поваленном дереве, как на этой наспех сколоченной лавке. Рядом уже разгорается наш костер, скоро можно будет устраивать обед. Красавица елка крепко привязана к саням, а лыжи торчат рядом из сугроба, словно дозорные. Как Жар-птицу выкрали и охраняют. Или Царевну, не хватает только Серого Волка. «Замерзла, Нютик?» Только ноги, ноги замерзли, но я никогда в этом не признаюсь. Мне не хочется ныть и нежничать, я же не малыш какой-нибудь. У нас здесь вообще-то поход.

Он подходит и садится напротив на корточки, прямо в снег. Снимает с меня правый лыжный ботинок и начинает разминать ступню. «Ну, конечно, мокрые! Надо было в валенки, как обычно...» Но «как обычно» были бы тогда совсем детские лыжи, а мне уже целых восемь, между прочим. Кто ходит в восемь лет в валенках и на детсадовских лыжах? Правильно, никто. А дедуля достает из недр своей телогрейки газету для розжига, жамкает ее до состояния тряпицы и оборачивает ею мою взрослую восьмилетнюю ногу, на манер портянки. А поверх бумажного кокона надевает собственную рукавицу — для тепла. Как раз по размеру. Затем проделывает все то же самое с левой ногой и только после этого хозяйничает с промокшей обувью и носками.

«Сейчас все высушим, Нютик. Выпей пока чаю».

Больше ничего мы не высушим. Не высушим.

Часы показывают, что у меня осталось свободных еще целых семнадцать минут. Чтобы хоть халву есть, хоть пряники. Что же, я аккуратно ложусь на измайловскую вернисажную скамейку в позу замерзающего и наконец собственноручно прорываю плотину своего слезохранилища. Ведь скапливается именно оно, когда из жизни уходит основополагающий человек. Уходит, оставляя после себя ядерную зиму. А тот, что может ее хоть как-то смягчить, приходить... не хочет. Ему целесообразней перешагнуть опасную лужу без дна и гарантий сердечной безопасности и пойти себе дальше с подконтрольным сердцем. А у меня вот теперь автономный чернослив. А я одна.

Я ничья.

Сергей Палыч все время слезосброса так и сидит рядом: послушно и терпеливо, даже не шелохнувшись. В какой-то скорбной позе и с тубусом в руках. Безмолвно. Не подгоняет. Не успокаивает. Не приводит в чувства. Ждет.

Слезы перебиваются бессвязными потоками из слов. Горьких, жалобных, детских. Я пытаюсь рассказывать, как в детстве терпеть не могла суп. И как дедушка сажал меня к себе на колени и проводил линию ровно по диаметру тарелки. «Нютик, смотри, это моя половина харчо, а это твоя. На мою чур не залезать и не жульничать, ясно тебе?» Как он рисовал зеленкой у меня на содранных от велосипедных падений коленках всякую всячину: кораблики, зверят, наш деревенский домик. Как учил играть в шахматы и ориентироваться в лесу. Водить мотоцикл, топить печку, различать грибы и птиц. Копать картошку, ловить рыбу, подкармливать лосей солью. Выбираться из болотной трясины. Косить, строгать, пилить, рубить, сверлить. Работать. Вгрызаться в знания, доходить до сути. Читать книги. Смотреть в глаза. Давать сдачи. Вставать, когда упал.

— Зачем вы меня тогда обманули? — понимаю, что внезапно готова поговорить и об этом тоже. Теперь можно.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь. — Сергей Палыч прерывает молчание словно неохотно. Ясно, хочет, чтоб я называла вещи своими именами, а не трусливо ходила вокруг да около.

— Ну все эти рассказы год назад... общие занятия, первый снег... извержения вулкана, Шри-Ланка, геотермальная станция... Вы же все это выдумали, правда? Мы же не будем с ним вместе. Сергей Палыч, зачем?

— С чего ты это взяла?

— ...

— С чего ты взяла, что это выдумки? — терпеливо повторяет, как несмышленой. — Я похож на выдумщика, по-твоему, да? Какие у тебя основания так полагать?

— Что значит какие? — Он издевается надо мной? Решил добить? — Мы с Юрой летом договорились, что нам лучше бы не переходить опасные границы. Вот мое главное основание, и...

— Ах, ну раз вы договорились... — Видно, как Сергей Палыч честно пытается сдержаться, потому что иронизировать сейчас видится ему явно неэтичным. Но тщетно. — Договорились они... Не могу!

— Вам смешно?

— Ну ты просто своими же руками сейчас, как и на вступительных, правильно все посчитав, пытаешься вписать неверную цифру в ответ. Что мне теперь, плакать вместе с тобой, что ли, если у тебя ось координат сместилась? Глупо же, нет?

Помогает мне вернуться в сидячее положение. Да, пора, осталось всего две с половиной минуты. Воспитательный дом ждать не будет. Понимаю, что тумана как и не бывало. Небо хоть и осталось пепельно-белым, но поднялось высоко-высоко. Поднялось и зазвенело. Зиме быть. «Нютик, надень шапку сейчас же! Ничего не на секунду, минус двадцать пять, марш в дом!» — «Нета, в феврале без шапки? У тебя дома запасная голова? Кто это грубиян, на себя посмотри. Да все равно мне, господи, хоть менингит там посели». Два таких разных голоса, а интонации точь-в-точь.

— Глупо, да. Только вот положения вещей это не меняет. Ему все равно.

— А тебе? Тебе все равно? В глаза мне смотри. — Иронию Сергея Палыча сдувает так же стремительно, как и измайловскую непроглядность.

— Нет. — Впервые за эту осень приходится вслух сознаваться. Не получилось у меня сконструировать это блаженное «все равно», как я ни старалась. Вышло все равно «нет».

— Что «нет»? Поконкретней.

— Мне не все равно.

— А ему ты об этом сказала? Или посчитала данное уточнение незначительным припуском на обработку? — К стальному голосу на помощь приходит и стальной взгляд. Интерференция в действии.

— ...

— Не слышу. Сказала ему об этом честно? Молчишь? Ну молчи. Только откуда тогда тебе сейчас знать, что ему все равно, если сама притворяешься, а? Об этом не подумала?

— ...

— Все равно, тоже мне... не хочешь говорить, тогда послушай, сейчас я еще тебе расскажу кое-что, так уж и быть. Спустя годы ты будешь в Измайлове готовиться к лыжному полумарафону и на тренировке сломаешь левую ногу. Прямо в лесу. Так вот, он поставит весь этот лес на уши, заставит карету скорой помощи проехать прямо по лыжне несколько километров, а потом будет откапывать увязшую машину на обратном пути, несколько раз причем. Мало того, будет это делать полуголым, потому что отдаст тебе всю возможную свою одежду... Все равно ему, ну конечно... Полностью индифферентно, да.

— Погодите! К какому еще лыжному полумарафону? Я не умею на лыжах, я же занимаюсь бегом. — От удивления даже решаюсь на то, чтоб вклиниться в отповедь.

— Отрадно, что только это тебя саму удивляет. Приятно слышать. — Смягчается моментально, сталь снова убрана в ножны.

— Ну правда! Сергей Палыч! Где я — и где лыжные полумарафоны! Смешно, право слово.

— Так будет. Но при одном условии. — Щурится и замолкает, уже досконально меня изучил. Знает, чем брать. И конечно же берет.

— Каком? — Сдаюсь в эту же секунду. Бесполезно делать вид, что мне неинтересно. Что мне индифферентно.

— Ты сейчас же перестаешь трусить. Видишь ли, Нета... «Не все равно» и трусость понятия взаимоисключающие: тут либо одно, либо другое, прости.

— Понимаю. Спасибо.

— Думаешь, мне в свое время не было страшно? О, поверь!

— Ну вы сравнили божий дар с яичницей.

— Если дело касается поступков по сердцу и совести, неважно, яичница там или протон. Как говорил твой дедушка, помнишь, да?

Еще бы я не помнила. Он постоянно мне это говорил. Но, видимо, нужно произнести вслух уже самой. Раз больше некому. Присвоить себе фамильный герб.

— Бойся. — Слово выпадает из меня булыжником. — Бойся и делай.

— Именно. А теперь ноги в руки и по выверенной траектории, инженер Нета. Время истекло. И чтоб не сметь больше у меня прогуливать, ясно? Не сметь добровольно отрезать себя от знаний.

— Есть не сметь!

Вытираю остатки слез и встаю на ноги. Да, нужно торопиться, времени впритык. И девочкам ответить на эсэмэс тоже: некрасиво молчать, они и правда волнуются. Сергей Палыч снова уходит по-английски, не прощаясь. Лишь надеюсь, что теперь не на год наша разлука. «Жители Буяна», как море, поглощают меня своей пестрой и шумной массой. Отовсюду волнами накатывают споры, смех, жалобы, удивленные возгласы об аномальной погоде и что вот-вот обязательно будет снег.

Да, снег бы не помешал. Небо, ты уж постарайся, пожалуйста.

И ровно на выходе из сказочных ворот Измайловского кремля мне отчетливо слышится из ниоткуда:

— Нета, и последнее. Тебе сегодня вечером придет одно сообщение... Ответь на него обязательно.

Внутри слишком сладко ёкает для индифферентного автономного чернослива. Видимо, он оказался медовым и способным к реанимации до сердечного состояния. Глупо улыбаюсь и киваю в знак безмолвного обещания сразу на все. Не трусить, не прогуливать, не молчать. Ответить.

Хочется быть ботиком, волевым суденышком. Хочется, чтобы все дедушкины усилия не пошли ко дну, не зависели от ветров и туманов. Хочется добраться до своего Буяна, выстроить его, башня за башней. Хочется рассказать про все это Юре.

Матвей Кузьмин и Зоя Космодемьянская поторапливают, времени осталось совсем впритык. Хорошо, что я теперь без каблуков. «Осторожно, двери закрываются, следующая станция “Семёновская”». Тубус за спиной стал как будто бы воздушным, посильным. Исправной стрелкой компаса.

Подняться = упасть + С.

Продолжение следует.