Серия очерков о московских вокзалах

Я был душой дурного общества,
И я могу сказать тебе:
Мою фамилью-имя-отчество
Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица
И весь Савёловский вокзал.
Я знал, что мной интересуются,
Но все равно пренебрегал.

Свой человек я был у скокарей,
Свой человек — у щипачей,
И гражданин начальник Токарев
Из-за меня не спал ночей.

Спасибо Владимиру Высоцкому — увековечил в 1961 году Савёловский вокзал в своей известной песне. Правда, почему именно Савёловский упоминается в этих стихах — вопрос риторический. Скорее всего, хорошо подходил, ложился в строку, ибо названия прочих московских вокзалов как-то сюда не помещаются. А быть может, и потому, что в свое время бард жил неподалеку, в районе нынешнего проспекта Мира.

Сегодня этот вокзал — уютный, камерный — служит пассажирам пригородных поездов. Кто-то едет до Лобни, кто-то до Икши, другой до Яхромы. А еще можно добраться до Дмитрова и Вербилок, Талдома и Савёлова. Откуда столь редкое название? Скорее всего, название деревни Савёлово происходит от мужского имени Савелий, то есть Савёл, что переводится как «испрошенный у Бога» или «тяжелый труд». Известно Савёлово было своим сапожным промыслом. Ныне деревня является микрорайоном города Кимры Тверской области. А Савёловский вокзал отличается от других столичных тем, что официально имеет в своем названии букву «ё», в чем можно убедиться, взглянув на вывеску здания...

Впрочем, почти сто тридцать лет назад все было по-другому. И вокзал был еще одноэтажным. «Все изменилось, но больше всего изменилась Москва. Когда я вспоминаю улицы моего детства, мне кажется, что я это видел в кино. Может быть, самой загадочной картиной встает передо мной конка. (Я помню, как пустили первый трамвай — от Савёловского вокзала до Страстной площади; мы стояли ошеломленные перед чудом техники, искры на дуге нас потрясали не менее, чем потрясают теперь людей спутники Земли)», — вспоминал Илья Эренбург.

Все верно, в апреле (по новому стилю) 1899 года запустили регулярное движение первого московского трамвая от Бутырской Заставы до Петровского парка. Трамвай не сразу, но неумолимо вытеснял конку с улиц Первопрестольной. Неподалеку располагался и Бутырский трамвайный парк. Так что Савёловский вокзал вошел в историю как первый в Москве, до которого можно было доехать на трамвае.

А еще в 1886 году от Бутырской Заставы до Петровской академии запустили предшественник электрического трамвая, так называемый паровичок. И вот какое совпадение — если Илья Эренбург ездил на трамвае, то Константин Паустовский на нем работал кондуктором:

«Мне редко удавалось освободиться по вечерам. Все дни и часть ночи проходили в изнурительной работе, всегда на ногах, в скрежете, спешке, и я, так же как и все кондукторы, очень уставал от этого. Когда мы слишком уж изматывались, то просили у нашего трамвайного начальства перевести нас на несколько дней на “паровичок” — паровой трамвай. Он ходил от Савёловского вокзала в Петровско-Разумовскую сельскохозяйственную академию. Это была самая легкая, а на кондукторском языке — самая “дачная” линия в Москве. Маленький паровоз, похожий на самовар, был вместе с трубой запрятан в коробку из железа. Он выдавал себя только детским свистом и клубами пара. Паровоз тащил четыре дачных вагона. Они освещались по вечерам свечами, электричества на “паровичке” не было.

Я работал на этой линии осенью. Быстро раздав билеты, я садился на открытой площадке и погружался без всяких мыслей в шелест осени, мчавшейся по сторонам “паровичка”. Березовые и осиновые рощи хлестали в лицо сыростью перестоявшегося листа. Потом рощи кончались и впереди вспыхивал всеми красками увядания великолепный парк академии. Золотое молчание стояло в нем. Громады лип и кленов, переплетаясь с лимонной бледностью осин, открывались перед глазами как преддверие пышного и тихого края. Там осень по разнообразию и обдуманности раскраски была подчинена воле и таланту человека. Этот парк был насажен знаменитыми нашими ботаниками, мастерами садового искусства». И было это в 1914 году.

А Бутырская Застава Камер-Коллежского вала (тогдашней границы города) находилась раньше между Бутырским и Сущевским Валами. Ныне это часть площади Савёловского вокзала, кстати, первые десять лет называвшегося Бутырским. Так что не только в названии известной на всю Россию тюрьмы сохранялась память о здешних местах. А слово это — бутырки — весьма интересного происхождения. По одной из версий, бутырками называли небольшие пригороды, заселенные ремесленниками. По другой, бутырями называли рабочих местных типографий. Но какое занимательное развитие получило это слово в дальнейшем, дав название и тюрьме, и вокзалу!

Савёловский вокзал Москвы обязан своим появлением российскому промышленнику и меценату Савве Ивановичу Мамонтову, который был также инициатором строительства и Ярославского вокзала. Человек необычайной энергии, «промышленник по профессии, но художник в душе», как называл его Александр Бенуа, деловой и смелый (порой до авантюризма), он успевал все: финансировать театры, строить фабрики и заводы, прокладывать железные дороги, щедро помогать художникам и скульпторам. И слыл большим эстетом. Все знал, со всеми мог договориться. Пока не попал под суд в 1900 году...

Известно, например, что на первых порах концессия на постройку дороги была отдана другой частной компании — Второму Обществу подъездных путей. И лишь усилиями и связями Саввы Мамонтова — Саввы Великолепного, как в сравнении с Лоренцо Медичи прозвали его благодарные служители искусства, — будущую стройку передали Обществу Московско-Ярославской железной дороги. Общество, которое он же и возглавлял, приступило к изысканиям в 1897 году. Вскоре началась одновременная прокладка (с двух сторон) однопутной новой линии Москва — Савёлово, рассчитанной на движение пяти товарных и двух пассажирских поездов в сутки. Со стороны Москвы строительство железной дороги началось с соединительной ветки на 10-й версте Московско-Ярославской железной дороги до станции Бескудниково. Именно Бескудниково — согласно первоначальному проекту — и должно было стать началом Савёловской дороги.

Как это водилось при строительстве других московских вокзалов, место для Савёловского выбиралось, исходя из дешевизны земли. Такое и было найдено на окраине города, у тихой Бутырской Заставы, окруженной огородами и садами, простиравшимися до Марьиной Рощи.

Для соединения вокзала со станцией Бескудниково провели железнодорожную ветку. Но построить дорогу оказалось проще, чем оформить все необходимые формальности для начала строительства вокзала. Дело в том, что вокзал строился за заставой, то есть за чертой города. Широко известные сейчас Бутырки были тогда пригородом Москвы. А тем временем московские власти задумались о том, какой лакомый кусок упускают: появление железной дороги сулило городу немалые барыши! И потому московские думцы решили в 1899 году придать Бутыркам статус городской территории, по-новому проведя границу Первопрестольной. В итоге Бутырский хутор стал частью Москвы.

Возведение здания Савёловского вокзала должно было завершиться также в 1899 году, если бы не неожиданные препоны... В процесс вмешалась финансовая целесообразность строительства. Правление Виндаво-Рыбинской железной дороги захотело приобрести в собственность участок Савёловской дороги от станции Бескудниково до Савёлова. Обдумывая полученное предложение, правление Общества Московско-Ярославско-Архангельской дороги приостановило строительство вокзала. К тому же если бы продажа ветки состоялась, то Савёловский вокзал был бы построен в другом месте. Что же касается движения поездов по Савёловской железной дороге, то оно тем не менее началось. Не могли же, в самом деле, владельцы Московско-Ярославско-Архангельской дороги бросать деньги на ветер. Поэтому, когда к началу 1900 года основные работы на Савёловской ветке были завершены, по ней было открыто временное движение. Окончательно вопрос о продаже ветки и строительстве Савёловского вокзала у Бутырской Заставы был снят с повестки дня летом 1900 года, когда Московско-Ярославско-Архангельская дорога перешла в собственность казны.

А Савве Мамонтову было уже не до нового вокзала. Он уже сам перешел в «собственность казны», разорившись и попав в тюрьму, правда, не Бутырскую, а Таганскую. В сентябре 1899 года его арестовали по обвинению в многочисленных финансовых злоупотреблениях и отправили за решетку, где он провел полгода. Заступничество и сочувствие многих деятелей русского искусства — Ильи Репина, Василия Поленова, Валентина Серова, Михаила Врубеля — помогли Савве Ивановичу преодолеть эти трудные месяцы. «Есть множество людей, которые думают о Вас ежедневно, любуются Вашей духовной бодростью», — писал ему Константин Станиславский.

На суде в июне 1900 года Федор Плевако сказал: «Я не возношу на пьедестал Савву Ивановича. Он не герой, не образец. Но я оспариваю обвинение в том, что он умышленный хищник чужого. Ущербы его ошибок не плоды преступления. Он погиб от нетерпения тех, кто быстро пожинали плоды его удач, но были слабопамятны, когда пошатнулся подсудимый». Как тут не вспомнить характеристику Максима Горького: «Видел я Мамонтова — оригинальная фигура! Мне совсем не кажется, что он жулик по существу своему, а просто он слишком любит красивое и в любви своей — увлекся». Слишком увлекся, добавим мы.

Суд признал Савву Мамонтова несостоятельным должником, его имущество было продано с молотка. Но в его душе художник победил-таки промышленника. И вскоре после освобождения он поселился... почти напротив будущего Бутырского вокзала. Вот ведь судьба! В дом по 2-й улице Ямского Поля (ныне в районе улицы Правды) он перевез из Абрамцева свою гончарную мастерскую. Зашумел, заработал в Бутырках гончарный завод.

Продолжилось и строительство вокзала осенью 1900 года. Считается, что автором проекта был инженер Александр Семенович Сумароков, под руководством которого и велись работы. Помимо весьма скромного здания самого вокзала, в основном одноэтажного, рядом соорудили воинский барак и грузовой двор. Спустя два с половиной года, к весне 1902 года, все было готово к открытию нового Бутырского вокзала. 10 марта (по старому стилю) от платформы отправился первый поезд. «Новое здание вокзала и весь станционный двор с утра были убраны флагами и гирляндами зелени, в которых утопал главный подъезд. Около 12 ч. дня прибыл служебный поезд от Ярославского вокзала с начальствующими лицами и приглашенными представителями от других железных дорог. Торжество началось совершенным в зале III кл. пред святынями из местного храма молебствием. По окончании молебствия и окропления здания святой водой все присутствующие были приглашены в зал I кл., где было подано шампанское», — информировал вездесущий «Московский листок».

С открытием вокзала преобразилась жизнь московской окраины от Новослободской по Сущевскому Валу до Марьиной Рощи с одной стороны и до Бутырского хутора и Петровско-Разумовского, где прежде жили в основном лишь извозчики, мастеровые и огородники, с другой. Подорожала и окрестная земля вместе с имевшейся недвижимостью. Рядом с вокзалом капиталист Густав Лист построил новый завод с расчетом на рабочую силу из пригорода (позднее — завод «Станколит», крупнейшее в СССР металлургическое предприятие, давшее название одноименной платформе). Развернулось и строительство доходных домов.

Промышленное развитие Москвы сопровождалось бурным ростом народонаселения города. Тихая окраина осталась в прошлом. Заводы, фабрики нуждались в рабочей силе, все больше пополняемой за счет приезжих. Росла не только политическая, но и социальная напряженность. Первый раз это вылилось в революцию 1905 года, когда в результате всеобщей политической стачки Савёловская железная дорога встала. Не работал и вокзал. В 1917 году события повторились с еще большим размахом. А дальше... с вокзала стали часто уезжать в одном направлении — в эмиграцию.

Самым известным эмигрантом, отправившимся с Савёловского вокзала, стал Иван Бунин. Он категорически не принял октябрьский переворот 1917 года. В июне 1918 года Иван Алексеевич с Верой Николаевной Муромцевой приехали на Савёловский, чтобы навсегда уехать из России. 7 июня (по старому стилю — 25 мая) Бунин отметил в дневнике: «В Москве приехали на Савёловский вокзал в 3 ч. дня, 23-го, провожал Юлий, простившийся с нами на подъезде. В поезд сели только в 7 ч. — раньше отправляли “пролетарских” детей на каникулы в Саратовскую губернию — затеи Луначарского. С Савёловского вокзала мы тронулись только в час ночи, а с Александровского — в 3 ч. Спать пошли только в 4 ч. — до того сидели с доктором этого санитарного поезда, пили тминную водку. В Вязьме были в 3 ч. 24 мая и стояли там до вечера. В Смоленск прибыли рано утром 25-го, откуда тронулись в 5 утра. В Орше стоим уже 3 часа, не зная, когда поедем дальше».

Юлий — это брат Ивана Алексеевича Юлий Алексеевич Бунин, которому остался архив писателя. В итоге Бунин и Муромцева спустя десять дней добрались до Одессы. Здесь они задержались полтора года. В марте 1920 года они были уже в Париже. «России — конец, да и всему, всей моей прежней жизни тоже конец, даже если и случится чудо и мы не погибнем в этой злой и ледяной пучине», — описал Иван Бунин свои переживания на пароходе, везущем их из Одессы в Константинополь.

30-е годы внесли свои специфические новшества в работу Савёловского вокзала, когда началось строительство канала Москва–Волга. Теперь отсюда отправляли вагоны с заключенными в Дмитровский исправительно-трудовой лагерь. Была специально построена и станция Каналстрой.

В последнее время возникла мода присваивать имена знаменитых людей аэропортам. До вокзалов руки еще не дошли. Но если вдруг кому-то придет в голову украсить название Савёловского вокзала чьей-нибудь фамилией, то лучше, чем Пришвин, мне кажется, не найти. В первой половине 20-х годов писатель, путешественник, фотограф и охотник частенько входил под своды Савёловского, дабы добраться до Костина, где жила его семья и где однажды его укусила бешеная кошка. «Это происходит в деревне Костино, в одной версте от нового города Ленинск (переделан из села Талдом, 4 часа езды от Москвы по Савёловской ж.-д., около Волги, в болотах). В Москве у меня есть маленькая комната: две недели там живу, две при семье в деревне, дети (Лева — 17 лет, Петя — 14) учатся в Ленинске. Было две коровы, Алексей Мих., Бурка и Дочка, пять собак, два сеттера, ирландец Ярик, гордон Верный, гончая Динка и ее дети Кибай и Шибай — все прошлый год накупил; теперь самую хорошую корову, Бурку, продали, осталась маленькая Дочка, Кибая продал на Трубе, Верного украли. Все пошло опять под гору», — рассказывал Михаил Михайлович в 1923 году. Труба — это принятое у москвичей название рынка на Трубной площади.

Когда-то в юности орловский уроженец Пришвин мечтал о путешествии в Новую Гвинею. Образно, конечно. И Москва была прекрасным опытным полигоном для этого: «15 минут езды на трамвае с Тверского бульвара в кустарную Марьину Рощу совершенно достаточно, чтобы стать в положение Миклухи-Маклая, и если захочется, то, пожалуй, не менее рискованное». И вот теперь «четыре часа от Москвы по Савёловской железной дороге до Талдома и полторы версты пешком до дер. Костино дают совершенно такую же перспективу, как в юности давала перспектива Ново-Гвинейская». Но в Костино попасть по железной дороге иногда было труднее, чем в Новую Гвинею.

Став опытным пассажиром, Михаил Пришвин познал и все тонкости покупки билетов в вокзальных кассах:

«Поезд отходит с Савёловского вокзала в 1 ч. 10 мин. дня, но я приезжаю на вокзал к 11 и становлюсь в очередь у кассы, мне выгодней простоять тут два часа, чем потом четыре часа в вагоне. Однако и в 11 утра весь козий загон перед кассой, состоящий из четырех переходящих одно в другое отделений, бывает наполнен туземцами. У ног каждого лежат мешки с вещами, и по мере того, как в кассе выдают билеты, загон двигает по заплеванному полу, кто руками, а кто ногами, свои мешки.

— Осторожней, товарищ! — кричит один. — У меня в мешке одеколон.

Другой:

— Гражданин хороший, не наступи мне на пудру.

Третий, старый туземец, просит:

— Отец, помоги мне поднять на плечи вещь.

Я ему помогаю.

— Спасибо, отец.

Мне нравится, что тверские туземцы почти все с незнакомыми говорят на “ты” и что называют “отец”: мне хорошо известно, что связь между туземцами, их лучшее дается пока в символах родства, “гражданин хороший” — ничего не значит, а “товарищ” — еще холоднее.

Какой-то свободный от вещей зубоскал, услыхав трогательную нотку в словах “спасибо, отец”, говорит:

— Чудные эти торгаши, живут — будто плачут.

Сурово отвечает ему пожилой:

— Кормятся.

Передвигая ногою свои мешки, я был уже в последнем переходе загона, как вдруг мой сосед взволновался: там, с другой стороны, вне очереди кто-то втихомолку протянул в кассу руку.

— В очередь! — кричит мой сосед в новой бекеше.

Тот не повиновался.

Бекеша быстро шагнула туда и, взяв бессознательного за плечи, оттеснила от кассы».

Туземцами Пришвин называл своих соседей по очереди — торопящихся домой тверичан.

Стояние за железнодорожным билетом не прошло для Пришвина даром, а стало полезной научно-исследовательской школой: «Перед началом весеннего половодья я съездил в Москву, достал себе исследовательский мандат и если захочу, то могу при помощи его войти в хижину туземца и сделать ему антропологическое измерение черепа; я занялся фотографией, могу его снять и представить карточку в Английское антропологическое общество. Пока я все это устраивал в Москве, моя точка зрения на себя как на исследователя и на них как на туземцев окончательно окрепла и уже на Савёловском вокзале начала приносить свои ценные плоды: Россия и раньше была вся неисследована, а после величайшей революции и говорить об этом нечего, писать дневники, и все будет ценно».

Михаил Михайлович, как говорится, хорошо знал места, изучив окрестности Савёловского вокзала. Он рекомендовал своим московским читателям, «желающим недорого купить дамские башмаки, отправиться с первым утренним трамваем на Савёловский вокзал». Зачем? Уж конечно не для того, чтобы отправиться в Талдом за обувью. Кустари сами рано поутру приезжали в Москву сбывать свой товар в бывшем трактире Кабанова, что стоял когда-то вблизи вокзала. Пришвин советовал занять там столик «и за чаем дожидаться прибытия поезда из города Ленинска. Через несколько минут после прибытия поезда весь большой трактир наполнится башмачниками с корзинами обуви, каждый из них займет место за столиком, а кто не успеет — на полу, потом быстро все распакуют корзины, и весь трактир превратится в выставку женских башмаков и сандалий. Редко является сюда тот покупатель, кому нужно купить товар для собственного потребления; покупают же те самые люди, которые и в старое время стерегли мужика с хлебом на большаке и, скупив его, везли в город продавать сами. Так бывает и тут: спекулянты отправляются куда-нибудь на Сухаревку, а мастера возвращаются на места». Ленинск, как мы помним, это название Талдома, жители которого до прокладки Савёловской железной дороги возили свой обувной товар в Сергиев Посад.

Трактиров в Москве при большевиках не стало, а вот памятники, согласно так называемому Ленинскому плану монументальной пропаганды, появлялись то тут, то там. Открыли такой и на площади Савёловского вокзала. Это многофигурная композиция на пьедестале, изображающая представителей победившего пролетариата — солдата, рабочего и крестьянина. Довольно высокая — более полусотни метров. От памятника осталась лишь черно-белая фотография.

В конце июля 1941 года вокзал брали штурмом. «На Савёловской площади толпа жаждущих уехать из Москвы. Давка невероятная. Чудом пробрался на крыльцо. Было около 10-ти. Кругом говорят — сейчас тревога. Вокзальный диктор кричит: “Все военнослужащие, немедленно идите к коменданту”. Ну, думаю, пойдет сейчас потеха — как толпа начнет рассыпаться. И в это время двери открылись, и вышло несколько военных и милиционеров. Как они вышли, я юркнул в вокзал. Оглянулся на толпу — море голов с выпученными от страха глазами, выбежал на перрон. На поезде уже висят гроздья. Кое-как чудом умостился на подножке. Поезд тронулся на 20 минут раньше срока. У всех вздох облегчения. Только отъехали, заревели сирены. Тревога. Окна закрыли — духота ужасная, но все рады — вырвались от кошмара и теперь доедем домой. В Бескудникове стояли полчаса. Довольно неприятно, большая узловая станция. Публика начинает нервничать. Наконец поехали дальше. Открыли окна. Стало легче. Я смотрел в окно на Москву. Она мне представилась как огромное животное, лежащее на спине и дрыгающее ногами. Лучи прожекторов. Опять разрывы снарядов, как “майки”. Гул канонады», — отметил в дневнике художник Владимир Голицын 24 июля 1941 года.

«Летом соседями по даче были. Комнату я снимал на Савёловской». Слова эти принадлежат Савве Игнатьевичу из «Покровских ворот». В 50–60-е годы дачные места сделали савёловское направление весьма популярным у москвичей. И всем хватало места в небольшом здании вокзала. Вкусно кормили и в вокзальном ресторане в правом крыле здания.

Долгие годы не менялся облик вокзала, но со временем необходимость в реконструкции все же возникла. Однако в 80-е годы было принято решение не только о его капитальном ремонте и реставрации, но и о надстройке второго этажа. Что и было осуществлено институтом «Мосжелдорпроект» под руководством Я.В. Шамрая. Обновленный, ставший двухэтажным, вокзал лишь относительно сохранил прежний архитектурный облик и открылся 1 сентября 1992 года. А вот старая водонапорная красно-кирпичная башня конца XIX века на задворках чудом сохранилась — ее водой заправляли паровозы. Давным-давно на ее фоне даже снималось немое кино. Ныне это раритет, нуждающийся в реставрации и охране.

Сегодня с Савёловского ходят лишь пригородные электрички. А когда-то отправлялся поезд и до Ленинграда, самый долгий, с почтовыми вагонами, шел он целые сутки, останавливаясь чуть ли не у каждого столба. Зато билет стоил недорого. Татьяна Доронина вспоминала, как, будучи еще не известной никому молодой актрисой, добиралась на этом поезде до Москвы.

А еще раньше на вокзалах... спали. Да, как герои кинофильма «Вокзал для двоих». А на Савёловском однажды прикорнул лауреат Нобелевской премии, правда, будущий. Звали его Иосиф Бродский. И такие сладкие сны ему снились, что удостоились специального стихотворения «Лучше всего спалось на Савёловском»:

Лучше всего
спалось на Савёловском.

В этом
полузабытом сержантами
тупике Вселенной
со спартански жесткого
эмпээсовского ложа
я видел только одну планету:
оранжевую планету циферблата.

Голубые вологодские Саваофы,
вздыхая,
шарили по моим карманам.
Потом, уходя,
презрительно матерились:
«В таком пальте…»
Но четыре червонца,
четыре червонца
с надписями и завитками, —
я знаю сам,
где они были,
четыре червонца —
билет до Бологого.

Это были славные ночи
на Савёловском вокзале,
ночи,
достойные голоса Гомера.
Ночи,
когда после длительных скитаний
разнообразные мысли
назначали встречу
у длинной колонны Прямой Кишки
на широкой площади Желудка.

…Но этой ночью
другой займет мое место.
Сегодня ночью
я не буду спать на Савёловском
вокзале.
Сегодня ночью
я не буду угадывать
собственную судьбу
по угловатой планете.
Сегодня ночью
Я Возьму Билет
До Бологого.
Этой
ночью
я не буду придумывать
белые стихи о вокзале, —
белые, словно бумага для песен…
До свиданья, Борис Абрамыч.
До свиданья. За слова спасибо.

Стихи эти датированы 1960 годом, когда в ходу еще были «старые деньги», потому и билет до Бологого стоил четыре червонца, то есть сорок рублей старыми или четыре рубля новыми. Как раз в ожидании того самого «длинного» ленинградского поезда Иосиф Александрович и спал. А Борис Абрамович — это уже другой поэт, Слуцкий.

С Савёловского вокзала, кстати, начал свой путь главный герой поэмы Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», написанной от первого лица: «Я, как только вышел на Савёловском, выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что в качестве утреннего декокта люди ничего лучшего еще не придумали». Но это уже другая история...