К 200-летию со дня рождения писателя

Как чиновник и гражданин Михаил Евграфович стремился добиваться исполнения существующих в стране законов, но в этой борьбе, по его словам, «не столько сражался, сколько сам был сражаем». Свой суд общественным порокам, существующему «порядку вещей» он вынес уже как писатель Щедрин. В трудные минуты жизни он повторял слова ободрения из Книги Плач Иеремии: «Sursum corda» — «Вознесем сердца», то есть устремляем сердца свои к Небу.

Больше всего Салтыков-Щедрин ценил в людях способность к самоотвержению. В своей программной статье, посвященной поэту Кольцову, он пишет: «Человек, который равнодушными глазами может смотреть на ложь и зло, не только не заслуживает названия служителя искусства, но, в строгом смысле, не может быть назван человеком».

В сфере его внимания всегда были вопросы социально-нравственные, гражданско-правовые. «Историк современности», как называл себя Щедрин, отзывался на все события и явления общественной жизни в России и за ее пределами. Будучи журналистом, редактором одного из ведущих столичных журналов — «Отечественные записки», Михаил Евграфович Салтыков говорил о важности роли, которую играют в жизни общества искусство, печать и литература, указывая прежде всего на их воспитательное значение. В своих статьях писатель-публицист так определял основные задачи: обличать порок, хищничество, предательство национальных интересов, устремлять общество к идеалам. Чего не должно делать печатное слово — это угождать низменным интересам непросвещенной «улицы».

В статье «Самодовольная современность» Салтыков обращает внимание на положение российской печати в 70-х годах XIX столетия. Оно определяется исторически неизбежным вторжением буржуазности, появлением нового массового читателя, «улицы» с ее вкусами, влиянием денежных отношений, появлением бульварного чтива, снижением морально-нравственного уровня художественных произведений. Салтыков резко отрицательно относился к появлению в отечественной беллетристике элементов порнографии и жестокости. Бульварную прессу, служащую для удовлетворения примитивных вкусов и потребностей новых, «необкультуренных» хозяев жизни, он называл «Чего изволите?», «Помои», «Нюхайте на здоровье».

Неоднократно писатель обращался к вопросам воспитания и образования, начиная с первых литературно-критических статей, в которых оценивал современную детскую литературу, обращая внимание на то, что «книгобарышники», издающие роскошные низкопробные альманахи, думают только о том, как набить свой карман. Им нет дела до полезного чтения для подрастающего поколения. Писатель порицал «нищих духом родителей», отравляющих сознание ребенка «приторно-слащавыми повестушками», уводящими от реальности.

Педагогических вопросов писатель касался и позднее — например, в произведении «Мелочи жизни». Писатель Щедрин говорит о тяготеющих над российской школой рамках циркуляра, совершенно не учитывающего личности педагога и индивидуальных особенностей учащихся, как будто все они скроены по одной мерке. Способности оцениваются переводным или непереводным баллом, совершенно упускаются из виду элементы случайности в этой викторине. Такая система обучения свидетельствует лишь о боязни распространения знаний. «Но, в таком случае, — заключает писатель Щедрин, — для чего же не прибегнуть к помощи телефона? Набрать бы в центре отборных и вполне подходящих к уровню современных требований педагогов, которые и распространяли бы по телефону свет знаний по лицу вселенной, а на местах содержать только туторов, которые наблюдали бы, чтобы ученики не повесничали... Что может дать такая школа? Что, кроме tabulа rasa?»

Михаил Евграфович проявлял большой интерес и к театру. Высказывался против дурной театральности современных пьес, их оторванности от жизни, балаганных дивертисментов, кровавых зрелищ, трескучих спецэффектов. В его оценке театральных спектаклей важны были правда, естественность, простота, общественная значимость.

Салтыков развеял навязанный обществу стереотип, что причиной нашего исторического отставания являются «лень» и «пьянство» русского народа. На эти рассуждения «досужих» людей так называемой «культуры» писатель отвечал: «...предположение о пьянстве, как об органическом пороке целого народа, есть предположение глупое, могущее возникнуть только под влиянием паров мадеры. Подобного рода ребяческие клеветы свидетельствуют только о низкой степени умственного развития их слагателей».

Салтыков-Щедрин много лет служил в различных госучреждениях. Как говорил писатель, он «размыкал свою жизнь по губерниям». И тут же признавался, что без службы не имел бы половины материала, которым живет как писатель. Ссылка в далекую Вятку за юношескую повесть в защиту «маленького» человека стала для начинающего писателя Салтыкова суровой школой жизни. Восьмилетний плен ознаменовался в его творческой биографии произведением «Губернские очерки», принесшим ему широкую известность. Имя автора Салтыкова и главного героя Щедрина стали отождествлять.

В Вятке Салтыков стал свидетелем того, как происходило формирование народного ополчения во время Крымской войны 1853–1856 годов. Представители разных местных структур губернского управления вместе с военными подрядчиками включились в раздел доходных военных статей, движимые корыстными интересами.

Вернувшись из ссылки в Петербург, Михаил Евграфович продолжил службу в качестве чиновника особых поручений в Министерстве внутренних дел, был направлен в 1856 году ревизовать комитеты ополчения в Тверскую и Владимирскую губернии. Ему открылась «ополченская драма скорбной поры». Военных подрядчиков писатель назовет «конкистадорами наживы».

В очерках «Тяжелый год» и «В погоню за идеалами» из цикла «Благонамеренные речи» писатель затронет тему истинного и ложного патриотизма. «Была горькая година в жизни России — година, во время которой шла речь о значении ее в сонме европейских государств и подвергалась сомнению ее воинская слава. И что ж! в это самое время находились люди, которые ставили ополченцам сапоги с картонными подметками, продавали в свою пользу волов, пожертвованных на мясную порцию для нижних чинов, снабжали солдат кремневыми ружьями, в которых вместо кремня была вставлена выкрашенная чурочка. <...> ...эти люди не только не имели злодейского вида, но и сами себя не считали злодеями. Они пили, ели, провозглашали тосты... очень искренно молились в церквах о ниспослании победы... тем самым ратникам, которых сейчас спустили по морозцу на картонных подошвах. Ужели можно предположить, что, поступая таким образом, эти люди понимали, что они обездоливают и продают то самое государство, которое их приютило, поставило под защиту своих законов и даже дало средство нажиться?»

Поражение в Крымской кампании заставило правительство задуматься о необходимости реформ. В рецензии на книгу «Задельная плата и кооперативные ассоциации» Жюля Муро (1868) Михаил Евграфович писал: «До Крымской войны у нас и в заведении не было, чтобы когда-нибудь кто-нибудь проговорился об экономической науке... Причиной этого было, очевидно, то, что... мы успели возбудить к себе зависть западных государств... После этой кампании... на наше отечество сделал нашествие генерал Конфузов... И, признаться надо, было от чего прийти в конфуз: все нам завидовали и завидовали, а вдруг взяли да и побили. Это огорошит хоть кого». Жестокое поражение стало следствием экономической отсталости России.

Почти четверть века писатель посвятил государственной службе. Бюрократический мир столичных департаментов и министерств был так же, как и провинциальный, хорошо знаком ему по собственному опыту. Профессиональные качества принципиального, честного, неподкупного чиновника Салтыкова высоко оценивали министры С.С. Ланской, М.Х. Рейтерн, с нескрываемым уважением к писателю Щедрину относились министры Д.А. Милютин и М.Т. Лорис-Меликов. Из всего прогрессивного европейского опыта, о чем сожалел Михаил Евграфович, более всего в России прижилась принятая Петром I Табель о рангах. Чрезмерная централизация власти порождает массу чиновников, остающихся глухими к чаяниям народа, поэтому Салтыков как чиновник и как писатель отстаивал возвышение земского начала перед бюрократическим, то есть власть на местах должна быть передана органам самоуправления — всесословным земствам. Привлекая общество к решению жизненно важных вопросов, можно ограничить бюрократический произвол. «Есть одна штука <...> которая может истребить взяточничество и поселить правду в судах и вместе с тем возвысить народную нравственность. Это — возвышение земского начала за счет бюрократического. Я даже подал проект, каким образом устроить полицию на этом основании...» (из письма к другу И.В. Павлову 15 сентября 1857 года).

В период службы Михаил Евграфович как чиновник по особым поручениям выполнял и важные задания министра Сергея Степановича Ланского — например, работал в составе Комиссии о губернских и уездных учреждениях, созданной при Министерстве внутренних дел. Комиссия разрабатывала основные положения института мировых посредников и другие проекты, вошедшие затем в Положение о крестьянах от 19 февраля 1861 года и земские реформы. Свои взгляды писатель изложил также в служебной записке «Об устройстве градских и земских полиций», составленной еще в 1856 году по поручению министра Ланского, а также в оставшейся неопубликованной статье конца 1858 года «Заметки о взаимных отношениях помещиков и крестьян». В статье Михаил Евграфович отводил бюрократии «чисто наблюдательное назначение», чтоб охранять интересы государства от излишнего наплыва местных интересов. При этом он акцентировал внимание на том, что «азбукой всякой администрации» является «благо народное». Отсюда следовал вывод, что с этой «азбукой» представители действующей бюрократии незнакомы. Полиция в провинции творит произвол. Чиновники действуют в интересах карьеры, рапортуют о благополучии, оставляя без внимания нужды края. Такая залакированная отчетность погружает правительство в неведение истинных проблем народной жизни. Злоупотребления по службе не может прекратить даже материальная обеспеченность чиновников. Вмешиваясь в обывательскую жизнь, регламентируя ее в «мелочах», правительство как бы освобождает граждан от всякой самобытной деятельности, обрекая на бессознательно-пассивное прозябание. Истинная централизация предполагает наличие «ясно сознанной государственной идеи». Интересы государства, по мнению автора статьи, не понятны никому — ни становым приставам, ни даже многим губернаторам.

Составленная Салтыковым «Записка о земской полиции» предусматривала выборы на руководящие должности в полицию людей хорошо образованных, прошедших испытательный срок, доказавших свое бескорыстие. Проектная работа чиновника особых поручений М.Е. Салтыкова обсуждалась в министерстве, но не была утверждена. Позднее в цикле «Благонамеренные речи» он напишет: «Вас надули при покупке, вы дались в обман, не потому, чтоб были глупы, а потому, что вам на ум не приходило, чтобы в стране, снабженной полицией, мошенничество было одной из форм общежития».

Пореформенный период русские писатели Салтыков (Щедрин), Некрасов, Тургенев, Достоевский воспринимали как трагический. Беспросветная нужда, вековая отсталость народа не могли не затрагивать души лучшей части творческой интеллигенции. Дальнейшие перспективы народного развития были предопределены и не внушали оптимизма. Щедрин пишет об этом так: «Можно мыслить, можно развиваться и совершенствоваться, когда дух свободен, когда брюхо сыто, когда тело защищено от неблагоприятных влияний атмосферы и т.п. Но нельзя мыслить, нельзя развиваться и совершенствоваться, когда мыслительные способности всецело сосредоточены на том, чтоб как-нибудь не лопнуть с голоду, а будущее сулит только чищение сапогов и ношение подносов (“Смотри, подлец! Не урони подноса: морда отвечать будет!” — кричит господин, имеющий возможность развиваться и совершенствоваться)».

На протяжении последующих десятилетий крестьяне дорого платили за свою свободу, что способствовало их разорению и оттоку в города. Помещики теряли власть, разорялись «дворянские гнезда», начался процесс перераспределения собственности на землю. Формировался новый «дирижирующий класс», «корпорация довольных», которых Салтыков окрестил «необкультуренные чумазые». Вышедшие из рядов лавочников, кулаков, прасолов, откупщиков, концессионеров, военных подрядчиков, новые экономические столпы объясняют свой успех «умением жить». Их экономические приемы выражаются словами «надуть», «нагреть», «объегорить». В цикле «Признаки времени» Щедрин иллюстрирует эти события: «Тот приобрел многоэтажный дом, другой — стянул целую железную дорогу, третий — устроил свою служебную карьеру, четвертый — отлично женился, пятый — набрал денег и бежал за границу».

Современный столп экономики Осип Иванович Дерунов, представленный в цикле «Благонамеренные речи», — провинциальный мещанин-толстосум, прасол, одетый в сибирку и картуз, но в скором времени он становится богачом и приезжает в Петербург в соболиной шубе и цилиндре, с бриллиантовыми запонками в манжетах. В столицу его привели не только дела, но и желание дорогих развлечений. Внешне преобразившись, господа «Колупаевы», «Разуваевы», «Деруновы» остаются духовно неразвитыми, невежественными, преследующими корыстные интересы: «...выскочил Колупаев, который высоко держит знамя кровопивства, и ежели не зовет еще “обеспеченных” кнехтами, то уже довольно откровенно отзывается об мужике, что “в ём только тогда и прок будет, коли ежели его с утра до ночи на работе морить”». «Крестьянин должен дани платить, а не о приобретении думать» — так видит судьбу народа новый столп экономики и политики.

В 70-е годы в прессе поднимается вопрос о значимости семьи. «Сила и крепость государства находится в прямой зависимости от силы и крепости семейного союза», — звучит со страниц петербургской газеты «Русский мир» (1871. № 1). Герой Щедрина Осип Иванович Дерунов ставит себя в пример как хранителя семейных устоев. На самом деле он, как называют в народе, «снохач», отобрал жену у своего сына и, не будучи вдовцом, отправился с невесткой развлекаться в Петербург.

Эту тему о распаде семьи продолжает роман-хроника «Господа Головлёвы». Борьба за наследство стала причиной распада родственных связей. В обществе, где превыше всего ценится материальный успех, для достижения которого попираются все морально-этические нормы, не может быть здоровых нравственных основ. Роман получил в России высокую оценку читателей. Редактор журнала «Вестник Европы» Михаил Матвеевич Стасюлевич писал автору: «Ведь это наше время: все на языке гуманно, а на деле — глубокое варварство».

Становлению нового миропорядка способствовало содружество «чумазых» с реформированной бюрократией. Произносимые последними речи «об общем благе», «о священном праве собственности», «об интересах государства» призваны были маскировать своекорыстные интересы. «Лицемерные лгуны суть истинные дельцы современности. Они забрасывают вас всевозможными “краеугольными камнями”, загромождают вашу мысль всякими “основами” и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют. В обществе эти люди получили название “дельцов”. <...> ...они всегда готовы на всякое двоедушие: и Богу помолиться, и покощунствовать» («Благонамеренные речи»).

Общий тон жизни характеризуется утратой идеалов, ажиотажем вокруг «казенного пирога», желанием ухватить кусок побольше, в виде, например, железнодорожных концессий. Эта стихия захватила не только дельцов, но и многих богатых помещиков, получивших крупные суммы выкупных платежей, правительственные и придворные круги. Например, начальник одного из отделений Комитета министров Анатолий Николаевич Куломзин в 1869 году писал своей матери: «Ты не можешь себе вообразить, что это за грязь. Господа, ничего не понимающие, ничего никогда не делавшие, самых скабрёзных репутаций ходатайствуют о концессиях на разные возможные и невозможные дороги. Платя огромные, по нескольку сотен тысяч, взятки, они получают концессии на большую цену, чем дорога стоит, за сим сдают постройку по невозможно низкой цене и выгоду, до 20 и более тысяч с версты, кладут себе в карман».

В романе «Убежище Монрепо» писатель дает характеристику такому «умеющему жить» человеку, сравнивая его с западным «партнером»: «Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы “рохлей”, “ротозеев” и “дураков”».

В письме П.В. Анненкову Салтыков пишет 18.10.1880 о проводимой Лорис-Меликовым сенаторской ревизии казенных земель: «Из 420 тыс. десятин казенных оброчных статей осталось налицо только 18 десятин. Остальное все роздано. <...> Государю представляли об отчуждении степи, а отчуждали корабельные леса. Стало быть, практиковался обман. <...> ...Лорис-Меликов за это одно дело уже заслуживает величайшей признательности». Летом 1880 года в печати обсуждалась тема о расхищении высшими чиновниками казенных земель с ценным корабельным лесом Уфимской и Оренбургской губерний. Министерство государственных имуществ возглавлял в то время граф П.А. Валуев. Дело получило такую широкую огласку в обществе, что Лорис-Меликов вынужден был назначить сенаторскую ревизию. Император Александр III отправил Валуева в отставку 2 февраля 1882 года, выразив ему “высочайшее неодобрение”».

Еще в 1867 году Россия в результате походов в Среднюю Азию сформировала туркестанское генерал-губернаторство. Ташкент стал символом бесправия. Щедрин называет Ташкентом всю Россию: «Ташкент лежит всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем».

Процесс формирования новых деятелей из среды «золотой молодежи» прослеживается в цикле «Ташкентцы приготовительного класса». Это дети состоятельных родителей, прошедшие воспитание в привилегированных учебных заведениях, — хорошо знакомая писателю среда. Хищничество сопряжено с «безазбучностью», то есть полной свободой от наук, заменяемых самоуверенным невежеством. Сфера истинных интересов — личное обогащение. Один из героев — Порфирий Велентьев учился еле-еле, через пень-колоду, но потряс директора на выпускном экзамене своим пониманием буржуазной науки политэкономии, открывающей неограниченные способы к обогащению. Поступив на службу в Министерство финансов в начале Крымской войны, Велентьев предложил проект снабжения армии и флота «колбасой из никуда не годных мясных обрезков и еловых шишек по баснословно дешевой цене», утверждая, что она долго хранится и имеет полезные свойства. В тот период он не получил одобрения правительства. Напротив, его предупредили, чтоб не смел заниматься несвойственными дворянскому званию делами, если не хочет быть высланным «за пределы цивилизации». Если раньше подобным деятелям присваивались, как замечает Щедрин, наименования «гороховые шуты», «проходимцы» и «подлецы», то с наступлением эпохи реформ они оказались «гениями», «от грандиозности проектов которых слепило глаза». Для своего проекта Велентьев потребовал у правительства передать ему беспроцентно на 20 лет все казенные леса для полного их уничтожения. Для реализации своих планов по разграблению отечества предложил создать новое министерство «дивидендов и раздач». Домашние реформаторы захотели исчерпать все недра, вырубить все леса, в конечном счете продать все отечество, лишь бы нашелся покупатель. В кругу дельцов формируется взгляд на государство как на «пирог», к которому во всякое время совершенно безнаказанно можно подходить и закусывать, при этом ни минуты не сомневаясь в своем праве согнуть в бараний рог любого, кто встанет у них на пути. Обращаясь к подобным предпринимателям, Салтыков заявлял: «Отечеству надлежит служить, а не жрать его» («Круглый год»). Начав экономические преобразования, российское правительство опасалось социальных потрясений, в связи с чем принимало новые охранительные законы: 9 июля 1878 года была учреждена сельская полиция, так называемые урядники, губернаторам для борьбы с внутренней смутой 13 июля 1876 года были даны особые полномочия, вплоть до права издавать свои постановления. Конечной целью правительственных реформ стало построение «строгого здания», с тем чтобы засадить туда всех россиян. В «Истории одного города» это город Непреклонск, который Угрюм-Бурчеев хотел построить на месте разрушенного до основания Глупова. Еще на службе в Рязани в конце 50-х годов у Михаила Евграфовича возник замысел очерков о провинциальном городе Глупове. В конце 60-х годов, после выхода в отставку, приобретенный за многие годы службы в разных городах опыт позволил писателю обобщить характеристические черты российской действительности в произведениях «История одного города», «Помпадуры и помпадурши», «Письма о провинции». Правителей Глупова сближало с фавориткой французского короля Людовика XV маркизой де Помпадур презрение к низшим слоям общества, невежество и сластолюбие. Салтыков стал свидетелем, как фаворитки влиятельных лиц (помпадурши) активно вмешивались в административные дела, чиня произвол. Так, в Рязани, куда был направлен писатель вице-губернатором, его предшественник — вице-губернатор С.С. Веселовский определял на службу в полицию и в другие госучреждения за взятки, причем осуществлял это через своих фавориток («помпадурш») — жен чиновников. Об этом же писал в секретном донесении и представитель политической полиции в губернии Ивашенцев: «Ищущие полицейской должности или места в Губернском правлении обращаются прямо к этим женщинам». Таков же был и губернатор Новосильцев, замешанный в преступных махинациях. Об увольнении губернатора в полную отставку, с запрещением впредь занимать какие-либо посты, сообщал в отчете царю Александру II министр внутренних дел С.С. Ланской. Император в своей резолюции написал по этому поводу: «Его следовало бы судить».

Деятельность помпадуров и градоначальников призвана усмирять обывателей, выколачивать из них подати и недоимки. Для устрашения практиковался принцип «сечения». Круг обязанностей градоначальников выражен словами «ловят, секут, описывают, продают». Иноземный князь, призванный глуповцами управлять городом, заявил, что отныне глуповцы будут платить ему «дани многия», а он ими будет «помыкать». «Я пойду на войну, и вы идите, а до прочего вам дела нет». Глуповцы должны были проявлять чудеса героизма против внешнего врага, а относительно своих внутренних проблем оставаться безразличными, во всем полагаясь на «рыцарскую отвагу» своих градоначальников («батюшек»). Когда одному из помпадуров сказали, «что для них же будет хуже, ежели мир обратится в пустыню, ибо некого будет усмирять и даже некому будет готовить им кушанье», он с апломбом ответил: «Тем лучше! Мы будем ездить друг к другу и играть в карты, а обедать будем ходить в рестораны».

В очерках «За рубежом» Щедрин скажет о непростом пути развития России: «Всегда эта страна представляла собой грудь, о которую разбивались удары истории. Вынесла она и удельную поножовщину, и татарщину, и московские идеалы государственности, и петербургское просветительное озорство, и закрепощение. Все выстрадала и за всем тем осталась загадочною, не выработав самостоятельных форм общежития». Главное препятствие на пути национального развития — сохранившиеся крепостные порядки, не позволяющие развернуться «народному гению», то есть социально-групповые своекорыстные интересы ставятся выше общего дела — преуспеяния и развития страны. Россия у писателя Салтыкова-Щедрина — это государство с крепостными порядками, всевластной бюрократией и бесправным народом.

Многие русские писатели, например такие, как Гоголь и Тургенев, обращали внимание на поведение путешествующих русских за границей. Эта тема не осталась без внимания и Салтыкова. Впервые писатель затронул ее в очерке «Русские “гулящие люди” за границей», опубликованном в 1863 году в «Современнике». Рассказывая о прожигателях жизни, он отмечает, что «эти ребята ездят за границу совсем не затем, чтобы людей посмотреть и ума-разума набраться, а затем единственно, чтоб стыдиться самих себя и своего отечества!». Писатель сравнивает их поведение с тем, как ведут себя англичане: не теряя достоинства, не скрывая своих сильных и слабых сторон, потому что нечто выработали не только для своего отечества, но и в общечеловеческом значении, да и каждый из них сам лично в этой общей работе «совсем не пятая спица в колеснице». Точно так же ведет себя и русский крестьянин, которому не придет в голову стыдиться своей национальности, потому что он занят делом и «чувствует себя не только не лишним, а совершенно необходимым деятелем в русской семье».

В отечественной прессе второй половины XIX века звучали обвинения в адрес идейного космополитизма российского общества. Салтыков (Щедрин) показывает, в чем именно проявляется преклонение перед Западом, культивируемое в России: «Я не беру на себя права судить, в какой степени справедливо это мнение относительно большинства русских... однако относительно гулящих русских людей в нем есть известная доля правды. То есть не то чтобы люди эти были космополитами в серьезном значении этого слова; гораздо будет правильнее, если мы скажем, что глаза у них прожорливые и завистливые: где бы ни увидали хорошую еду или по части юпок угодья привольные, так туда сейчас и прильнут. Прильнут туда таким образом, что никак их оттоль и не отскоблишь: ни физическими репримандами, ни нравственными подзатыльниками. Это космополитизм желудочно-половой, имеющий в предмете кровавый ростбиф... и всех стран лореток, и совершенно чуждый какого-либо политического оттенка».

Писатель постоянно анализировал события и явления общественной жизни. Поездки за рубеж позволили ему сравнить европейский и отечественный экономические уклады. «Пока там над накоплением корпят, мы, того и гляди, саму политэкономию упраздним. Стало быть, никакого “распределения богатств” у нас нет, да, сверх того, нет и накопления богатств. А есть простое и наглое расхищение». «Вообще я полагаю, что у нас практически заниматься вопросом о “распределении богатств” могут только Политковские да Юханцевы. Эти не поцеремонятся: придут, распределят, и никто их ни потрясателями основ, ни сеятелями превратных толкований не назовет, потому что они воры, а не сеятели». Упоминаемые писателем лица были героями криминальной хроники, уличенными в краже миллионных сумм. Писатель приводит в пример реакцию на подобные явления в европейских странах. «По западным понятиям, “не относящимся делом” называется то, к которому человек недостаточно приготовлен <...> или, наконец, то, из которого он, вследствие своей нравственной испорченности, может сделать источник злоупотреблений. Так, например, берейтор не может творить суд и расправу, идиоту не предоставляется уловлять человеческие сердца, вору не вручается ключ от кассы, расточителю не дозволяется быть распорядителем общественного или частного достояния... Напротив того, негодовать по поводу подобных дел <...> требовать их разъяснения и преследования — не только считается относящимся делом, но и для всякого честного человека обязательным... В русской жизни всякое негодующее и настойчивое слово, посланное навстречу расхищению и идиотству, зачисляется в категорию “не относящихся дел”... А у нас, к несчастью, протест против обсчитывания сразу приравнивается к социализму».

Капиталистическая эпоха характеризуется отсутствием в обществе «умственных интересов», распущенностью нравов, примитивностью вкусов, низменностью стремлений.

Говоря о временном нестроении так называемой «переходной» эпохи, Михаил Евграфович не испытывает иллюзий: «...я, с своей стороны, нахожу, что все усилия оправдать жизненный сумбур какими-то таинственными переездами из одной исторической области (известной) в другую (неизвестную) — по малой мере бесплодны. Такие оправдания могли бы быть допущены, если бы впереди предстояло непременно нечто лучшее и более утешительное; но куда же они годны, если мы вместо лучшего фаталистически осуждены встречаться лицом к лицу с пословицей “из куля в рогожу”? <...> Нет, видно, есть в божьем мире уголки, где все времена — переходные, и где человек, одаренный практическим смыслом и имеющий попечение о своей шкуре, должен начать с того, чтоб, отказавшись от всяких запутанных объяснений, прямо сказать себе: живем хорошо, ожидаем лучше. И затем... успокоиться навсегда».

В решающие моменты истории, когда необходимо сказать веское слово в защиту интересов народа, интеллигенция ведет соглашательскую политику ради выгод минуты, соблюдая свои «хлевные» интересы. Этой теме посвящены произведения «Современная идиллия», «Господа Молчалины», «Письма к тетеньке». Молчалины остаются равнодушными ко всему, что не затрагивает их собственного благополучия. Это явление типично для России. Молчалины «не торопясь переползают из одного периода истории в другой, никому не бросивши слова участия». Именно они, скромные и податливые, являются созидателями «тех сумерек, благодаря которым настоящий, заправский человек не может сделать шага, чтоб не раскроить себе лба». Они и есть оплот реакции. «Джеффризы (величайшие насильники в истории. — О.С.) ничего не могли бы, если бы у них под руками не существовало бесчисленных легионов Молчалиных». «Пускай кровь льется потоками, пусть человечество погрязнет в пучине духовной и нравственной нищеты» — Молчалиным ни до чего нет дела. Формированию «молчалинской» психологии в обществе способствует материальная необеспеченность, социальная приниженность, бедность духовного развития. Созданный Салтыковым (Щедриным) групповой сатирический образ человека толпы, обывателя — господ Молчалиных получил высокую оценку Ф.М. Достоевского. В своем «Дневнике» за 1876 год он записал: « Я, чуть не сорок лет знающий “Горе от ума”, только в этом году понял как следует... Молчалина, и понял именно когда он (Салтыков. — О.С.)... разъяснил мне Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков».

Бесстрашие Щедрина высоко оценивали многие его современники. Александр Блок писал: «Единицы держат Россию, составляя общественное мнение». К таким уникальным личностям Блок относил М.Е. Салтыкова-Щедрина. А.П. Чехов и М.А. Булгаков отмечали непреходящее значение для России обличительной критики, звучащей из уст грозного сатирика. Узнав о кончине Михаила Евграфовича, Чехов писал Плещееву в мае 1889 года: «Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух, который живет в мелком, измошенничевшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет и Буренин, но открыто презирать умел один только Салтыков».

Как просветитель свою задачу писатель М.Е. Салтыков-Щедрин видел в том, чтоб «утверждать в народе деятельную веру в его нравственное достоинство и деятельное сознание проистекающих отсюда прав» (Программа несостоявшегося журнала писателя «Русская правда»).