* * *
Опять не с теми и не с тем
днем, веком, временем и бытом,
среди пустых и чуждых тем
питаюсь выцветшим, избытым,

питаюсь воздухом
чужим,
а может быть,
нездешним даже,
кто был вчера необходим —
сегодня нелюбим, неважен,

что было пением в ночи,
сегодня — заржавели струны.
Душа, молчи!.. Молчи!.. Молчи!
Не мудрой хочется, а юной
быть,
  перелистывать тетрадь;
опять, в ночи рождаясь, строчки
хотят и верить, и мечтать,
весь быт разбрасывая в клочья,

чтоб достучаться до тепла,
до времени, где все иначе,
где понимающий слова
поймет, что это слово значит —

«быть!»... не игрушкой, не холстом
для чьих-то новостей и сплетен,
во времени, где быт и дом
не протаранивает ветер.

Где одиночество — пустяк,
не огнедышащая рана.
Все будет там, все будет так!
Дай, Боже, выйти из тумана.

Туман рассеялся — и вот
течет река, стоит избушка,
и тихо по воду идет,
смущаясь, девочка-старушка.


* * *
Живу... Все шиворот-навыворот,
не разберешь, где взлет, где крах,
какими сотканы мотивами
мои любовь, и сон, и страх.

И отчего случилась песенка
с таким дрожаньем, что с лихвой
среди тревог и сплетен месива
она становится живой.

И прочь спешат сомненья разные.
Живу не в тон!.. Живу не в такт!..
Где нужно плакать, слезы праздную,
благодарю, что вышло так,

Судьбу то с безднами, то с кручами,
опять то вниз ведет, то ввысь.
Благодарю за лучше-худшую,
необустроенную жизнь.


Случайное

1

Одиночество день ото дня
изумленнее... Горе-морока.
Почему ты не любишь меня,
в новый мир улетевший до срока?

Почему ты не слышишь меня?
Не помогут потоки рыданий.
Мне, живой, не хватает огня
среди всех моих дел и скитаний.

Мне, живой, не хватает: «Прости!..
Скоро свидимся...» (Вскоре — не вскоре!..)
Ты, так рано посмевший уйти,
мое тайное счастье и горе.

Ты моя неизбывная боль,
голос, вырванный с ветром в пустыне.
Не услышишь... Печальная роль:
быть живой, точно пальма на льдине.


2

Хотелось бы... Но кто тебя заменит?
Кто мою грусть, отчаянье поймет?
Кто, приоткрыв моей вселенной двери,
со мной и с музой время проведет?

Пять лет прошло... Услышишь — не услышишь?
Ты редко снишься... Оттого — тоска!
Но наш тройной союз и смерти выше,
в скрижали дней он вписан на века.

О чем сказать?.. Здесь все течет как было.
И неприкаян мой грядущий день.
Беда не в том, что я тебя любила.
Я без тебя — непонятая тень.


* * *
Он живет, потому что она жива,
дышит, чтоб каждый день приносить ей чай.
Не болеет, потому что она больна,
и убивает в сердце своем печаль.

Не идет на работу, не ходит в лес
и с друзьями встречается лишь у дома,
чтоб она не подумала, что исчез,
без него не упала, не впала в кому.

Улыбнется — и в сердце его зима
озаряется ясным, палящим светом.
Для него все планеты — она одна,
он всем в мире готов рассказать об этом.
............................................................................
Жизни срастаются так, что не разомкнуть.
Люди сплетаются так, что порой навеки.
Всё его счастье, всё горе, весь смысл и путь
в самом любимом, в единственном человеке.


* * *
От мамы осталась иконка
(на ней — девяностый псалом)
и неба лазурная кромка,
в которую все мы уйдем.

Остались на память печали,
и лучики детских ночей,
и путь, что так ярок вначале.
Она превратится в ручей,

в деревья, в траву на погосте,
на поле, на грядках — в траву,
в по небу плывущие звезды,
в пространство, в котором живу.

В моей непутевости быта,
сквозь дебри событий и мест,
все брошено, все позабыто —
иконка хранимая есть.

Когда ее мама дарила?
Не помню, но помню слова:
«Храни ее. Чтобы хранила.
Храни, чтобы рядом была».

Что ж, мама, сегодня иначе
я слов твоих чувствую суть.
За нас помолюсь и поплачу.
Что ж, мама, прости!..
В добрый путь!


* * *
Поцеловал в макушку, как ребенка.
Я не ребенок, только ты поверь,
мне хочется, чтоб в теплые пеленки
меня от мира спрятали теперь.

Чтобы игрушки, колыбель
и дома
чтоб было тихо,
чтоб явился дом,
в котором все до черточки знакомо,
но дом не тот
и вечер не о том.

От бед не спрячешь... Все безумно поздно.
Луна над Римом... У подъезда — дверь.
Глядят с небес коралловые звезды.
И полон вечер музыкой потерь.

Рука к руке — мгновение... И все же
так странно, на просторах бытия,
восторженны, наивны, непохожи,
стоим вдвоем под небом ты и я.


* * *
Блуждая по Москве, грущу о Риме,
а в Риме я тоскую по Москве.
Два города, что так необходимы,
что так прекрасны и привычны мне.

Две мировых столицы, две державы,
отдельные от прочих городов,
прошу не счастья и прошу не славы,
а тишины их парков и садов,

дворцов и башен выправки старинной,
изгибов чудных серебристых рек;
люблю гулять среди проспектов длинных,
люблю вздыхать в тени библиотек.

Так сплетены звонки, надежды, встречи
в том городе, где дремлет Пантеон,
с тем городом, где купола, как свечи,
горят над древней пропастью времен.

Москва и Рим — их не объединить,
их склоны, парки, улицы, проспекты.
Моя судьба — натянутая нить,
бурлящие меж ними километры.


* * *
Вернуться в дом, в котором все не так,
где день как ночь, где в перепутьях комнат,
тревожным светом наполняясь, мрак
о чем молчу так беспощадно помнит.

Где об остатках времени часы
не голосят... Но стул и стол и шторы
напоминают прежние мечты,
затихшие навеки разговоры.

Одно трюмо поверх житейских вех
(ему сто лет... оно про все забыло).
Оно всю жизнь мгновения ловило.
И ловит вновь и всё, и вся, и всех.