Об ушедшем и будущем. 2019 год

2 января. Выделю два звонка.

Рассказал позвонившему А.В. Мюрисепу о своем намерении подготовить к изданию специальный выпуск «Вертикали. ХХI век» в память о Юрии Адрианове. Предложил включиться в работу и вроде бы встретил полное взаимопонимание. Благодаря ответственности, последовательности, обязательности Александра Васильевича, несомненно, издание наполнилось бы дополнительными новыми материалами.

И.К. Кузьмичёв, кроме поздравлений, традиционно заговорил о работе над своей книгой (задуманной). Есть по этому поводу некоторые просьбы ко мне. Обещал Ивану Кирилловичу принести свой творческий архив. Он у меня довольно полный, но только с одним условием — работать с ним профессор будет у нас в Союзе писателей. Стол для этого в любой комнате я выделю.

Дочитался в книге Коняева о Николае Рубцове до того, что в груди что-то заледенело, заломило. Как страшна в своей заданной (но кем — судьбой, Богом?) определенности с начала и до конца может быть жизнь. И не изменить ее, не прожить заново. Но ведь очевидно — это служение нужно, необходимо (скажу здесь несколько высокопарно) человечеству. Все это входит в необходимый эквивалент его существования. Но загадка — почему это служение сопряжено с такими физическими и духовными страданиями, муками... Непостижимая тайна.

Ты не знаешь, как ночью
                      по тропам

За спиною, куда
                       ни пойду,

Чей-то злой, настигающий топот

Все мне слышится, точно в бреду...

С таким чувством жил и писал стихи Николай Михайлович Рубцов.

5 января. Прочитал сегодня одно из писем, пришедших ко мне по электронной почте, и вспомнил строчку стихотворения Николая Рубцова про «злой, настигающий топот». Вот вроде человек может быть умным, обремененным знаниями, но нет Бога в душе, убежденный атеист, физик, и такая мерзкая слизь, мелочность, себялюбивая гордыня сочится из нее, что невольно с брезгливостью отшатнешься, увидев и почувствовав все это.

Конечно, к предательствам невозможно привыкнуть (начинаешь вспоминать, сколько всего для человека сделал, а он... ох уж эта наша слабость запоминать свои благодеяния), но с облегчением замечаю за собой в последнее время, что они не задевают так глубоко, как раньше. Словно грязь, которая испачкала рубашку: неприятно, но стряхнул ее и пошел дальше с пониманием, что ничего страшного не произошло.

6 января. Наткнулся в Интернете на документальный фильм «Русский Златоуст» о митрополите Иоанне (Снычёве) и не смог оторваться, пока не досмотрел до конца. Режиссер — Иван Душенов, сценарий — Константина и Елены Душеновых. Вышла картина под эгидой «Общества ревнителей памяти митрополита Иоанна (Снычёва)» в 2017 году. Несколько раз слезы на глаза накатывали — не мог сдержаться. А ведь ничего «душещипательного» в фильме нет. Просто я хорошо помню то невыносимо мерзкое время 90-х годов прошлого века, когда возвысил свой праведный голос митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн.

Как это было спасительно для многих из нас, душеукрепляюще! Может быть, я тогда и осознал, что с Богом все возможно преодолеть. И собственную немощь, и непонимание близких, и предательство друзей. Главное — сам будь уверен в своей правоте, обратясь к Нему через свою совесть. В ошибках и падениях (собственных) кайся с полным пониманием недостойного совершенного по слабости своей. Но в главном продолжай путь, определенный Им, и тогда многие сомнения и страхи оставят, не возьмут верх над твоим сердцем.

Как травили тогда митрополита в «демократических» СМИ, сколько было непонимания среди иерархов РПЦ (известно высказывание нижегородского владыки митрополита Николая (Кутепова), доброго и замечательного, многими заслуженно любимого пастыря, о книгах владыки Иоанна, что их надо все сжечь), да и сейчас сопротивления его памяти предостаточно. Но он продолжал бесстрашно говорить то, что следовало. И в итоге оказался прав. Вечная ему память. Владыко Иоанне, помяни и меня, многогрешного, в молитвах своих пред престолом Божиим.

9 января. Принес папки архива с 1977 по 1991 год. И.К. Кузьмичёв пришел их читать. Усадил профессора за столы в большом зале, и Иван Кириллович более четырех часов непрерывно с ними работал — читал, довольно много чего-то выписывал. Делал я небольшой перерыв на чай. Кузьмичёв опять вспоминал о войне, о своих мытарствах у Саур-Могилы. Видимо, этот эпизод оставил в его памяти самый глубокий след. После чая Иван Кириллович вновь вернулся к архиву, продолжил работу.

Один из авторов принес новые рассказы, хочет издать их отдельной книгой в этом году. Честно говоря, я рад был видеть этого интересного, нестандартно мыслящего, ищущего в литературе свой путь человека. С интересом познакомлюсь с его новыми текстами.

Два приятных сообщения из Москвы — от Середина и Казинцева. Оба обнадеживающие относительно дальнейшей судьбы моего трехтомника «Искры потухающих костров»: «Разворачивая свиток времени», «Мир немыслимых скитаний», «Под далеким небом». Безусловно — опубликовать полностью текст почти в 100 авторских листов никто не в состоянии. Но все-таки хоть что-то может выйти в более широкую читательскую орбиту.

12 января. Я не единожды высказывался в том смысле, что ни одна книга (или стихи, повести, романы) просто так не пишется. К этому человека что-то побуждает свыше, и потому всякий творческий труд достоин уважения, даже если на первый взгляд он кажется бездарным и ненужным. (Именно поэтому я уже издал многие десятки, скажем так, не первоклассных книг. Но теперь они живут, являются свершившимся творческим актом.) А вот что говорит по этому поводу герой рассказа одного из наших авторов: «Альпинисты поднимаются в горы по зову души, и любой из них, даже тот, кто в первом же восхождении, не дотянув далеко-далеко до вершины, сорвался вниз, разбился насмерть или переломался и обездвижен навсегда, — он все равно остается для всех альпинистом. Потому что собрался с духом и попытался. Художник — так же. Пусть ничего и не достиг, он художник, он дерзнул».

13 января. Фестиваль «Рождество на Рождественской» у нас в Союзе писателей. Открывая, рассказал, что такие встречи — естественное продолжение работы тех деятелей искусства (актеров, художников, музыкантов), которых объединил вокруг себя журнал «Вертикаль. ХХI век». Неистощима тяга нашего народа к творческой деятельности (про других, особенно западных, не знаю, но подозреваю, что и там люди мучаются этим же). Кажется, все сделано, чтобы «выбить» из нас желание творить. Нет в этом заинтересованности в первую очередь у современного российского чиновничества. Однако мы с вами пишем стихи и прозу, сами издаем книги, исполняем свои произведения перед слушателями и зрителями, читаем стихи друг другу. Значит, это необходимая жизненная потребность. Потребность, заложенная в нас, в наши души, свыше, заложена Богом. Через творчество человек способен осознать чувство, которое является спасительным для него, — любовь. Еще — это желание диалога и с предками, и с потомками. Творчество — оно пронизывает время, дает невероятную возможность и обернуться в прошлое, и обратиться к будущему. Это особая энергия существования человечества... А за высокими старинными окнами неспешно падали крупные снежные хлопья.

14 января. Михаил Хазин (экономист, публицист, аналитик) в радиопередаче (авторской) студии «Говорит Москва»: «Аксоны, отростки нервов, растут всю жизнь со скоростью 0,2 мм в день. По этой причине если вы на какую-то тему напряженно думаете, то у вас через три–шесть месяцев мозг начинает перестраиваться под решение этой задачи. Ваша эффективность как специалиста начинает расти. А если какой-то темой занимаетесь долго, то вы в ней становитесь специалистом не только с точки зрения знаний, но и ваш мозг становится настроенным на определенную тему». Я о подобном научном факте не знал, но это полностью подтверждает мои собственные наблюдения и ощущения.

15 января. А.Ф. Важнёв приехал в Союз писателей забрать свои картины. От всей выставки остались только три, принадлежащие мне. В душе ощущения: приехали в гости долгожданные друзья, побыли, доставив радость общения, и, шумно попрощавшись, всей компанией отбыли восвояси. А ты вновь один, в опустевшем, поскучневшем доме. Грустно, одиноко... Только ближе к вечеру смог сесть за свою работу: занимался версткой книги «Когда душа плачет». Хорошо двинулся вперед. Но устал до того, что после ужина пошел гулять по улицам. Нужно было прийти в себя, успокоить нервы, избавиться от давящей тяжести в голове.

16 января. Только и успел за весь день, что написать небольшой материал, а далее встречи, разговоры...

Филолог, кандидат наук и неординарный исследователь Евгений Николаевич Позднин принес заявление с просьбой о приеме в члены Союза писателей России. Говорит, что в этом его убеждает Иван Кириллович Кузьмичёв.

— Давно вы его видели?

— Только что в читальном зале областной библиотеки.

— Вот работоспособность! Что он там делает?

— Вас читает.

Заявление у Позднина я принял, предупредив, что дело это довольно долгое.

У отца Евгения Юшкова день рождения. Заехал в Союз писателей со скульптором Сергеем Мольковым и с одним из местных борских авторов, который хочет, чтобы я прочитал его книжку. Он бывший комсомольский и партийный функционер, закончил карьеру первым секретарем Борского горкома КПСС (не велика должность), человек преклонных лет, где-то, как я понял, преподает или преподавал, не в меру говорлив (из той породы людей, которым неинтересно мнение других — лишь бы самому высказаться, и потому они чрезвычайно быстро утомляют окружающих). Батюшка принес кое-что для отмечания его дня рождения, но я воспротивился (слишком рано, хочу успеть поработать), и гости, кажется, немного обиженные моим негостеприимством, уехали.

Но тут зашел А.М. Коломиец, чтобы взять для вычитки верстку книги «Когда душа плачет». И конечно — обсуждение последних международных и внутрироссийских событий. Зреет в стране недовольство президентом, экономическая тяжесть все перекладывается и перекладывается на плечи простых граждан. Тогда как богатые безмерно богатеют, чиновники воруют в немыслимых масштабах. Напомнил Алексею Марковичу о пережитых нами 90-х годах (хотя его лично, вернее всего, те времена не очень коснулись). Не дай бог, чтобы нечто подобное вновь повторилось. Потому поддержка В.В. Путина — это для теперешней России вопрос сохранения, выйти из глубочайшего кризиса.

Ну и последним, предварительно позвонив, заглянул Кузьмичёв. Иван Кириллович достал из кармана аккуратно заполненные его четким почерком листочки, в коих указывалось, какие номера журнала «Вертикаль. ХХI век» у него есть, а каких нет. То же самое и по моим книгам. Часть недостающего я Ивану Кирилловичу сразу восполнил, а для поисков оставшегося попросил время. После ухода Кузьмичёва на обратной стороне одного из листков увидел черновик титульного листа задуманной Иваном Кирилловичем книги. Аккуратно в пространстве листа было распределено: «Кузьмичёв И.К. Сдобняков Валерий Викторович как публицист и художник. Штрихи к портрету писателя. Нижний Новгород. 2019. Профессор не оставляет намерение написать книгу обо мне, но я-то понимаю — это невозможно, время ушло».

22 января. Наконец-то пришли относительные холода — город в морозной дымке. Солнце через нее чуть пробивается светом слабого дорожного фонаря во время тумана — размыто, молочно-неоформлено. К ночи небо очистилось, мороз стал крепче. Малая, высокая луна светла до внутреннего (будто бы) сияния.

Сегодня произошел долгий и содержательный разговор с пришедшим автором журнала о литературе разных времен. Во многом оценки не совпадают: с разных ракурсов взгляды, к иным стремимся обобщениям. Конечно, не разделил мои сомнения о значении и итогах «деревенской» литературы. Он считает, что именно проза этого направления воспитала его и как читателя, и как (если брать в более широком смысле) гражданина. Не хочется повторяться, но все-таки... Я не отрицаю (и сам искренне в этом убежден) высочайший художественный уровень произведений писателей-деревенщиков. Я лишь пытаюсь понять степень влияния этого явления на социально-политическую атмосферу в стране. Имею ли я на это хоть какое-то право? Как гражданин погибшей страны (которую патриотическая литература «почвенников» спасти не смогла) — безусловно.

24 января. Готовил к печати письмо бабушки поэта и писателя Андрея Стариченкова — Антонины Павловны Стариченковой. Читал об апокалипсических днях блокады Ленинграда, и сердце мое ломило, будто оно окаменело и кто-то его внутри меня сжимал до того, чтобы оно, треснув, рассыпалось. Как много изменяется в человеке при столь страшных событиях. Голод рушит все привычное, устоявшиеся принципы общения. И кто-то звереет, а кто-то жертвует, кто-то борется за свою жизнь, а кто-то умирает оттого, что завершилась жизнь любимого человека. Обнажено все в подобной жизни, все выходит наружу. Смерть рядом даже не ежедневно, а ежечасно. Натурализм и мистика свершающегося — все смешивается в невыносимое страдание.

«Мы ночевали на одном диване, прижавшись друг к другу. Нюра с малышом, Дуся и я с ребятами. Дверь нашей комнаты была напротив входной двери, разделял их только узенький коридорчик. Вдруг послышалось мне, что зашел кто-то в комнату к нам, таким холодом с улицы потянуло. Повернула голову и вижу: посреди комнаты стоит скелет, с косой, в черном одеянии. Я закричала, разбудила всех, стала рассказывать. Меня успокаивали, но уже никто из женщин заснуть не мог... Дуся сходила после на Неву за водой. Мы с Нюрой разломали стул, затопили печь, стали разогревать воду. Когда поднесли дяде Яше его порцию — не берет... Женщины подошли, а он уже застывший лежит... Нюра взяла своего младенца и вдруг как закричит: “Володя тоже умер!” <...> В этот же день умерла соседка, работавшая раньше в консерватории, и еще двое других соседей».

Невероятно, но немыслимые страдания (физические, нравственные, духовные) мы своим врагам очень быстро и незлопамятно простили — не мстя, не унижая и не разоряя их. А в 90-е годы еще и чуть ли не стали перед ними каяться за свою Победу во Второй мировой войне. К чему привело нас наше великодушие — теперь можем оценить в полной мере.

26–30 января. Москва. Столицу заваливает снегом. В поезде, после Владимира, отвлекшись от книги новелл Стефана Цвейга, посмотрел в окно и поразился, как изменилось небо — стало иссиня-плотным, тяжелым. На его фоне белые крыши домов, белые поля, белые ветви деревьев так контрастны, выпуклы, как на хорошем живописном пейзаже. А потом запуржило, затянуло пространство белой несущейся пеленой. И вот в Москве дворники борются со снегом, очищая тротуары, а их вновь заваливает и заваливает. Как передали в новостях — это самый сильный снегопад за 70 лет.

Художник Алексей Фёдоров позвал в Спасо-Андроников монастырь. Договорился о встрече с о. Вячеславом Савиных. Я-то думал, что мы едем смотреть экспозицию Музея имени Андрея Рублёва, а оказалось, что все совсем не так. Древних икон не увидели, но с настоятелем собора Спаса Нерукотворного Образа познакомились. Мы и к окончанию службы успели. Я к кресту приложился. Стены старинного храма аскетически серы, не расписаны. Но хор звучит в них сказочно-возвышенно. По холоду, дожидаясь отца Вячеслава, не раз обошли территорию монастыря. Замерз, но тут Алексей вышел из собора со священником и стал с ним осторожно спускаться по ступеням высокого каменного крыльца. Тут мы и познакомились. Разговаривали (и отогревались) в маленькой тесной келье. Настоятель доброжелателен, прост в общении. Невысокого роста, худ, душевным расположением напоминает отца Евгения Юшкова. Дарю свою книгу «Сроки». Отец Вячеслав отдал мне несколько номеров журнала «Хоругвь», книгу инокини Христины (Буткевич) «Бог поругаем не бывает». («Это как детектив в документах о нашей борьбе за собор») и «Олег Буткевич. Страницы из жизни и творчества» («Мы уговорили ее написать — замечательный, талантливый был человек»). После трапезы распрощались.

6 февраля. В продолжение записи от 24 января без всяких дополнительных собственных рассуждений приведу цитату из письма от 23 июля 1942 года секретаря нацистской партии Мартина Бормана Розенбергу, в котором излагались взгляды Гитлера по отношению к населению СССР (до Урала), и в первую очередь к русским: «Славяне призваны работать на нас. Когда же мы перестанем в них нуждаться, они могут преспокойно умирать. Поэтому обязательные прививки и немецкая система здравоохранения для них излишни. Размножение славян нежелательно. Они могут пользоваться противозачаточными средствами или делать аборты чем больше, тем лучше. Образование опасно... Мы господа. Мы превыше всего».

10 февраля. Сокольское. Встреча с читателями в уютном зале (современном, амфитеатром расположены удобные кресла) физкультурно-оздоровительного комплекса «Сокол». До начала выступления многое обошел. Замечательное сооружение огромных размеров, но... В двух бассейнах плавает одна пара, на стандартной ледовой арене — никого, в большущем зале настольного тенниса — пусто, в тренажерном зале с современным оборудованием ни души. А ведь сегодня воскресенье, свободный от работы день.

На нашу встречу зрителей набилось битком. Были заняты не только все места, но и площадка на самом верху. Я, ведя вечер, в один из подходов к микрофону обратил внимание, что на встречу в подавляющем большинстве пришли женщины. И так происходит почти всегда. Почему? Да потому что, на мой взгляд, женская душа наиболее восприимчива к слову, отзывчива на него. Женщина, как и литература, дает миру новую жизнь. Проще говоря — происходит чудо.

13 февраля. Провел вечер в гостях у художника А.Ф. Важнёва. В последнее время не единожды задумывался: почему недоброжелательные выпады глубоко в мою душу не входят? И вот, как кажется, нашел объяснение в словах Иоанна Лествичника, в его книге «Лествица, или Скрижали духовные»: «Усердно пей поругание, как воду жизни, от всякого человека, желающего напоить тебя сим врачевством... ибо тогда глубокая чистота воссияет в душе твоей и свет Божий не оскудеет в сердце твоем» (Слово 4, 85). Написано в четвертом веке. Но что изменилось с тех пор в жизни человечества?

22 февраля. Все-таки заболел, не избежал простуды. Три дня промучился с температурой, кашлем, головной болью и прочими «удовольствиями» от подобного состояния. Все дела вынужденно бросил, хотя из типографии готовы были привезти тиражи моей книги; И.К. Кузьмичёв, не дозвонившись мне на работу, набрал домашний телефон: «Нет ли у вас чего-нибудь новенького для меня? Я уже без вас не могу». Пообещал Ивану Кирилловичу передать свою книгу «Записки истерзанного времени». Вот только немного очухаюсь от простуды.

Ночью шел снег. Продолжается днем. Деревья напоминают сугробы — так много на ветках белого холодного пуха. Смотрю из окна на вершины дальних берез, на которых, на самом-самом верху, сидят черные вороны. Поднявшийся ветер пуржит, раскачивает их, но и птицы, и снег держатся на ветках. И невольно кажется, что во всех этих контрастах заключены глубокие смыслы.

Чтобы не корить себя за бездарно потерянное в болезни время, отредактировал взятые с собой тексты о. Евгения Юшкова и прочитал книгу В.К. Арсеньева «Дерсу Узала». Какой замечательный фильм по ней снял Акира Куросава. А ведь ее текст — это только некий конспект, который нужно было насытить живыми образами. Думаю, японскому кинорежиссеру это больше удалось, чем русскому путешественнику и писателю. Но ведь вот здесь и кроется загадка искусства, потому что без первого не было бы явлено людям и второго.

24 февраля. Хорошо, что дни болезни не потратил зря. Перечитываю, перелистываю интереснейшую книгу Н.Н. Третьякова «Образ в искусстве. Основы композиции» и замечаю ранее отмеченные в ней карандашом такие размышления Николая Николаевича: «Мы живем в эпоху, когда время бежит быстрее, как бы сокращаясь. Мелькают дни и годы, и понятие вечности уходит из нашей жизни. Восприятие времени претерпевает сущностные изменения. Здесь немалую роль играет и современная информация, и новые средства передвижения, появившиеся в ХХ веке, и та психологическая суетливая торопливость, с которой мы живем, забывая о том, что время может быть и другим... Появились факты, подтверждающие сокращение времени. Известно, что масло в лампадах, зажженных над Гробом Господним в Иерусалиме, стало выгорать медленнее, чем это происходило раньше, поскольку иначе движется самое время. Мы его не можем измерить, и оно не поддается рациональному анализу, но тем не менее факт ускорения налицо».

В связи с этим вспомнился недавний случай, свидетелем которого мне невольно пришлось быть во время посещения в Москве Спасо-Андроникова монастыря. За трапезой о. Вячеслав Савиных только обмолвился, что время сейчас ускорилось не в переносном, а в прямом, физическом смысле, как его перебили одновременно два члена прихода с возражениями и буквально подняли старого священника на смех. Тот смиренно умолк. Мол, вероятно, что и ошибаюсь, как знать. Я тогда на это обратил внимание лишь потому, что не так давно смотрел документальный фильм, в котором видные ученые объясняли само понятие — время. Оказывается, это не совсем то, что мы считаем в повседневном, бытовом плане. Это сложное физическое, научное явление. Но для малообразованных (потому и абсолютно уверенных в своей правоте) обывателей все предельно ясно и понятно. Они готовы давать свои оценки хоть физике, хоть искусству, хоть политике, хоть философии или управлению государством. Я к такому их поведению, лишенному всяких сомнений, привык. Хотя нет-нет, да срываюсь в объяснения, даже спор (совершенно бесполезный). Но в случае с о. Вячеславом меня тронуло это непоказное, естественное, мудрое смирение. Смирение не ума, не сердца — души. Там за общим обеденным столом я осознал, что совершенно не способен поступить так же — даже если очень захочу, постараюсь. Для такого кажущегося совершенно простым поступка нужен иной опыт, иное ощущение мира вокруг себя, иное отношение к людям.

2 марта. Горбатовка. Художник Фёдоров пишет мемуары и потому, находясь на «волне прошлого», в разговоре часто обращается к воспоминаниям. Коснулись темы умаления доброты в нашей жизни. Мне вспомнился случай, который произошел очень давно, но, как оказалось, на протяжении десятилетий сохранялся в моей памяти. Было мне тогда чуть более двадцати лет. Я только что отслужил два года в армии. Но жизненного опыта было конечно же совсем мало. Потому сюжеты для своих рассказов пытался «выловить» из окружающей жизни. В то время настала пора свадеб — мои приятели, да и просто знакомые, начали жениться. Однажды разговорился с рядом сидящим мужчиной о прошлой жизни у нас на Стрелке. Вспомнил деревянные железнодорожные мосты, что соединяли берега двух бывших ярмарочных каналов. Как оказалось, их строил мой собеседник. Он работал на них плотником. Уж не помню, что и как я ему говорил (что-то доброе о сделанном им, о не напрасно прожитой им жизни), но мужик вдруг расплакался. Это меня потрясло — он был почти трезв. Молодость довольно скупа на эмоции, черства сердцем, эгоистична, а тут... Супруга моего собеседника стала его успокаивать, как-то шутить, но он мало обращал на нее внимания, а мне промолвил: «Таких слов за всю жизнь мне никто не говорил».

Я ушел от застолья, по заросшему лесом откосу прогулялся в сторону Волги, а в голове уже что-то «заработало». Мне захотелось рассказать о жизни этого человека. Так первоначально зародился замысел повести «Мост», в процессе работы над которой первоначальная довольно поверхностная тема трансформировалась в нечто совсем иное. Не один раз повесть мною переписывалась. Но все-таки тот первоначальный заряд, что получил я в случайном разговоре, в ней остался... Мало добра в нашей жизни и отзывчивости, мало жертвенности и сострадательности. Преобладают эгоизм и трусость. Прожив теперь уже более шестидесяти лет, я знаю, о чем говорю.

15 марта. Сегодня исполнилось 95 лет писателю Юрию Васильевичу Бондареву — фронтовику-сталинградцу, классику русской литературы. И если о 85-летии М.Жванецкого трубили все центральные каналы, показали его творческий вечер, то тут традиционный молчок. Ни торжеств, ни высших государственных наград, ни слов благодарности...

18 марта. С запозданием (впрочем, так ли уж это важно) отослал письмо с поздравлением Ю.В. Бондареву. Теплые у меня остались впечатления от наших прежних встреч, разговоров.

В честь юбилея по телеканалам «Культура» и «Первый» показали фильмы по романам писателя — «Горячий снег» и «Тишина». Ни один из них, на мой взгляд, в художественной изобразительности не достигает той вершины правдивости, которой достигает Бондарев в своих книгах, в которых все точно, логично — от внешних событий до глубоких душевных переживаний героев, от запахов до цвета, от действия до противодействия. При чтении произведений Юрия Васильевича испытываешь полное погружение в иную жизнь, в иную атмосферу. Отсюда и фундаментальность нравственных постулатов, которые невольно (следуя логике правды) утверждал Бондарев своей прозой. Именно это последнее и отвергалось обществом «десятилетий перемен» в России. Их боялись, от них прятались. С этими вечными нравственными критериями, казалось, невозможно было жить. Но и удалить их из души человека тоже оказалось невозможно. И эти противоречия многих ставили в тупик. Потому Бондарев и оказался не ко двору. Потому им хотелось забыть о существовании такого писателя. Но его величество книга не позволила этого добиться. Я послал Юрию Васильевичу такое письмо, написанное от руки:

Дорогой Юрий Васильевич!

Поздравляя Вас с замечательным днем рождения, я искренне и с восхищением хочу сказать — какое счастье, что Вы есть в русской литературе, как это бесценно, важно и для ее прошлого, и для ее будущего. Перечитывая произведения из Вашего собрания сочинений, я невольно восхищался Вашим могучим талантом художника, Вашим гражданским подвигом — какие правдивые образы населяют эти романы, повести, рассказы, по которым будущие поколения русских людей будут понимать, постигать историю своей страны. И как бы эту историю ни извращали, герои Ваших произведений во все времена всё будут расставлять по своим местам. Потому что они вышли из-под пера мудрого писателя, светлой души человека.

22 марта. Последний лидер еще с советских времен в постсоветской республике — президент Казахстана Нурсултан Абишевич Назарбаев передал пост главы государства преемнику, оставшись при этом лидером правящей партии, «Лидером нации», главой Совета безопасности страны. Старшая его дочь заняла пост председателя Парламента. Новый президент Токаев предложил переименовать столицу Казахстана Целиноград-Астана в Нур-Султан. Поставить в городе памятник Назарбаеву. В каждом городе республики главные улицы назвать его именем. Восток, Восток... Пройдет время, памятники снесут, всё вновь переименуют, да и будет ли существовать такое государство — кто знает!

9 апреля. Прямой эфир на «Радио России: Нижний Новгород». Название программы «Будьте добры». О чем только люди не готовы говорить, по какому только поводу у них не возникает желания «порассуждать». На этот раз тема звучала примерно так: «Как обращаться друг к другу». Вот даже по такому вопросу мы не можем в обществе определиться. Потому что как такового единого общества в России нет. За прошедшие сто лет оно разбито в куски, вдребезги по идеологическим, социальным, политическим, экономическим взглядам и направлениям. И потому единственное, что его сможет вновь укрепить, это большая беда (глобальный катаклизм, война, противостояние агрессору), да и то на непродолжительное время, за которое и нужно будет определиться с тем главным, цементирующим, что соберет народ на века. А нет, так он и после пережитой беды «расползется» по своим углам, из которых (то злобно, то злорадно) будет поглядывать друг на друга. И уж как тогда станет называть ближнего своего — бог весть.

Приехал за № 60 журнала «Вертикаль. ХХI век» о. Евгений Юшков. Добр, душой светел. Благословил, троекратно расцеловались и уселись пить чай. Вот тебе и все муки — как друг к другу обращаться. Если душа к душе тянется, то ни о каких формальностях не вспоминаешь.

11 апреля. Давно обратил внимание на такую закономерность: вдруг неожиданно для себя вспомнишь о каком-нибудь человеке (с кем давно не виделся, да и встречался не так уж часто), а он тут как тут — или встречается на улице, или к тебе приходит. А еще держишь в памяти — надо такому-то позвонить, даже и номер его телефона уже собираешься набрать, а он сам тебе звонит. Второй раз подряд так случается со звонком И.К. Кузьмичёва. Хотел сообщить, что мой материал о нем опубликован в «Общеписательской литературной газете» (сегодня получил бандероль на почте), а Иван Кириллович сам звонит. На этот раз расспрашивает о моей сестре. Вычитал об этом в каких-то моих заметках и счел, что тут нужно разобраться. Договорились, завтра встретимся.

Набирал очередные заметки из цикла «Молчание» о. Евгения Юшкова для № 61 журнала «Вертикаль. ХХI век» и много вспоминал о своей Татьяне, как по молодой отцовской горячности был несправедлив, даже груб с ней. Горько от этих воспоминаний, аж внутри что-то горит, жжет. А вечером по скайпу вдруг звонит Таня (до этого долго молчала, за что-то обидевшись на Ирину, — мой характер). Так все невидимо соединено в нашей жизни. Это ли не доказательство, что нет ничего случайного в ней, а все происходит в глубочайшей логике движения наших душ?

16 апреля. Новая тема для стенаний «всего цивилизованного мира» — в Париже пожар в соборе Нотр-Дам. Огнем уничтожены шпиль, крыша, что-то внутри здания. Со всего мира шлют президенту Макрону соболезнования, в том числе и наш Путин, который предложил лучших реставраторов России прислать в столицу Франции. Кажется, только что были уничтожены и разграблены великие достояния мировой культуры в Ираке и Сирии. Эти потери «цивилизованный мир» практически не заметил. Почти стерта с лица земли древняя Пальмира. Взять Россию, у которой своя история отношений с «цивилизованной Европой». Сколько всего восстанавливать нам пришлось после нашествия войск из нее. Не знаю, когда-нибудь поляки, французы, немцы, итальянцы, румыны и т.д. каялись в содеянном? Конечно, историческое здание собора жалко. Но нельзя все происходящее в Европе воспринимать в гипертрофированном виде. Важно на этом примере понять, что и у других народов, чьи страны та же Франция так легко посылает своих летчиков бомбить (Ливия, Сирия), есть свои исторические ценности, реликвии, от потерь которых им так же больно, а мировая цивилизация беднеет.

Но в этом событии невозможно не увидеть и мистическую подоплеку происшедшего. Европа во многом отказалась от христианских ценностей (не хочу их перечислять), начала отказываться даже от названия праздника Рождества Христова. В связи с этим гибель собора, первоначально построенного еще в ХII веке, кажется вполне закономерной.

А вот интересно, если в России вдруг (не дай бог) нечто подобное случится с таким же собором XII века (а они у нас есть), поднимется ли подобная волна переживаний и мирового отчаяния? Вопрос риторический, на который у всех у нас есть готовый ответ.

27 апреля. Снова на заседании Издательского совета области, которое прошло вчера, говорил о выделении специальной квоты для печатания художественной литературы местных авторов (в том числе и молодых). Началось все с того, что в ответ на риторический вопрос, почему не представлены на рассмотрение книги молодых, мне пришлось напомнить, что за прошедшие годы ни одна заявка в этой номинации не была удовлетворена, потому издательства не хотят тратить деньги на верстку заранее непроходимого проекта. Говорил спокойно, но это почему-то вызывало обиду или раздражение председательствующего начальника управления. Для меня загадка — почему именно мои высказывания или замечания вызывают такую реакцию, в то время как выступления других членов совета выслушиваются или благосклонно, или терпеливо.

В Пасхальную ночь читал заметки в книге «О предконечных временах» иеросхимонаха Моисея (Боголюбова). Удивительно просто и доступно о самых важных вопросах веры. Слог легкий — как воздухом дышишь. А ведь автор был до пострига доктором технических наук (Валентин Евгеньевич Боголюбов), занимался «электрификацией и автоматизацией промышленности и транспорта». Дьяконом в 62 года пришел в Троице-Сергиеву лавру, где в 1982 году пострижен в монахи с именем Филадельф. До конца своих дней (09.12.1992) прожил в монастыре, каждый день читая акафист Богородице.

«Вел жизнь отшельника, молитвенника, делился своими мыслями мало с кем...» Вначале, рассказывают, он был очень общителен. Выступал с лекциями о Флоренском. Читал лекции в духовной академии. Но нужно было выбрать свой путь: или лекции, преподавание, поездки, встречи, или жизнь молитвенника. Он выбрал второе... Отец Моисей из старинного священнического рода» (архимандрит Павел, благочинный Свято-Троице Сергиевой лавры).

Строгая последовательность в написанных текстах, ясная для понимания аналитичность (записки «Евангельское описание Воскресения Христова») выдают в авторе ум незаурядного ученого. «Лучше предупреждать возникновение ложных мнений, чем констатировать их наличие и выкорчевывать их». Это из статьи «Божественный проповедник покаяния Предтеча и Креститель Господень». Как экономно, точно сформулирована глубокая мысль!

Выпишу и две цитаты из заметки «О некоторых особенностях монархической государственности», ярко объясняющие причины крепости (государственной) многонационального Отечества, которым всегда была Россия: «К началу княжения Ивана III в 1464 году охватывала территорию в 550 000 кв. км, в год его смерти — 1505 году — имела 2 225 000; в 1584-м (год смерти Грозного) — 4 200 000; к концу царствования Феодора — 7 100 000; в 1613-м (воцарение Михаила) — 8 500 000; в 1645 году — 12 300 000; до Петра — 15 500 000; к 1796-му (год смерти Екатерины II) — 19 300 000 и к концу царствования Николая II — 21 800 000 кв. км» (Солоневич И.Л. Народная монархия. Буэнос-Айрес: Наша страна, 1973. С. 153); «На территории Российской империи был оставлен в действии и кодекс Наполеона (в Царстве Польском), и Литовский статут (в Полтавской и Черниговской губерниях), и Магдебургское право (в Прибалтийском крае), и общинное право у крестьян, и всевозможные местные законы и обычаи в Средней Азии, на Кавказе и Сибири».

Помню, с каким удивлением о существовании этих правовых различий я узнал от своих приятелей, служа в 1975–1977 годах в Советской армии. Все это многообразие и различие мне, русскому пареньку, воспитанному в духе интернационализма, было совершенно неведомо. Думалось, что все народы в огромной стране живут одинаково.

Ну и еще один факт, до сего дня для меня неизвестный: «В 1923 году Благодатный огонь не сошел на Гроб Господень, когда об этом молился Патриарх Иерусалимский Константин IV. В тот период русский Патриарх — Тихон — был отстранен от дел. Правящие русские церковные деятели (обновленцы) сумели увлечь своими идеями Константина IV. Это имело для сего Патриарха печальные последствия. Когда Благодатный огонь по его молитвам не сошел, фанатичные арабы умертвили Патриарха» (в книге «О предконечных временах», с. 193).

28 апреля. Еще один великий представитель советской эпохи ушел из этого мира. Не стало Генриха Васильевича Новожилова — авиастроителя от Бога, дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, академика и прочее, прочее, прочее. Генеральный конструктор ОКБ имени С.В. Ильюшина, создатель проектов самолетов семейства тяжелых Илов-76, -96, -114. Ему было 93 года. Одно время мы довольно часто встречались с Генрихом Васильевичем на заседании Московского интеллектуального клуба. Был конструктор довольно прост в общении, не чувствовалось в нем никакого величия: среднего роста, аскетически худ — одним словом, на вид стандартный русский пенсионер. Вот и о его кончине сообщили мельком, буднично, как о незначительной новости на фоне грандиозного недельного празднования юбилея главы отечественной попсы. Эфиры всех каналов были посвящены именно этому. Все в нашей жизни имеет свой срок — и испытания, и слава, и смерть.

5 мая. Вчера, сегодня хожу по церквям, поминаю (ставлю свечи): отца, матушку, маму Ирины Александру, Володю Цветкова, своих предков. Был в Староярмарочном соборе, соборе Александра Невского, соборе Казанской иконы Божией Матери в Гордеевке, на улице Рождественской — в церквях собора Пресвятой Богородицы (Рождественской), Казанской Божией Матери, Рождества Иоанна Предтечи. И за мной на канунах, воткнутыми в чистый, рассыпчатый, коричневый речной песок, оставались трепещущие живыми огоньками рядки зажженных восковых свечей в память о дорогих моему сердцу людях. Понимаю (в свои шестьдесят два года), что моей жизни не существовало бы без них всех. Ведь жизнь — это не дни, месяцы и годы. Это то, чем дни, месяцы и годы наполнены. Мое прошлое наполнено их словами, поступками, переживаниями, разным отношением к моей судьбе.

7 мая. Читал рассказ Владимира Крупина «Исцеление» в «Нашем современнике» (2019. № 1), написанный, как всегда у Владимира Николаевича, и с добрым юмором, и с истовой верой, с радостно-горькими воспоминаниями об ушедших друзьях, и сам невольно начал вспоминать наши встречи с писателем в Пятигорске. Хорошо, с душевным расположением друг к другу нам тогда говорилось. Во всяком случае, так мне запомнилось. Более всего в рассказе Крупин вспоминает Валентина Григорьевича Распутина и Василия Ивановича Белова. Много бытовых деталей, но они все вырисовывают характеры выдающихся русских писателей. А один поступок Распутина и вовсе меня заставил серьезно задуматься. Ближе к завершению своего земного срока Валентин Григорьевич пришел в отдел рукописей Российской государственной библиотеки, где он был довольно частым гостем, и предложил им забрать его многочисленные литературные награды (медали, знаки всевозможных премий). Там отказались — не посмели, или это не позволял какой-то должностной регламент, и тогда Распутин вышел и выбросил этот мешочек с наградами в деревянный мусорный ящик. Как бы освободился от всякого земного бремени.

После прочтения попытался дозвониться до Крупина, похристосоваться, но ни один из его телефонов не ответил. Похоже, что номера заменены, мои записи устарели. Предлагал мне Владимир Николаевич при расставании в аэропорту Внуково записать его телефоны, да я поспешил на автобус, понадеялся на то, что у меня все есть. А вот оказалось, что нет.

Уже вечером позвонил И.К. Кузьмичёв. Завтра уезжает в деревню, но в городе появляться будет, так что надолго не прощается. Прочитал первый том «Искр...» и дал самую высокую оценку. Все мои сомнения опроверг. На мои сетования ответил: «Пишите, пока пишется, а то может надоесть... Если сочтете возможным еще что-то мне дать свое прочитать — буду очень рад». Поблагодарил Ивана Кирилловича, его мнение помогло избавиться (наверно) от сомнения — стоило ли мне столько времени потратить на подготовку рукописи книги к изданию. В завершение разговора поздравил Кузьмичёва с Днем Победы — как истинного воина и победителя.

— Ох, дорого она нам досталась, — сокрушенно только и ответил Иван Кириллович.

Много раз замечал, что только те, кто прошел все мытарства войны (солдатом — через окопную грязь, боль, раны, множество раз видя смерть, сам оказывался на волосок от нее), знает истинную ей цену. Потому никогда о войне и не говорит бравурно, победоносно, а лишь с сердечным сокрушением, как о будничном ужасе.

10 мая. В который раз осознаю, что даже серьезные, пишущие люди не понимают всей взаимосвязи, что происходит в нашей истории вообще и с каждой отдельно взятой личностью в частности. Ничто не возникает из ничего, все поступки, политические действия ведут к какому-то определенному результату. Закрытие храмов и аресты священников — все это лишь итог, результат, к которому шло «образованное общество в России» на протяжении многих десятилетий (особенно в ХIХ и в начале ХХ века). Если мы считаем, что всем правит Промысел, то должны согласиться, что и испытания Русской Церкви даны были неспроста. В таком случае не являлся ли период «советской власти» для России очистительным, вразумляющим бичом? И не будь этого «бича», к чему бы могло прийти одемокрачивание на европейский лад российского класса законодателей политической моды? Возможно, чтобы Россия осталась в мире «удерживающим началом», и были даны русскому народу такие немыслимые испытания (вспомним здесь и войны, когда пришлось бороться в одиночку со всем «цивилизованным миром»), которые только он и мог вынести, духовно очистившись. Мы представить не можем, каким будет значение России в грядущие времена. Об этом всяких предсказаний дано немало. Впрочем, как и в прошлом предупреждений о грядущем нашем цареотступничестве и о той цене, что придется за это заплатить. Как, например, в стихотворении М.Ю. Лермонтова «Предсказание»:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь — и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож;

И горе для тебя! — твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

Это написано, когда автору было всего 16 лет!!! И все случилось по им предсказанному. Беда в том, что, когда «либеральные батюшки» радовались, «маститые отцы» отмалчивались, «мелкая духовная челядь» митинговала, а церковные власти «мялись», никто из них не подумал о грядущем «мощном человеке» с «булатным ножом», который придет после «низверженного закона».

14 мая. В Доме актера, в фойе на втором этаже, теплая, камерная встреча по поводу выхода книги Натальи Адриановой «Жизнь моя, легкокрылая!». Публики немного, за большим окном жаркий солнечный день. Дверь на балкон открыта. Там теневая сторона улицы Пискунова. Дверной проём занавешен легкой занавеской, которую слегка тревожит сквозняк. Открывая презентацию, говорю о своих впечатлениях от прочтения еще рукописи книги. Делать мне это легко, потому что в тексте много доброго, светлого, ностальгического по ушедшему времени. Больше бы писать таких мемуаров, да ведь не у всякого достанет умения, трудолюбия, а главное — таланта. Все мы вольно или невольно вспоминаем свое прошлое. Чего-то стыдимся и стараемся эти воспоминания побыстрее прогнать от себя, отчего-то необъяснимо сладостно замрет сердце в груди. Но одно дело — все это чувствовать и совершенно другое — перенести пережитое на бумагу.

Мое детство прошло в жутком захолустье (хотя располагалось оно сразу за Окой — только мост переехать), среди бараков старой Нижегородской ярмарки, Стрелки, Сибирских пристаней, Московского вокзала, набережной имени Марата. Это даже не рабочие поселки, выстроенные для своих тружеников крупными предприятиями, где вырабатывались новые традиции взаимного общения технической интеллигенции и специалистов: токарей, фрезеровщиков, слесарей, сборщиков... Места моего детства — это плавильный котел всего того, что «случайно» выбросило течение жизни на свои берега. И потому здесь в человеческих отношениях было много низкого, грязного, недостойного. Много грубости и жестокости. Оттого мы, дети, слишком быстро взрослели.

Мои сверстники, в отличие от нас, живших в пятиэтажных домах из «красного кирпича», обитали в жутких условиях, которые трудно назвать человеческими. Оттого учились из рук вон плохо, по нескольку лет сидели в одном классе, а затем, едва окончив начальную школу, отправлялись в ПТУ (профессионально-техническое училище), где должны были овладеть навыками плотников, штукатуров, каменщиков. Но и это не всем удавалось, потому что большинство из них уже имели условные судимости, а за два года в ПТУ успевали еще совершить что-либо уголовное и отправлялись в заключение уже на длительные сроки. И так в течение нескольких поколений в одной семье. Улица, в пределах которой все мы росли, прививала жесткие нравы существования, выживания. Уж не говоря об интеллектуальном уровне окружающих нас взрослых. Редко кто без потерь вырывался из этой среды. Меня судьба миловала, думаю, потому, что с малолетства был волчонком-одиночкой, не любил стаи. Осваивал окружающий мир сам: Канавинский рынок, пляж на острове Гребнёвские Пески, берег Волги у старых складских лабазов за железнодорожным полотном, луга за озером Цыганка, территорию асфальтного завода возле Мещерского озера... Да мало ли мест обитания моего детства, которые в самом маленьком возрасте я самостоятельно исследовал, обживал, впитывал в свою память.

27 мая. Пришел Валентин Васильевич Ивенин, доктор сельскохозяйственных наук, профессор, пишет стихи, но по своей психологии, мироощущению настоящий крестьянин: врос в деревню, работал на земле много и долго. Я знал, что он ведет большое свое хозяйство, имея много земли. Трудностей в этом деле с лихвой. Спросил, держится ли.

— Нет, в этом году бросил. Некому работать в поле на технике. Мы думали, что в селе к нам побегут труженики, а не тут-то было. Побросали землю. Раньше за каждую межу на усадах ругались. Сейчас все заросло по самые дома. Никому земля не нужна... Да и со сбытом выращенной продукции большие трудности, я уж вам об этом рассказывал.

Последние, самые настойчивые и преданные крестьянскому труду люди сдаются, оставляют землю. Ой, не к добру это, не к добру.

Я искренне расстроился, что вот теперь и поля Ивенина зарастут березняком да полынью. И с чем мы тогда останемся, случись, не дай бог, какая беда? Вот Росстат привел данные, по которым 48,2% российских семей денег хватает только на еду и одежду, а товары длительного пользования они приобрести не могут. В исследовании участвовало 48 тысяч домохозяйств.

31 мая. Уморительный разговор с кандидатом юридических наук и литератором Анатолием Пафнутьевым по телефону: «В академии госслужбы говорят: “Не трогайте этого реликтового преподавателя. Он единственный, кто остался у нас со времен советского строя. Пусть берет такую нагрузку, какая ему по силам...” Ты обо мне напишешь, как про Адрианова? Понятно, когда я умру. Учти, митинг на моих похоронах вести тебе. Я дочь уже предупредил, у нее есть твой телефон».

И все это в речи Анатолия Ивановича перемешивалось со смехом. А вообще, к таким мыслям его привело последнее пребывание в больнице. Тяжело он оттуда выкарабкался. Оттого и «веселый оптимизм» в ожидании недалекого будущего.

4 июня. Редактировал свои воспоминания о Юрии Адрианове, больше представил его поэзию, удалил все, что связано с нижегородской писательской жизнью, и как же свободно задышал текст, как он ожил, посветлел. Точно все это почувствовал Казинцев, когда посоветовал избавить читателей «Нашего современника» от этих дрязг. В итоге получается совсем другой очерк — о судьбе поэта, русской страдающей душе. Теперь и последнее стихотворение Адрианова воспринимается иначе... Есть в нашей жизни что-то, которое предупреждает о грядущем уходе. Тут можно привести много фактов. Это предупреждение не обязательно конкретное или через какие-то видимые знамения. Оно может быть скрытым, подспудным, в появившихся вроде бы ниоткуда случайных строках. Так, насколько мне известно, произошло и с этим стихотворением. Но... сбылось.

5 июня. Вечер. Иду по старым нижегородским улицам: Ильинской (в советское время Краснофлотской), Обозной, рядом Большая и Малая Ямские (не переименовывались). Деревянные двухэтажные дома мещан. Есть побогаче — это купеческие. Около них, за когда-то тяжелыми, а теперь почти развалившимися воротами, трухлявыми, кое-как скрепленными сколоченными почерневшими, отслужившими свой срок досками, запущенные дворики, заросшие травой. Немного дальше остатки выродившегося, погибающего сада. Из двориков веет лесной сыростью (солнце зашло, сумерки принесли вечернюю прохладу). И так это странно ощущать, проходя совсем рядом по еще не успевшему остыть после дневного зноя асфальту. Не затхлостью, не покинутостью, не заброшенным жильем, а именно лесом, землей, влагой успевшей покрыться росой сочной травы.

Кривые, уходящие в глубь этих жилых островков переулки, уводящие то ли в какое-то Берендеево царство, то ли в девятнадцатый век купеческо-мещанского Нижнего Новгорода. Удивительный, во многом не познанный сегодняшним населением города мир. Последние островки прошлой жизни. И отчего-то соприкосновение с ними так волнует, будто неожиданно пробуждает в памяти что-то далекое-далекое, безвозвратно потерянное...

9 июня. Писал выступление для поездки в Орел. Вернее, ходил по кабинету и диктовал, а Татьяна Антипова набирала его на компьютере. Периодически что-то пытался сказать мне о верстке своей книги художник Алексей Фёдоров, но я его останавливал взмахом руки (чтобы не потерять собственной мысли), и Алексей Степанович терпеливо умолкал. Так удалось составить основной каркас статьи по заявленной теме: «Экология природы, экология духа — неразрывные понятия в русской культуре». Не пытался оригинальничать, собрался ясно донести, что самое великое благо для человека — это его возможность соприкасаться с тем, что изначально и бескорыстно, без всяких условий было даровано человеку свыше. И тут невольно вышел на тему, что современный мир естественное все больше и больше заменяет искусственным, вплоть до электронного интеллекта, тем самым попадая в некую зависимость от него, а все чаще и более даже в самую прямую. Конечно, вспомнил высказывания философа, профессора В.А. Кутырёва. Его предупреждения о грозящих человечеству в связи с этим бедах. Недавно, буквально на днях, на каком-то большом форуме выступил на эту тему, только в ином ключе, с иными оценками президент России В.В. Путин. Главная его мысль: лидер в сфере искусственного интеллекта станет властелином мира. «Искусственный интеллект — это будущее не только России, это будущее всего человечества. Здесь колоссальные возможности и трудно прогнозируемые сегодня угрозы. Тот, кто станет лидером в этой сфере, будет властелином мира. И очень бы не хотелось, чтобы эта монополия была сосредоточена в чьих-то конкретных руках, поэтому мы, если мы будем лидерами в этой сфере, так же будем делиться этими технологиями со всем миром, как мы сегодня делимся атомными технологиями, ядерными технологиями...»

Именно тут возникают серьезнейшие противоречия между личностью и государством. Для конкретного индивидуума это гибельно, грядущие условия ведут его в так называемый электронный концлагерь, где судьба его во многом будет решаться «искусственным (лишенным эмоций, понятий милосердия, честности, сострадания) интеллектом». Человек неизбежно превратится в некий придаток к машине. Но государство, если оно стремится сохранить себя, в современных условиях вынуждено в разработке этих технологий идти вперед, иначе оно окажется в роли проигравшего со всеми вытекающими из этого последствиями. Такова безумная логика технического прогресса, которую в качестве основного жизненного критерия приняло для себя человечество.

20 июня. В Союз писателей пришел внук одного из старых (еще горьковских) писателей. Где-то раздобыл мой телефон, дозвонился и вот явился на встречу. Цель — получение некой справки о том, что дед был членом нашей писательской организации. Документ нужен, чтобы вступить в наследство его творчества. Узнал, что в Интернете книги деда (их содержание) кто-то выложил, а за это по суду можно взыскать большие (несколько миллионов рублей — прецеденты уже были) деньги. Показал одну из книг, вышедшую в 80-х годах прошлого века в «Воениздате». «Купил в Интернете». И опять: какие есть возможности «срубить денег» за дедово творчество?

Писатель этот, возможно, на учете в нашей организации не состоял. В выходивших справочниках его фамилии нет, но в молодости я ее слышал и потому справку, если понадобится, напишу. Но меня неприятно покоробило другое. Как же так получилось, что у внука не сохранилось ни одной книги деда? Значит, не интересовался он его судьбой, не читал его произведений, и лишь когда замаячила возможность отсудить какие-то деньги, то и книгу в Интернете купил, и активность всяческую проявил. Не хотел бы я у своих внуков заслужить подобного отношения к себе.

24 июня. Смотрю сюжеты по нашим ТВ-каналам, посвященные сдаче школьниками экзаменов по ЕГЭ (единый государственный экзамен), и испытываю два чувства: удивления и брезгливости. Доставка вопросов осуществляется особой службой. Электроносители не только упакованы так, что их невозможно незаметно вскрыть, — информация на них еще и особо зашифрована (будто ее доставляют не в наши школы, а в стан злейших и коварнейших врагов). Школьники не сдают экзамены в родных школах, а должны ехать в чужие учебные заведения, в чужие классы, к чужим преподавателям. Там их при входе обыскивают металлоискателями (все тело, включая ноги). Ответы они пишут под «зорким оком» видеокамер, по которым за ними наблюдают специальные люди (не знаю — тюремные камеры под таким же тщательным контролем?). У меня складывается впечатление, что государство из этих детей готовит в будущем безвольных рабов, приученных к тому, что каждый их шаг отслеживается, а значит, не дай бог, ты что-то сделаешь не по команде, не так, как все, как-то выделишься из толпы.

25 июня. Рассказ Стефана Цвейга «Мендель-букинист» (перевод П.Бернштейна): «...книги пишутся только ради того, чтобы и за пределами своей жизни остаться близким людям и тем оградить себя от неумолимого врага всего живущего — тлена и забвения». Мне кажется, что кто не думает в таком ключе (из сегодняшних пишущих авторов), тот не является истинно писателем.

26 июня. Бор. Букинист, антиквар и верующий человек все просил меня поехать с ним к отцу Евгению Юшкову, познакомить. Сегодня батюшка служит, потому поехали. У Александра Дмитриевича двое малолетних сыновей, и, как оказалось, он уже сейчас заботится о том, как бы из Нижнего Новгорода переехать в более экологически чистое место, но чтобы рядом была и православная гимназия для обучения детей. Обо всем этом он спрашивал отца Евгения, но батюшка живет в совсем иных думах и в этом отношении мало чем может помочь обеспокоенному отцу. Но разговор за чаем в доме Юшкова был добрым, спокойным, даже красной смородины в огороде успели «поклевать». А потом стояли в тени под дубом. Батюшка кутался в старую коричневую вельветовую курточку («Это еще отца»), и было в этом что-то домашне-теплое. Да и о. Евгений повеселел, шутил, передал мне листки с новыми своими записями для книги «Молчание».

Уехали. А вечером непривычно поздний звонок отца Евгения. Голос встревоженный. Ему показалось, что во время разговора он был с нами не совсем доброжелателен, и вот теперь переживает — не обидел ли? Вот где истинно христианская любовь.

4 июля. Посмотрел документальный фильм Оливера Стоуна «Украина в огне» (режиссер Игорь Лопатёнок). Там есть такой эпизод: папа Римский в Ватикане перед тысячами людей молится за Украину, а потом из своего окна (это делают дети) выпускает двух белых голубей мира, которые немедленно были атакованы вороном и чайкой. В итоге голуби спаслись. Как тут не вспомнить другие «судьбоносные» послания «свыше» Украине: президент Ющенко, вступив в должность в 2004 году, на митинге тоже попытался в небо запустить белого голубя, а он не полетел, сел на сцену у его ног; президент Янукович при входе в зал инаугурации испытал большую неловкость, когда перед ним вдруг закрылась дверь; президент Порошенко проходил на подобную инаугурацию мимо строя солдат, и один из них упал в обморок, уронив карабин. Итог этих «предупреждений»: Ющенко провалил экономику страны и следующие выборы позорно проиграл (не взлетел), Янукович оказался свергнутым (власть для него была закрыта), Порошенко начал войну на востоке страны, которую с большими потерями для армии проиграл. Вот и не верь в предзнаменования.

6 июля. Большая статья Юрия Селезнёва «Ответственность (Критика как мировоззрение)» в книге «Мысль чувствующая и живая: Литературно-критические статьи» (М.: Современник, 1982), купленной мною тогда же, в 1982 году, в магазине «Книжный мир» на площади имени В.И. Ленина. Читал и наслаждался «ароматом ушедшей эпохи». Невольно прошлое время неясными, стертыми отголосками пережитого что-то сладостно-ностальгическое будило в душе — молодость, начальные занятия литературным трудом, многое чтение всего и разного. Хотя статья вполне актуальна и теперь. Разве что понятие критики в современных реалиях во многом изменилось. Теперь это больше либо рекламное обслуживание авторов серьезного издательства (для продвижения их книг к покупателю, а значит, получения прибыли издательством — тут дело не столько творческое, сколько коммерческое), либо литературно-биографическое описание жизни известного литератора. Текущий же литературный процесс отслеживается и оценивается крайне слабо, не заинтересованно, более по собственной инициативе немногими критиками, чем по желанию редакций. Может быть, именно потому, что столкнулся с живой, «горячей» литературной мыслью, я с такой жадностью и прочитал этот более чем сорокастраничный текст.

Буду и дальше читать книгу. Да и начал уже (прочитал полемическую статью «Слагаемые таланта»), но из первого текста необходимо выписать для себя вот какую — просто пророческую — цитату: «Созидать, творить, как мы знаем, всегда сложнее, чем разрушать. Не потому ли во все времена были попытки выдавать разрушение за творческий акт, равноценный созиданию? Правда, по вполне понятным причинам, для того чтобы общество могло принимать разрушение за созидание, необходимо предварительно посеять в его сознании идею относительности всех ценностей, сомнение в значимости общественных идеалов, в представлениях о красоте, правде, добре, истине...» Что и было с успехом выполнено в «перестроечное время» за поразительно короткий срок.

В конце статьи стоит дата: «1979». До крушения, казалось, совершенно незыблемой тогда страны оставалось немногим более десяти лет (а уж со времени выхода книги в свет и того меньше). Сейчас эти строки читаются как невероятное предвидение и предупреждение. Неужели Юрий Иванович, которому самому оставалось жить всего несколько лет (неожиданная смерть его настигла в Берлине в 1984 году, в возрасте 45 лет), действительно что-то предчувствовал, предвидел? Или это и есть то, что называется настоящим литературным трудом — предвидеть, предчувствовать и предупреждать?

Ну и еще одна довольно объемная, но необходимая для памяти цитата. Тут дан диагноз тому (на мой взгляд, абсолютно отвратному) явлению, которое сейчас уже вполне на законных основаниях (как модное, «продвинутое», «трендовое» — во времена Юрия Селезнёва такими словами еще не пользовались) захватило и подмостки театров, и телекиноэкраны. Оно полностью поддерживается бюджетом государства, хотя с 1979 года страна кардинально изменила свой социальный строй. Да и в литературу проникло: «И вот что любопытно: если один современный автор использует произведение другого для собственных нужд — такой поступок осуждается по закону как плагиат. Если интерпретатор так интерпретирует произведение своего современника, что это уничтожает либо искажает произведение интерпретируемого (в кино, театре, музыке и т.д.), то автор опять же имеет законное право восстать против подобного “сотворчества”. <...> А вот бесцеремонное, иждивенчески-утилитарное обращение с классической сокровищницей нашей духовной, художественной культуры некоторых “неприкаянных детей” модерновых новаций (в статье идет речь о спектакле по роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание», который поставил М.Розовский, по словам А.Свободина, высказанным в статье «Сезон обещает быть...», «на скрещении классической русской прозы» и «современного мюзикла». — В.С.), взявших на себя ох и нелегкую миссию подтянуть отечественную классику к уровню западных образцов массовой культуры, до сих пор еще квалифицируется порою как творческий поиск, эксперимент, как <...> “имеет перспективу”. <...> Но не пора ли нашему обществу законодательно запретить практику и теорию паразитарного использования мирового, и прежде всего, естественно, отечественного, наследия культуры?»

Увы, но теперь мнение розовских преобладает на сценах отечественных театров — в первую очередь, конечно, столичных. Надежды Селезнёва — во всяком случае пока — не сбылись. Но диагноз, который он поставил творчеству наиболее известных тогда советских поэтов (Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, вспомнил и Игоря Шкляревского: «Стихи многих наших талантливых поэтов легко исчерпываются лежащим на поверхности смыслом, за которым уже нет ничего...»), оказался точным и со временем не потерял своей актуальности (статья «Душа подвига (О современной поэзии)»). Сейчас это понимается даже намного определеннее, чем тогда, потому что и жизненный, и творческий путь названных стихотворцев уже завершен. Словесные конструкторские придумки и нагромождения Вознесенского, бытовые и публицистические, стихи-репортажи Евтушенко больше не обманут ожиданием некоего будущего открытия, поэтического, духовного роста внимательного, чувствующего поэзию читателя. Все завершено, результат (в итоге) оказался довольно скромным.

Увы, но сейчас подобного качества оценки прочитать почти невозможно. Даже вольные литературные журналы и газеты похожий текст не опубликуют (из-за различных соображений), не говоря уж о коммерческих, зависящих от вкусов и пристрастий (политических, экономических, общественно-клановых) своих хозяев. Понятно, что малотиражную региональную литературную периодику я в счет не беру. Она живет большей частью довольно замкнутой жизнью. Ее интересы не выходят за рамки их собственных регионов.

19 июля. Иду по Канавинскому мосту через Оку. Довольно сильный ветер. Солнце. Ближе к середине вижу, будто ветер несет над дорогой какие-то листики. Пригляделся — это бабочки, трепеща крылышками, большой группой, облачком летят со стороны Волги. Никогда не видел, чтобы этих насекомых так много было в одном месте и чтобы они целенаправленно, против ветра, целеустремленно, на такой большой высоте куда-то мигрировали. Мне показалось, что их цель — остров на середине Оки.

Пока шел по мосту (это один километр), мне все продолжали лететь навстречу — уже в одиночку, попарно — эти бабочки, расцветкой похожие на капустницу. Поток воздуха от проносящихся машин швырял их в сторону и вверх, но они упорно в одном направлении стремились через дорогу. Но вот удивительно: на такой высоте миновав ее, они устремлялись вниз, к воде. Словно обессилев, сражаясь с ветром, опускались к самым волнам и там вдруг стремительно летели к острову. Удивительное явление, впервые мною наблюдаемое. Решил посмотреть в Интернете, что же это за насекомые. Оказывается, по местным новостям об этом явлении прошел сюжет. Мигрирующие бабочки заполонили город. Специалисты констатируют: подобное они наблюдают впервые. Ясно одно: во всем этом есть какое-то непонятное нам разумное начало, что объединило многие десятки, если не сотни и тысячи этих насекомых в нечто целое и направило. Куда и зачем — нам неведомо.

20 июля. Продолжаю знакомиться с книгой Юрия Селезнёва «Мысль чувствующая и живая», дошел до статьи о творчестве Василия Белова «Неведомая сила», где главным образом автор размышляет о рассказе писателя «Весна». Дочитав статью, взял со стеллажей книгу рассказов Белова, подписанную мне Василием Ивановичем, и нашел «Весну». Читал и останавливался, давал себе «отдышаться», сердце всего пережитого Иваном Тимофеевичем не выдерживало, замирало от боли. И непонятно, как Белов-то выдержал, перенося эту историю на бумагу. Да и разве одну подобную историю он нам рассказал — описал невероятную простоту трагизма человеческой жизни, когда «горя как будто не было, но не было и ничего другого»?

Я много размышлял о «деревенской прозе», отмечал некоторую тупиковость этой ветви в русской литературе. Но теперь мне стало ясно, в чем я заблуждался. Под тем, что называлось в советской критике «деревенской прозой» (и куда, на мой взгляд, неправильно отнесли произведения Василия Белова, Виктора Астафьева, Валентина Распутина), подразумевались тексты, внешне обращенные к жизни людей «на земле». И они как бы умерли вместе с деревней, остались в том, прошедшем времени. Литература же высокой трагедии, к тому же созданная столь экономно по использованным средствам, сдержанная и оттого в своей незатейливости, простоте глубоко правдивая, истинно трагедийна — жива и будет жить вечно. Пока сердце человеческое способно будет откликаться на боль, утрату, сострадание.

Всего лишился (на этих нескольких страницах рассказа — другой бы эпопею в несколько томов написал) Иван Тимофеевич: трех сыновей, коровы, жены, лошади Свербухи... Кошка, и та ушла из опустевшего, обездоленного дома. И дошел старик до края жизни, откуда спасла его столь же обездоленная Полинарья. Эта пройденная черта вернула Ивана к жизни. «Надо было жить, сеять хлеб, дышать и ходить по этой трудной земле, потому что другому некому было делать все это».

23–24 июля. Сады. Борский район. Пока приехали, небо заволокло тучами. Так что и малину с крыжовником ел, и чеснок, выкапываемый Михаилом (для меня), чистил под накрапывающим дождичком. В небе над нами то и дело, натужно ревя, набирали высоту самолеты. И так до самого позднего вечера, пока не улеглись спать. Странно на них смотреть с земли, на их светло-серое плоское брюхо. Словно туши огромных животных пытаются взмыть во враждебное, сопротивляющееся им небо, а они все равно упорно пробираются вперед. Раньше подобного в этих местах я не помню. Видимо, произошли какие-то изменения в воздушных трассах.

Лес, когда шли по нему в сумерках, пахнет сыростью от многих прошедших за это лето дождей. Но сырость эта содержит в себе не грибной запах плесени (хотя грибов сейчас собирают в достатке), а аромат сосновых стволов, сильных придорожных трав, что поднялись и налились от избытка влаги.

25 июля. Пишу новый рассказ. Все-таки удивительное чувство испытывает человек (наверное, это и называется творчеством), когда из чего-то неясного, каких-то внутренних позывов, предчувствий начинают сначала ложиться на бумагу хаотические сюжетные обрывки, посторонние вроде бы записи, заметки на память... В некий момент в душе начинает пробуждаться, оживать, волновать основное чувство, которое через создание образов героев повествования и хочется выразить. Но опыт подсказывает: это чувство надолго в себе не удержать, потому что сюжет не выстроен, не выверен, в деталях не обозначен. А чувство — это облако, которое надолго в одном состоянии в себе не сохранить.

Сюжет же выстраивается только во время работы за столом, когда из отдельных листов, обрывков начинаешь складывать мозаику будущей, только тобой созданной жизни. И в какой-то момент вдруг понимаешь: все пошло, выстроилось. Тогда нет больше страха перед чистым листом бумаги, не страшно прервать себя в написании, остановиться, потому что сюжет уже родился, обрел некие пока еще довольно размытые, но общие границы. Ты легко можешь продолжать воплощать его через час или через день. Потому что в тебе зародилась иная жизнь, и ты обязан в свой срок дать с ней познакомиться другим. Иначе нереализованный сюжет тебя измучает, истомит. В этом главная загадка творчества, которое дается человеку свыше.

4 августа. И сквозь сон слышал, что за окном идет дождь. Не прекратился он и утром. Подошел к стеклу, чисто промытому, посмотрел на глянцево поблескивающие листики березы, вершинные ветки которой вольно раскинулись прямо у стены нашего дома. Ветра нет, обвислые от влаги гроздья веточек шевелятся только от попадавших на них капель. И среди этой зеленой густоты внимательно, деловито перескакивают коричневые воробьи — буквально в двух-трех метрах от меня, рассматривают с разных сторон листья, что-то склевывают с них, теребят березовые сережки (и желтоватая шелуха сыплется вниз) — сосредоточенно, будто выполняют порученное им важное дело. При этом не слышно ни одного чириканья — тихо...

6 августа. Последний раз дописывал рассказ «Танин камень». Добавил два небольших эпизода-воспоминания. Понятно, что в этом отношении текст можно увеличивать и увеличивать — память тянет и тянет их, как из бережно сберегаемой многие годы особо ценной шкатулки. Но количество эпизодов не добавит тексту соразмерности и глубины выраженного автором чувства и смысла. И без того осознаю, как от первоначального состояния, закладываемого мною, рассказ «холодеет», «остывает» — а это большая, может быть, даже самая главная потеря.

Звонок И.К. Кузьмичёва — как желанный подарок. Ждал его, волновался — возраст-то у профессора немалый. А сам он над ним смеется:

— Приехал в город, можно сказать, по бабьему делу — подстричься. Хотя... Мне уж не до баб. Страшно становится, как подумаю: дело-то к ста годам идет. (3 августа Ивану Кирилловичу исполнилось 96 лет.) Но у меня к вам несколько вопросов... Это все по той работе о вашем творчестве. И в частности, о том разделении, что произошло в Союзе писателей после вашего избрания председателем. Ведь эту тему никак не обойдешь.

Я пытаюсь перевести тему на другое:

— Чем в деревне занимаетесь? Гуляете, вспоминаете места своего детства?

— Только вами. Много вами изданного прочитал. Очень мне нравится. Каждая новая ваша книга — это огорчение недругов. Хотелось бы еще встретиться, поговорить. Да я обратно отправлюсь.

Условились завтра в полдень в Союзе писателей — невзирая на погоду.

Делаю эту запись вовсе не для того, чтобы потешить свое самолюбие. Но как важно осознавать, что хотя бы одному человеку твои труды, мысли, переживания оказались интересны, стали для него важны, он с ними живет.

7 августа. Пока шел к себе, подумал вот о чем: большинство людей заранее согласно быть подчиненными. В общественных делах они, как правило, безынициативны и в принятии самостоятельных решений трусливы. Из этого совсем не следует, что они столь же пассивны, когда возникают обстоятельства увеличения их личной прибыли. Другие, напротив, нацелены на лидерство, жаждут его, стремятся стать руководителями, директорами... Чаще всего они нетерпимы к чужому мнению, к несогласию с ними, неподчинение их воле вызывает в их сердцах ярость, злобу. Но живут среди нас и те, кто ни слепо подчиняться не согласен, ни власти над другими не желает. Такие чаще всего ненавидимы как первыми, так и вторыми. И потому невольно вынуждены оставаться в одиночестве, в общественном отношении быть раздражителями. Первые их считают гордецами, вторые, в силу природы своего характера, подозревают в том, что они хотят занять их место. В итоге эти вроде бы в психологическом отношении разные люди образуют единую агломерацию, охваченную «стадным инстинктом». Для третьих ощущение толпы, несамостоятельности — настоящая мука.

Разговор в кабинете с И.К. Кузьмичёвым. Иван Кириллович сел вплотную к моему письменному столу:

— Плохо стал слышать. Старею. — И засмеялся весело, заразительно, как бы неожиданно для себя поняв смысл сказанного. — Смешно это слышать от человека в девяностошестилетнем возрасте.

Отдал профессору тексты (некоторые) еще не опубликованных своих работ и рассказа «Танин камень». Неожиданно вдруг понял (по его репликам): а ведь и правда пишет работу по моим книгам. Невероятно!

8 августа. После работы с рукописью пошел на прежнее место, к Староярмарочному собору, под каштан (из саженца деревце выросло, окрепло, раскинуло ветви и, хоть оно не очень высоко, выглядит молодо, но уже доминирует на образовавшейся за алтарем полянке с правой стороны, если в соборе встать к нему лицом), читать роман Алексея Варламова «Мысленный волк». И когда дошел в сюжете до встречи в Петрограде Веры Константиновны Комиссаровой на улице Гороховой по настойчивому предложению Аннушки (подразумевается А.А. Вырубова) со странником из Сибири (Григорий Распутин), невольно начал вспоминать о Владимире Цветкове и Николае Коняеве — это даже мешало сосредоточиваться на прочитанном тексте. Оба писали о старце с пониманием, оба постарались, чтобы очистить имя Распутина от наносной лжи. С Володей я близко дружил, с Николаем были только знакомы, а сердце по обоим затосковало с жалостью, что так рано ушли из жизни. Хотя понятно — каждому свой срок. И мне он, видимо, отмерен, да только наступление его мне неведомо. А вот свершившееся с другими я знаю. И в душе моей по этому поводу (совсем независимо от собственной воли) что-то хранится — особенное, в неожиданное время пробуждающееся.

10 августа. Что невольно заостряет внимание в двух прочитанных романах Алексея Варламова («Мысленный волк» и «Душа моя Павел» — второй, на мой взгляд, менее удачен): попытка разобраться в так называемом еврейском вопросе. Тема эта даже как-то нарочито выпячивается автором. Но сам подход к обдумыванию темы мне понятен и близок. И я не терплю крайних оценок и категоричных высказываний относительно истории и поступков представителей этого народа. Безусловно (это звучит подтекстом), симпатии Алексея Николаевича на стороне народа Сиона, и объективно с выводами автора спорить-то вроде бы нечего. Но вот и его что-то заставляет насторожиться, усомниться, начать размышлять. Писатель ищет золотую середину объективности, и это тот редкий случай, когда за ним хочется следовать. Во всяком случае, мне. У всякого народа свой непростой жизненный опыт, с испытанием падениями и возвышениями. Но, сталкивая в романе двух героев (отзвук этого столкновения проходит через весь большой текст) — писателей Легкобытова и Р-ова (подразумеваются М.М. Пришвин и В.В. Розанов), автор второго просто «размазывает» издевательски-унизительным сарказмом. В этом отношении пристрастность берет верх над объективностью. Так я ощущаю.

Роман же получился захватывающе интересным, со сложными, с невероятно интересно рассказанными судьбами героев, среди которых много узнаваемых исторических персонажей. Исследовательская манера письма Алексея Николаевича, соединенная с художественной формой показа, оживления персонажей, приводит к замечательному эффекту достоверности, правдивости, объективности. Тут особенно хочется выделить первый разговор Старца (Распутина) с Улей на Гороховой. Да нет, много подобных удач, однако в этом эпизоде кроется что-то особенное (для меня).

11 августа. Когда же это закончится?! Гонит и гонит ветер серо-синюю муть по небу — то в одну сторону, то в другую. Солнце сквозь нее уж совсем перестало пробиваться. Холодно. Дождей нет, но раз от раза влажная взвесь опускается к земле. Длинные космы березы треплются за стеклом, наводя в душе тоску и печаль. Думал уехать в деревню, да боюсь, что там тоска вовсе измотает, замучает воем ветра за стенами, какой-то особой, рационально необъяснимой угнетенностью духа. Гнет этот на душу опускается от вида отяжелевшей от влаги травы, от темного леса за полем, от пустоты и одиночества вокруг. Не весело мне, тоскливо... Начинаю вычитывать набранную на компьютере часть рассказа «Шумело море». Спасение от сердечной маеты только в работе.

12 августа. Только вчера сокрушался по поводу плохой погоды, а сегодня, как на заказ, хоть и прохладно (ветер будто со льда), но солнечно, небо радует чистотой, голубизной. Услышал в новостях, что этой ночью с одиннадцати часов будет звездопад. Вечером вышел на улицу, взяв в руки трость. До полночи гулял по притихшим улицам своего давнего детства, раз от раза задирая голову, смотрел в небо. Нет, не видно звездопада. Полная луна светит ровным матовым светом. Основные, выученные еще в школе на уроках астрономии звезды видны ясно. А следов от сгорающих в атмосфере метеоритов нет. Хотя, не скрою, хотелось посмотреть на длинные яркие росчерки небесного огня, пронзающие темноту над головой. В них ощущение вечности, нескончаемости творения — высшего творчества, Божьего. Но чтобы и это увидеть, нужно уезжать из города. В деревне небо фантастической красоты.

Вернулся домой без чувства разочарования. Не каждому дано увидеть прекрасное, даже если этого очень хочется. Во всем и ко всему нужна особая подготовка.

14–19 августа. Кунавино. На электричке и автобусе доехал так, что не успел и оглянуться. Попытался вспомнить, когда последний раз совершал подобный путь, — не смог. Очень давно. С остановки по нашей дороге шел радостный: хвалил себя, что не поддался искушению (утром проснулся — за окном серый, пасмурный день, да и у Ирины ночью были проблемы с давлением — улеглись только после двух часов, но как-то внутренне уговорил себя, что раз собрался, то надо ехать), но и корил: столько лет из-за отсутствия машины отказывался ехать в деревню, а дел-то всего — час с половиной спокойного пути. За все два километра не встретил ни души. Ветра нет, солнце за серой пеленой — тихо, спокойно и радостно.

В доме первым делом очистил от дурной травы, разросшейся за мое отсутствие, пространство под навесом. Затопил обе печки. На этот раз они недовольно задымили, но комнаты я быстро проветрил. Сходил с ведрами к роднику. Никто до меня к нему не спускался. Полегшая осока скрыла от глаз крышку, закрывающую бочку. Сполоснул ведра, зачерпнул холодной воды и дома сразу на печку — кипятить для чая.

Обедал на веранде. В большое окно наблюдал за «жизнью природы»: участок наш порядком одичал, и птицы привыкли, что их тут никто не тревожит. В пяти метрах от меня сел на погибший ствол яблони дятел. По-хозяйски его осмотрел и, не найдя ничего интересного, улетел. Сорока уселась на крышу соседской беседки. Что-то высмотрела в огороде и спланировала на землю. Суетливые трясогузки, вечно чем-то озабоченные, мечутся между домами, кустарниками, деревьями, не обращая внимания ни на дятла, ни на сороку. И только пчелы неторопливо и сосредоточенно облетают цветы пастушьей сумки. Что-то разросся этот сорняк в нашей деревне. Но вовсе меня не удручает вид нашего заросшего участка. Мне хорошо здесь и так.

Печки прогорели, в доме тепло, уютно. Но и на веранде тепло, дневной свет ровный, будто равномерно разлитый по округе, потому здесь хорошо читать. С собой из книг ничего не привез — все беру со стеллажей в доме. Но к позднему вечеру понанесло сердитых туч. Проснулся порывистый ветерок, затеребил желтые метелки пастушьей сумки, уже пожухлые, отработавшие свой сезон верхушки кустов черной смородины, высокие розовые гладиолусы на участке соседа. Озабоченностью, настороженностью повеяло от завладевающих округой сумерек. Только яблоки на ветвях продолжают празднично светиться, словно отдавая накопленный за лето солнечный свет поскучневшей природе, как бы подбадривая ее.

И правда... В редкий просвет сверкнуло прощально закатное светило, и разом состояние в природе поменялось. Ничего, поживем еще...

Перед сном, когда взгляд, куда ни посмотри, натыкается на вещи, напоминающие о дочерях, ясно вновь увидел, как плачет Ирина, читая страницы рассказа «Танин камень». Из дневника за июль она узнала, что рассказ я закончил, и попросила дать его ей. Я принес распечатку набора с внесенной в нее правкой — рабочий вариант. И вот захожу в комнату, а у нее глаза на мокром месте.

— Читаю и плачу, — сказала она, как бы отвечая на мой вопрос.

— Конечно, когда я писал, у меня на глаза тоже накатывали слезы, — успокоил я жену.

Это происходит не из-за того, что мы духовно видим, переживаем одно и то же. Постороннего человека этот текст наверняка оставит равнодушным.

15.08. И вроде бы солнца особого нет, а на улице душно, жарко. Читал повесть «Впотьмах» А.И. Куприна, сидя на веранде. Читал и одновременно мысленно упрекал себя: приехал новый рассказ писать, а сам чем занимаешься? Но знал — пока не дочитаю, от книги не оторвусь. Да и для рассказа еще что-то, какая-то малость должна во мне созреть. Без этой малости измучаюсь, а написать все равно ничего не напишу. Так и случилось: накормил себя обедом, послонялся по дому, открыл окно в верхней комнате, полистал книги со стеллажей и почувствовал — пора начинать. Рассказ назвал «Володя». Пока идет ничего. Главное — я знаю его окончание.

Прервался оттого, что со стороны города надвигается темнущая туча. Пошел закрывать окно и невольно залюбовался мощью клубящихся, надвигающихся, гонимых неведомой силой облаков. Засмотрелся до того, что закрывал раму, борясь с ветром: он успел и книжки стихов с письменного стола сдуть, и кой-какую мелочь со стеллажа по полу раскидать. А потом как засверкает, загремит, как завоет ветер невероятной силы — такое впечатление, что сейчас сорвет крышу дома, по которой непрерывно стучат какие-то сорванные ветки, еще что-то, и бросит со всей мощью о землю. Но Бог миловал, обошлось. Однако впечатление осталось неизгладимым. Рассказ же и после этого, ничего, продолжил писаться.

Спать лег ближе к полуночи, хотя во всех соседних домах жизнь угомонилась уже после восьми часов. Везде живут дачники, городские люди, а как быстро вошли в ритм деревенского времяисчисления — рано ложиться, рано вставать. Будто у них скотины, которую надо обихаживать, — полный двор. На самом деле во всей деревне нет ни одной курицы. Только привезенные с собой жирные кастрированные коты покажутся, лениво переходя проулок, — вот тебе и вся местная животинка.

Выключил свет — за окном, пока еще вдалеке, сверкают сполохи молний.

16.08. Не было еще со мной такого — чтобы разрывы молний и гром будили, не давали спать. А тут — и сквозь закрытые веки ощущаю сполохи, будит гром. Раз проснулся, два, дальше уж и уснуть не смог, встал. Посмотрел на часы — четыре. Сел продолжать работу над рассказом. В шесть часов вновь попытался уснуть, да куда там: все опять повторилось, только еще с сильным дождем. Лишь когда угомонились стихии, незаметно провалился в сон. А после весь день без единого солнечного луча: дожди, дожди, дожди... В четыре пополудни вчерне дописал рассказ.

Какая все-таки сложная словесная вязь у прозы Петра Краснова (повесть «Высокие жаворонки»). И непонятно, как сам автор выдерживает в развитии сюжета такой медленный, многословный, с долгим увязанием в маленьких эпизодах, с детальным описанием всякой бытовой мелочи, повествовательный (буквально черепаший) ритм. В этом, видимо, отражается характер самого писателя. Но вот ведь что самое главное: именно такой способ повествования передает читателю то самое главное, что начинает в нем неведомыми путями жить. Не только на уровне познания чего-то нового, не только на эмоциональном уровне, но и на духовном. Тут происходит что-то сродни зарождению новой жизни, которая находит в душе читающего свой потаенный уголок. Легко читаемое — чаще всего также и легко забываемое. Ибо при соприкосновении с таким текстом у читателя (как потребителя) работает только интеллект. Душа при этом остается холодна и равнодушна. Краснов же наполняет страницы своей книги сгустком настоящей жизни, во всех ипостасях, всеобъемлющей. Потому она и «не проглатывается», а познается с неким понуждением. А как иначе познать чужую жизнь во всей полноте? Ведь не без душевного же труда это произойдет.

Только к самой ночи дождя поубавилось.

17.08. Но к обеду все возобновилось. После окончания работы над «Володей» этот день, под шум то усиливающегося, то затихающего дождя, решил полностью посвятить чтению, но к вечеру не выдержал и начал писать новый текст, назвав его «Гауптвахта».

Позвонил и приехал отец Владимир Чугунов — немного разнообразил мое добровольное деревенское заточение. Да и хлеб привез — свой у меня уж заканчивался. Сидели на веранде, чаевничали. Хороший, серьезный разговор о предстоящем будущем нашего мира — политическом, экономическом, духовном.

Вычитал у Петра Краснова: оказывается, калину можно хранить, подвешивая гроздья, например, на балконе (у него — на чердаке дома): «Калина (прошлогоднего урожая, а может, и более давнего, никто ее не делил) потемнела, сморщилась и высохла до жесткости, до самых косточек; но невзрачные косточки и зернышки эти не могли его обмануть. Он-то знал, что стоит их обобрать, помыть да залить водой, как через некоторое время начнут они разбухать, округляться, наливаясь темно-вишневым кисленьким соком...» Я к этой ягоде пристрастен, который уже год стараюсь заготавливать на зиму (замораживаем в холодильной камере). В ее вкусе некая неповторимая русскость: кислое с горьким, грубоватый запах при приготовлении из нее чего-либо — напитка или вот как у Краснова «кулаги».

Рассказал Чугунову о предсмертном покаянии Володи. Спросил:

— Человеку перед уходом что-то явно открывается, или это происходит подспудно, что-то толкает его к подобному поступку?

— Володино покаяние, может быть, даже важнее, чем официальное, в церкви. Там он кается во время исповеди только перед священником. А тут перед людьми, перед которыми виноват. Это труднее, тут сложнее преодолеть стыд. А как это открывается человеку? Появляется мучительная мысль снять с души грех. Он-то не знает, что умрет, в храм, конечно, не пойдет, и тогда, вроде бы неожиданно, появляется эта сильная потребность в раскаянии.

18.08. Дробно, часто, будто ритм по барабану выбивает, стучит вода с соседской крыши в валяющийся на земле отрезок пластмассовой трубы, а у меня слышится, что дробь эта если уж не в самой комнате, так под самым окном. Понимаю, что вновь не засну (покрутился уж в кровати, повспоминал разные природные виды, пейзажи), встал, бросил взгляд на часы — половина четвертого. Который раз, как по заказу. Дождь нуден, противен, временами напорист. Кажется, все сейчас водой зальет. Сел читать рассказы Куприна. Знаю, без этого не уснуть. Нужно что-то в голове переключить. А сделать это у меня получается только через чтение. Через час снова лег и уж чуть ли не до полудня проспал.

Странно, каждую ночь здесь мне снятся долгие сюжетные сны. Но какие-то безэмоциональные. И пробуждаешься от них как бы несколько уставший, утомленный. Состояние, похожее на то, когда долго за столом что-то пишешь, и не легко, азартно, а с трудом выстраивая фразу, находя необходимые слова, мучаясь над правильным составлением предложения.

Небо еще затянуто, но уже таким белесо-сероватым туманцем, не давящим на сознание своей грозностью. Потеплело (вчера вечером на веранде для уюта телесного даже куртку надевал). Так я все двери раскрыл в доме — пусть сквознячок погуляет, внесет в дом травяной волглый запах наступившего дня.

Прочитал в книжке профессора Н.М. Фортунатова «Тайны Чехонте: О раннем творчестве А.П. Чехова. Материалы спецкурса» (Нижегородский госуниверситет, 1996) такое замечание: «Рассказ можно сравнить с увеличительным стеклом: он укрупняет, делает особенно рельефными сильные качества таланта, но вместе с тем безжалостен к художественным просчетам. Он выдает автора с головой, обнажает суетность или мелочность его мысли, неясность замысла, поспешную или грубую топорную работу. Трудный жанр. Доступный немногим». Мысль не нова. Много раз мною слышана и читана еще в молодости. А вот обожгла что-то внутри. На себя примерил.

19.08. Почему Александр Иванович Куприн написал так много рассказов? Ну, кроме личной способности автора, в первую очередь потому, что этот жанр прозы был востребован читателями. Отсюда рассказы печатали многие газеты (это видно из «Примечаний» к собранию сочинений), платили за них гонорары, на которые мог существовать писатель. Уже в советское время, в 60–80-е годы (о которых я могу судить), рассказ как таковой был изгнан со страниц периодической печати. Редкие исключения тут не в счет. Я сам в то время несколько рассказов опубликовал в газетах, и почти все они были низкого качества, но подходили по тематике. Пространство для малого жанра художественной прозы осталось только на страницах литературных журналов. Да и те отдавали предпочтение повестям и романам. В итоге в русской литературе качество рассказов постепенно снижалось. Последние самые известные представители этого жанра: Юрий Казаков, Георгий Семёнов, Юрий Нагибин, Василий Шукшин. Сюда можно отнести Василия Белова и Валентина Распутина, но они свои литературные имена в большей степени сделали за счет созданных повестей и отчасти романов (Белов). То же стоит сказать и о Викторе Астафьеве.

Сейчас, как мне кажется, мы переживаем полную потерю интереса читателей к рассказу. Может быть, это происходит из-за того, что нет писателей, способных их создавать должного качества, высокопрофессионально? Или здесь ощущается диктат издателей? Мне трудно об этом судить. Но в сегодняшнее время написание рассказов дело неблагодарное. Не прокормишься. Интересно, как наше время с точки зрения литературного процесса будут оценивать литературоведы следующих десятилетий. Мои рассуждения о рассказе строятся не на пустом месте. Вот и Чугунов, как издатель и опытный знаток реализации книг, говорит: «Сборники такого рода продавцы книг не берут. Нет спроса у читателей. Не покупают».

А полпервого ночи все-таки опять погрохотало, посверкало, и до часу шел ливень.

Утром собирал черную смородину. Ягоды крупные, вкусные, но перезревшие, лопающиеся в пальцах, обдавая их сладким и липким соком. Срок созревания давно вышел. Но хочется напоследок уходящего лета немного полакомиться. Удивительное открытие сделал для себя в этот раз. Только в это лето, спустя тридцать лет после покупки, я начал по-настоящему любить свой деревенский дом. Именно тогда, когда встал вопрос: что с ним делать дальше — продавать или использовать до окончания своего земного срока? Я покупал его с надеждой, что это станет местом моего уединения. Вместо этого на несколько лет ввязался во всякие его переделки. Затем летом в нем жило немало кого. После его вовсе забросил, и в отместку дом саднил в душе ощущением бесхозяйственности, моей хозяйственной неполноценности... В этом доме я легко написал очерк «Яблоки русского сада», но уже труднее, с душевной неустроенностью воспоминания о Валентине Николаеве и уж совсем с духовной смутой работал над материалом об Анатолии Парпаре для книжки «Я рассказал только правду». И вот настало время, когда все бури улеглись. Сейчас мне здесь спокойно и кажется, что вот я и пришел к тому, ради чего все затевалось.

20 августа. Вновь страшное массовое убийство в России. Семейная бойня. В селе Патрикееве Ульяновской области подросток шестнадцати лет зарубил топором ночью спящих — раскроив им головы — пятерых человек: дедушку, бабушку, мать и четырехлетних братика и сестренку. После этого залез на вышку сотовой связи и, бросившись вниз, покончил жизнь самоубийством. Журналисты и психологи гадают — что произошло. Парень из хорошей семьи, успешно учился, выигрывал олимпиады по школьным предметам. Ничто не предвещало беды... Пытаются найти какие-то социально-бытовые причины, придумывают разные теории. А ведь все подобные происшествия совершаются, как под копирку, одинаково. И если не оценивать их с религиозно-мистической точки зрения, то ничего понять невозможно. Что за сила заставляет людей совершать подобные поступки — мы можем предположить. Она завладевает их волей, сознанием, действием. А потом непременно убивает, заставляет самих себя убить. Но об этой страшной силе никто вслух рассуждать не хочет. Или боится...

Убийства по политическим мотивам (кроме людей-бомб, смертников) происходят иначе. Совершающий их, если его не застрелят силовики, бережет свою жизнь. Тут срабатывают и инстинкт самосохранения, и желание рассказать о мотивах своего поступка. «Непонятные» убийства завершаются только одним: собственным жертвоприношением побудившей их к действию силе.

22 августа. Еще 18 августа в Нижегородской области, в Воскресенском районе, пропала пятилетняя девочка. Она ходила в лес с бабушкой, вернулась с ней же в деревню. Бабушка оставила ее дома с родными и куда-то ушла. Вскоре девочка пропала. Искали ее сотни волонтеров, в том числе из разных городов страны, сотрудники МЧС. И вот нашли живой в валежнике, мучимую жаждой! Больше трех дней малышка провела одна в лесу. Рядом ходил медведь. И все-таки обошлось без серьезных последствий для здоровья девочки. Конечно, как я и говорил, она пошла искать бабушку туда, откуда они только что пришли. После девочку спрашивали, кушала ли она ягоды, пила ли воду из озера или луж? Нет, не ела и не пила.

Все происшедшее и спасение похоже на чудо. Пугает другое: это не первый случай, когда детей словно что-то уводит в лес и их находят (пока, слава Богу, живыми) в самых дебрях или, как совсем недавно, в болоте: трехлетний мальчик стоял по колено в воде, проведя так ночь. И тоже блуждал три дня. (Это в Омской области.) Сердце замирает, когда обо всем этом слышишь, думаешь, представляешь ребенка в страшных условиях ночного леса.

30 августа. Записали с Натальей Михайловой новую передачу на «Радио России. Нижний Новгород», посвященную 85-летию Нижегородской областной организации Союза писателей России. Конечно, быстро ушли от сугубо исторических воспоминаний к оценке сегодняшнего состояния русской литературы. Довольно много говорили о журнале «Вертикаль. ХХI век», его содержании, задачах. Немного рассказал и о своих книгах, вышедших в 2019 году. На вопрос о творческих планах пообещал новую книгу дневников «За тайной гранью» и сборник рассказов, который сейчас пишу. Наталья звонила мне загодя, волновалась, намечала темы разговора, мол, придется говорить сорок минут, это много. Я, успокаивая ее, объяснял: пролетят эти минуты, как всегда, быстро, и наговориться не успеем. Так, во всяком случае, для меня и вышло. Многое, на что хотелось бы обратить внимание, осталось за рамками передачи.

1 октября. Утром позвонил Бахревский:

— Вы интересно рассказывали, как в детстве ловили рыбу. Только я забыл, как она называется?

— Стерлядь.

— Да, точно, стерлядь. Вот ведь, вылетело из головы.

А у меня, наоборот, «влетело», и многое вспомнилось: гроздья деревянных лодок, цепями удерживаемых у берега недалеко от Канавинского моста; ночной город с реки кажется пустынным, нежилым; покачивание кормы, когда, стоя на ней, за мокрую веревку тянешь из черной устрашающей глубины Оки зыбку с надеждой: что там на этот раз, есть ли улов... А затем ранний, осторожный летний рассвет. Темнота размывается, растворяется, незаметно сменяясь сумеречным серым светом... и вот — солнце! Река отражает его блеском редкой покатой волны. Начинают появляться на набережной улицы Советской люди. Пора возвращать лодку на место.

Поднимаемся с речного берега наверх, несем пакеты с уловом. Все живем рядом. Дома родители только проснулись, собираются на работу. Им не до моих язей, лещей, стерляди, а мне так хочется похвалиться уловом.

Завтракаю. Усталость берет свое, тянет ко сну, и я ухожу в свою комнату, ложусь в постель. Но прежде чем погрузиться в сон, все вижу (хоть и закрыты глаза) реку, ощущаю покачивание лодки и скользкую ненадежность веревки в руках.

6–11 октября. Кунавино. Удивительно, что успели с Н.А. Бондаренко добраться до дома, прежде чем пошел обещанный синоптиками дождь. И такой нудный, долгий, утомляющий одним своим видом, что выходить из дома не хотелось. Не хотелось покидать пространство, согретое печным теплом. В небольшой перерыв, когда ненастье даже «пообещало» некоторую надежду, успели свалить один ствол старой антоновки. Дерево так неожиданно для меня погибло, что до сих пор его жалею. Но распиливали его уже у дома под навесом: вновь заморосило, а потом и полило.

Спасались от скуки долгими разговорами в большой комнате. Любопытны воспоминания Николая Алексеевича о литературной жизни в Ташкенте, об издании первой книги рассказов Дины Рубиной, в чем ему пришлось принимать участие как заместителю главного редактора по русской литературе (главными могли быть только узбеки) в издательстве «Ёш гвардия» — в переводе на русский «Молодая гвардия». В определенном смысле именно ему будущая «знаменитая» писательница обязана первым своим изданием. Но более интересны были воспоминания Бондаренко о своем отце, летчике, который после войны ушел в гражданскую авиацию. Какой интересный характер, какая судьба! Он умер в 1992 году. Жене (тоже в прошлом летчице) стоило невероятных усилий, чтобы похоронить его на русском кладбище Ташкента. Теперь они вместе там, на улице Боткина.

Поздно вечером вышел проверить небо — не очистилось ли? Так хотелось посмотреть на звезды. Нет, холодно, одиноко, тоскливо. И вдруг огонек сверкнул впереди — будто кто-то с фонариком ходит, и свет движется, колышется за оголенными ветками деревьев. Потом и с веранды смотрел на этот свет. Это чье-то окно давало знать, что и там, за речкой, за оврагом и леском, кто-то коротает ненастный вечер в своем доме. А вечер, как глубокая ночь, темен. Летом за деревьями соседней деревни не видно, а тут... И как-то потеплело, похорошело у меня на душе от этого далекого огонька.

Перед сном, уже в темноте лежа в кровати, отчего-то начал вспоминать, сколько народу ушло из жизни в нашей деревне, тех, кого я видел, знал. Много.

07.10. Утром переколол распиленное вчера. Несмотря на моросящий дождь, пошли в магазин, в совхоз «Сормовский пролетарий». Николай Алексеевич задумал сварить борщ и приготовить плов. Сам себе удивлялся: не сразу сообразил, пройдя бывшее поле, а теперь сплошной лес, куда следовать дальше. Так все изменилось. Только после, различив знакомую просеку (она отделяла от леса сосновые посадки, которые теперь сами стали лесом), взял правильное направление. Мост через речку так и не восстановили. Лежат над водой брошенные с берега на берег толстые скользкие бревна (брошены вразнобой, неаккуратно, с прогалами), по которым Бондаренко с моей помощью перебрался с большим трудом и опаской.

Обратно хоть и с поклажей, под дождем, но идти было веселей. Бывшей когда-то аккуратной тропинки и след простыл. Вместо нее в поднявшемся лесу разбитая, болотистая, с глубокими колеями, наполненными дождевой водой, дорога. Перепачкались, пока шли. Но посмотришь по сторонам, сам спрятавшись под зонтом, и залюбуешься: каждая веточка, каждая иголочка на сосне или елке удерживает множество прозрачных водяных шариков-бусинок. Отражая небо, они и сами сероватого оттенка, с сокрытой глубиной внутри. Будто отдельные миры выстроились друг за другом. И вдруг, глядя на эти капли, созерцая эти миры, так сожмет сердце неясная тоска: как безжалостно и быстротечно отпущенное для нашей жизни время! Сколько же лет я не бывал в этом лесу? Пятнадцать? А на этом месте у березы, где с Таней подобрали камень? Это и вовсе было в другой жизни? И не ухватить всего этого ускользающего, зачем-то помнящегося, отчего так горько на душе. Неосознанно горько.

Честное слово, иногда думаешь: уж лучше бы не было чего вспоминать, чем вот это чувство невозвратного. Оно сродни тому, когда тебя кто-то обманул и вместо обещанного дорогого подарка вручил пустышку.

Делаю эту запись, а Бондаренко рядом на диване читает первые десять (еще не правленных) страниц моей «Гауптвахты», здесь задуманного и вновь сюда привезенного рассказа для продолжения работы. Но в этот раз сесть за стол вряд ли получится.

08.10. Ночью попытался что-то разглядеть на улице, отодвинув занавеску с окна, — уж слишком навалист был ветер снаружи. Но ничего не смог увидеть. Только одиноко желтым расплывчатым пятном отражался в окне соседнего дома свет моей лампочки. И от этого ощущение опустошенности окружающего мира, его бесприютности только усилилось в моей душе. Уж лучше бы смотрел в бескрайнюю ночную темноту. Как мал и беззащитен по отношению к ней человек.

Отмечаем день рождения Бондаренко. По этому случаю Николай Алексеевич задумал приготовить плов из тех продуктов, которые мы вчера принесли. Условия не очень подходящие, много неудобств, но блюдо получилось на славу. Распили с ним под борщ и плов сто граммов коньяка. Одним словом — пировали. В этот вечер впервые в небе засветила половинка луны и высыпали звезды — долгожданные. Пытался что-то читать (Тургенева, Бунина, Барбюса...), но так ни рассказы, ни переводной роман не «затянули».

09.10. Утром увидел, что вода в лужах, в умывальнике замерзла, покрылась льдом, на еще зеленой траве изморозь. Позавтракав холодным пловом, пошли к дороге, срубили березку на жердь. Приволок я ее, но как перекладину к забору приспособить так и не смог. Бросил. Заменил все на металлический уголок.

Решил спилить засохшую молодую яблоньку. Подошел к ней и порадовался, что пониже «выстрелил» ствол сильными молодыми веточками. Значит, будет продолжение жизни этого дерева. Погибший участок, как хирург у пострадавшего больного, удалил и, не откладывая, перепилил на дрова. Жаль, что небо опять заволокло. Только утром и порадовало нас солнышко.

С ближних, чуть живых антоновок собрал немного яблок как гостинчик из деревни для города. На дальнем участке «добрые люди» и без меня обобрали с деревьев все подчистую. Даже на земле ни яблочка не осталось. Это уж конечно свои, соседи. Чужих в нашем углу не бывает. Это так, некая заметка для тех, кто любит рассуждать о величии души русского народа, его жажде справедливости, честности и прочем.

Вечером до сумерек гулял по нашей половине деревни (ходил туда и обратно по низкой зеленой осенней травке), пока начавший накрапывать дождь не загнал обратно в дом, и было мне отчего-то беспричинно грустно. Думал о возвращении в город, о накопившейся там работе: Николай Офитов прислал замечания по верстке своего сборника стихов; отец Евгений Юшков внес последнюю правку в свою книгу проповедей и размышлений «Молчание» (он звонил, когда я бродил); Стариченков закончил с работой над теми материалами, что я ему отправил для № 62 журнала «Вертикаль. XXI век», — нужно продолжение; надо собирать книгу прозы Бондаренко (договорились о ее выпуске во время наших вечерних бдений); ждут оформления документы по журналу, что требует Управление юстиции... Да разве все перечислишь? Это вроде бы тяготит, но и придает смысл моему существованию. Но здесь это кажется таким далеким. Потому грустно расставаться с обретенным покоем. Его бы не было, появись я в деревне один. И это тоже загадка. Полное одиночество тяготит, появляются неуместные страхи, духовная тяжесть. Хотя для работы нужно только одиночество. В этом-то и заключается самоотверженность настоящего писательского труда. Потому он и кажется «ненормальным» на взгляд обывателя.

Вечером с увлечением читал вторую часть «Воспоминаний» (первая из имеющейся у меня книги кем-то варварски вырвана) Садриддина Айни. Иное время, иные люди (народы), иная жизнь. Как это познать, если только не через подобные произведения.

10.10. За все дни, прожитые в этот раз в деревне, ни один человек не прошел мимо нашего дома, не показался на нашей улице или вблизи. Никого я не видел, за исключением хождения в совхоз, и только карканье вороны встречало меня по утрам, стрекотание сороки сопровождало, когда выходил на участок. Из живых существ — птицы окружают меня, самые мелкие из которых, синицы, совсем не боятся хозяина дома, летают, садятся на траву и кусты рядом, так что невозможно отказать себе в удовольствии любоваться красотой их оперения, остановившись около них в полушаге. В таком положении даже черные бусинки глаз, кажется, можно рассмотреть до того, что аж заглянуть в птичью душу.

Ремонтировал крепление замка на воротах, стучал молотком по железу. Вроде бы все исправил. Вышли с Николаем Алексеевичем на наш «перекресток» посозерцать окрестности, пока не опустилась на наш дом темень. Вдруг Бондаренко показывает рукой в начало улицы:

— Двое мужиков каких-то идут.

Точно — наши старожилы из первых домов, что около дороги, пришли проведать другой конец деревни.

— Вроде тут не должно быть никого, а стук доносится.

Разговорились о воровстве из домов прошедшей зимой. Оказывается, вскрыли три дома. Почти нет сомнений, что это дело рук парня, проверяющего электрические счетчики. В других домах он вел себя как вор, выискивающий антиквариат по чердакам (при этом врал, будто случайно туда забрался), но в три дома не попал, хозяев не было. Вот именно их и взломали.

Поздним вечером долгий разговор с Николаем Алексеевичем об оформлении и подготовке к изданию его книги прозы (кажется, все утрясли — искали подходящий вариант обложки), ну и воспоминания о прожитом и пережитом, куда без этого.

Звонки безжалостно уплотняют предстоящую рабочую неделю. Надо завтра возвращаться в город. Но за окном льет и льет дождь — как добираться до автобусной остановки?

11.10. Проснулся от стука в окно. Это синичка достает из щелей забившихся туда на зимнюю спячку мух или еще каких-то насекомых. Знаю это, потому что не раз подобное наблюдал, сидя у окна в кресле, читая книгу. Подлетит с опаской, вцепится коготками в дерево оконного переплета и добывает пищу впрок.

Разбудила в срок, в семь часов утра. За окном сумеречно от непогоды, но делать нечего, нужно собираться в обратный путь. Неторопливо закрываю дом на зиму. В этот раз всю необходимую работу растянул на два дня — подобное было.

Небо грозит дождем. Отправил Бондаренко вперед на автобусную остановку. Сам остался наедине с домом. Хорошо в этом году мне было в его стенах. Что-то новое открыл дом мне в собственной жизни.

Ну а в городе новости, от подобных которым за «деревенские дни» отвык: Турция начала боевые действия против курдов на территории Сирии, назвав военное вторжение операцией «Источник мира»; в Красном море двумя ракетами атакован иранский танкер, который загорелся, огонь потушен, разлив нефти прекращен, корабль движется к берегам исламской республики.

13 октября. Невиданный по силе ураган обрушился на Японию. Ему дали название «Хагибис». Много десятилетий ничего подобного страна не испытывала. Жертвами, пропавшими без вести, стали десятки людей. Телевизионные репортажи передают жуть происходящего. Ветер опрокидывает автомобильные фургоны, рушит дома, как спички, ломает столбы электропередачи, оставляя сотни тысяч домов без света. Море бьет в берег огромной силы волнами, от которых вода поднимается вверх на десятки метров, образуя месиво из брызг, пены. По сравнению с этим пожары в США кажутся детской шалостью, хотя и там исчезают с земли леса, дома, эвакуируются люди.

Из вечернего рассказа Лосякова.

Алексей недавно поехал в больницу. В палате не было ни одной иконки, и тогда он аккуратно вырвал репродукцию иконы (не запомнил какой, вернее всего, Богородичную) из случайного журнала и прикрепил ее на стену у своей кровати.

Лечение пошло впрок, Алексею стало полегче. Приближались выходные дни, и Лосяков договорился с врачом, написав соответствующее заявление, чтобы его на эти дни отпустили домой побыть с семьей.

Когда в положенный срок вернулся, соседи по палате поведали ему странную историю. Из другого отделения больницы пришла к ним женщина и легла на койку Алексея. Женщину там, где она проходила лечение, начали искать. Нашли утром мертвой на койке Лосякова.

— Вот что это такое? — не мне, а как бы в пространство задал вопрос Алексей.

14 октября. IX Российский театральный фестиваль имени М.Горького в Театре драмы открылся какой-то несуразностью в представлении молодежного состава труппы. Попытались представить будущее с ожившей головой Алексея Максимовича, говорящей проходные пошлости с роботом немного умнее человека... Одно хорошо, что не затянули и быстро закруглились, хотя и в этой короткой сценке одно не вязалось с другим и больше походило на бред нездорового воображения.

Первым театром, представившим свою творческую работу в рамках конкурса, оказался «Мулькёль» (Южная Корея, г. Сеул) с постановкой «На дне» (режиссер Сон Хён Ок, довольно молодая женщина). Корейский спектакль — это симбиоз драматургии и пантомимы, танца. В нем много пластики, через которую и выражаются чувства, переживания. Интерпретация пьесы получилась скорее лирической (более), чем социальной. Главным стержневым героем оказался Лука. Роль старика исполнил маленький, подвижный кореец. Конечно, во всем ощущался национальный колорит. Иными словами, зал откликнулся на представление восторженно. Да и я его посмотрел на одном дыхании.

После, расставаясь с Мюрисепом (Александр Васильевич признался, что в ряде сцен у него на глаза наворачивались слезы), сказал:

— Вот что значит великая драматургия. В ней столько оттенков, нюансов, что всякий талантливый режиссер может найти повод совершить определенное открытие, воплотить свою интерпретацию прочитанного текста. И от такого литературного, драматургического наследства в конце 80-х — начале 90-х годов нас заставляли, побуждали отказаться. Впрочем, это не ново. В начале XX века русскую культуру пытались лишить творений А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского. Но великие писатели своими произведениями всегда проходили сквозь время, словно иглой пронизывая его остротой своей мысли, художественного осмысления человеческого бытия. И вот чужой язык, чужая жестикуляция, гортанные выкрики, мимика на лицах, порывистость в движениях (чем-то сродни тем кубам, которые передвигают актеры по свободной сцене), но зрителям все понятно и без перевода (хотя на экране под потолком идет демонстрация редких, часто невпопад фраз перевода на русском языке) — сердце откликается. Может ли в искусстве быть что-то важнее этого?

17 октября. Национальный театр Белграда (Сербия, г. Белград) показал спектакль по пьесе Л.Н. Толстого «Власть тьмы»: режиссер — Игор Вук Торбица. Как и у корейцев, это немногим более полуторачасовая постановка. Все действие происходит за стеклом. Стена из него отгораживает зрительный зал от сцены. И оттого сценическое пространство напоминает некий ярко освещенный аквариум, в котором практически отсутствуют декорации (лишь стул и самовар у самого стекла), стены которого замыкают щиты из светлой фанеры. Может быть, именно из-за этого так страшно все то, что происходит за стеклом.

Кульминация — сцена убийства новорожденного ребенка Никитой... Жуть разливается по залу, и зрители словно в оцепенении.

Порождение греха не имеет границ, где бы он остановился, прекратился. Потому и заканчивается все беззвучным, отчаянным криком Анютки, ее вглядыванием из-за стекла в окружающий мир, всматриванием в него — есть ли в нем что-то другое, светлое, жизнеутверждающее?

Одеваясь после спектакля в служебном гардеробе театра, услышал, как парень говорит девушке, словно повторяя ту фразу, что родилась во мне самом в зале во время просмотра: «Страшный спектакль».

Страшен не спектакль, а человек, когда переступает в своей душе через запретное, разрушающее и его, и весь мир вокруг, погружая его в хаос, жестокость, смерть. И уже нет спасения, невозможно остановить смертоносное падение в пропасть, если не разбудить в себе человека.

Сербский театр именно к этой мысли, этому ощущению подвел зрителей, убедил их в ней. Подвел последовательно, вдумчивой режиссурой Торбица, пониманием актерами своей задачи, их игрой с полной самоотдачей, когда судьба героев неотделима, в течение полутора часов, от жизни на сцене. Зал это почувствовал, этому поверил, это пережил (правду сыгранной жизни) вместе с актерами и ответил благодарной овацией.

18 октября. Иду по Канавинскому мосту. Пасмурное небо давит темной густой синевой, переходящей в черноту. На этом фоне пожелтевшие верхушки пирамидальных тополей светятся, словно включенные фонари на высоких придорожных столбах, борясь с наступающими сумерками.

Третий просмотренный на фестивале спектакль, по пьесе А.Копкова «Золотой слон», откровенно разочаровал. Его показал Казанский академический русский большой драматический театр имени В.И. Качалова. Режиссер — народный артист РФ Александр Славутский. Он же и театр возглавляет.

Перед началом, представляя комедию, вкратце рассказывая о ее авторе и о своем театре, Славутский (малого роста, кругленький, в джинсах и кожаной куртке, на носу очки) особо отметил, что правительство Татарстана, понимая значение духовного воспитания людей, всесторонне поддерживает его театр, не жалея никаких средств: на реконструкцию истрачено 1 млрд 100 млн рублей; постоянно устраивает им гастроли, в том числе в Европу (во Франции показывали свои спектакли, в том числе и «Золотого слона», уже семь раз). Было в словах Славутского что-то задиристо-высокомерное, покровительственное, мол, коль мы до вас снизошли, то будьте счастливы.

Началось действие: колхозное собрание конца 20-х годов XX века. В тексте, произносимом актерами, угадывается что-то платоновское, но лишь угадывается. Тут ощущается традиция послереволюционного периода. Колхозное собрание — это сборище недоумков, идиотов, пьяниц, которые по всякому поводу и без повода ходят строем, поют одну и ту же песню о том, что колхоз одна счастливая семья. При этом убирать рожь, к чему призывает беспрестанно председатель (так как она «осыпается»), они не хотят. Вместо флагов носят церковные хоругви, на которых вместо икон прикреплены серп и молот...

Сюжет пьесы пересказывать не буду, он малозанимателен, скучен. Тут главная задача даже не в осмеянии, а в отказе русскому крестьянину называться человеком, в уничижении его до уровня грязи, пыли. В антракте, не сговариваясь, все, кто сидел рядом со мной (Мюрисеп, народная артистка РФ М.П. Алашеева, представительница местного министерства культуры...), решили уйти.

Все-таки удивительные есть режиссеры, совершенно не чувствующие почвы под ногами, не скрепленные с ней корневым сознанием национального единства. Это словно перекати-поле, только носит его ветер не по степи и пустыне, а по безжизненному пространству «современной культуры».

Видно, что спектакль внешне сделан, продуман, а внутри — звенящая пустота. «Красивая пустышка», как оценил его народный артист РФ В.В. Никитин, когда я одевался в служебном гардеробе. Только пустышка эта, как я ощущаю, не безобидная. И проверяется это очень легко: поставил бы Казанский театр нечто, если бы в представлении подобным образом изображали не русских, а татар и осмеивались, унижались предметы культа не Православия, а мусульманства? Финансировали бы власти Татарстана гастрольный показ такого спектакля во Франции? Вот когда мне кто-то разумно сможет ответить на эти вопросы (собственно, довольно простые), тогда я соглашусь отнестись к спектаклю Казанского академического русского театра как к безобидному гротеску.

Из новостей: в Афганистане при взрыве в мечети погибло 62 человека, 60 ранено; в Испании продолжаются волнения с участием сторонников суверенитета Каталонии — 500 тысяч человек приняли участие в шествии, в Каталонии всеобщая забастовка, в Барселоне на улицах горят баррикады. Сюжет по ТВ: колонна людей, направляющихся в Барселону, растянулась на многие километры, полностью заблокировав движение транспорта на одной стороне шоссе.

19 октября. Спектакль по рассказу М.Горького «Коновалов» Российский государственный академический Молодежный театр из Москвы показал в Учебном театре Нижегородского театрального училища. Тут уже была совсем иная атмосфера. И понятно, почему режиссер Олег Долин выбрал маленькую сцену с небольшим зрительным залом: чтобы создать, сохранить атмосферу доверительности, камерности.

Спектакль получился глубоко сострадательным, когда ни пороки, ни трудности жизни не убивают в человеке главного — живой души. Это можно было и написать, и создать сценическое действие только при условии неравнодушного сопереживания тем живым образам, которые сначала писатель изобразил на бумаге, а затем режиссер и актеры перенесли на сцену.

Как же было жалко и Коновалова, так и не нашедшего себе места на земле и потому повесившегося, и проститутку Капитолину, которую по доброте душевной решил Коновалов спасти, да ничего хорошего из всего этого так и не вышло.

21 октября. Круглый стол, посвященный фестивалю. Ведет председатель жюри (как и в прошлый раз) Николай Иванович Жегин — театральный критик в довольно преклонном возрасте. Встретились в горьковской гостиной в музее-квартире, перед этим посмотрев красивую выставку, посвященную постановке «Дачников» Горького на сценах разных театров (в первую очередь нашего драматического): фотографии героев спектаклей, программки, афиши, дополнительные документы... В центре зальчика нечто в виде дерева под потолок, но белое, со следами рукописного текста. По краям комнаты на низких подставках разложены осенние яблоки.

Признаюсь, помня прошлое обсуждение, идти на это никак не хотелось. Уступил просьбе (настойчивой) Аллы Марковны Лебедевой.

Критики говорили подолгу, довольно путано и наполовину непонятно о чем — все больше на отвлеченные темы да по поводу постановки «Дачников» в разных театрах страны. А больше, как мне показалось, хотели поразить слушателей своей образованностью.

В своем слове попытался их вернуть к более широкому пониманию творчества Горького. Высказал свои оценки увиденных спектаклей. Похвалил постановки корейцев, сербов. После театровед из Белграда попросил написать несколько слов для театра: «Они будут счастливы получить весточку на русском языке».

Пообещал Драгане Бошкович (она дала свою визитную карточку) выполнить просьбу и отослать текст на ее электронную почту.

Готовил текст выступления на конференции (по просьбе Виктории Трофимовны Захаровой) и в статье Юрия Ивановича Селезнёва «Чтобы старые рассказывали, а молодые помнили» натолкнулся на такое высказывание «лидера реваншистских кругов» ФРГ Ф.И. Штрауса: «Нам нужен анализ состояния отношений между Востоком и Западом, чтобы найти лучшую форму сближения, посредством которой можно ослабить международную организацию мировой коммунистической империи и с помощью мирных средств развалить ее изнутри».

Статья Селезнёва опубликована в 1980 году (когда высказался Штраус, не указано). До катастрофы СССР оставалось одиннадцать лет, но не думаю, что слова немецкого политика кто-то в Советском Союзе (кроме нашего критика и публициста) воспринял всерьез.

А нас все пытаются убедить, что разрушение великой державы было делом случайным и даже нежелательным.

22 октября. Который день одна из главных информационных новостей в России — трагедия на золотодобычном участке в Красноярском крае. Вода прорвала дамбу и смыла жилые бараки старателей (они почему-то были выстроены прямо под насыпью). Погибло 15 человек. Пятеро пропали без вести, те, кто охранял сейф с золотом, который тоже пропал. Золотая касса (дом, где хранился металл) разрушена стихией.

Записываю это событие потому, что в своей повести «Сезон» подобное разрушение дамбы с гибелью старателей я описал еще в далеком 1988 году. Удивительное совпадение, еще раз доказывающее, что нет в нашей жизни ничего такого, чего бы писатель не выдумал и что бы не случилось в действительности.

Сегодня сообщили, что сейф с 18 кг золота найден. Как и еще двое погибших.

Из воспоминаний пришедшего ко мне для разговора И.К. Кузьмичёва:

— На войну я ушел, не успев окончить Семёновское педагогическое училище. После войны стал учиться в педагогическом институте.

— В деревню родную не вернулись?

— Да она во мне не очень и нуждалась.

— В Горьковском пединституте хорошо учились?

— Даже очень. Был сталинским стипендиатом. Получал 900 рублей. После, когда стал учителем, моя зарплата оказалась значительно меньше. По распределению должен был уехать на Дальний Восток. Но поступил в аспирантуру и, еще не закончив ее, в Казанском университете защитил кандидатскую диссертацию. Тогда это было проще, не требовали изданных монографий. Любопытным оказался состав ученого совета. Наполовину он состоял из татар, которые все время молчали. По-моему, они и по-русски не говорили. А тема моей диссертации — об идеале прекрасного в русской литературе. После два года проработал в нашем институте иностранных языков. Тогда филологов — кандидатов наук почти не было, а докторов и вовсе. По приглашению перешел в Горьковский государственный университет. Докторскую защищал в Пушкинском Доме. Старые профессора меня приняли очень доброжелательно. И вообще, все у меня получалось как-то легко... Наши писатели всегда между собой не очень ладили. Сажали друг друга. И ведь когда они вернулись, то знали, кто на них писал доносы. Самые талантливые оказались за колючей проволокой: Н.И. Кочин, А.И. Патреев. Вернулись они уже не теми, да и умерли быстро.

— Кочин еще успел многое написать.

— У него была радость — внучка. Он ее очень любил.

Далее Иван Кириллович уже меня расспрашивал. Показывал план задуманной книги.

23 октября. Страшная находка в Англии. В грузовом фургоне найдены трупы 39  человек. Предполагают, что это нелегальные эмигранты. Подобные находки в Европе уже случались ранее. Да и для Великобритании это не в новинку. Лет двадцать назад в подобном автомобильном прицепе они уже находили более пятидесяти мертвых тел — 58, если быть точным. Какими невероятными темпами падает в мире цена человеческой жизни. Позже сообщили, что погибшие вроде бы граждане Китая.

24 октября. Не впервой доктор филологических наук, профессор Виктория Трофимовна Захарова пригласила меня принять участие в работе научной конференции, которую они с коллегами проводят в Нижегородском государственном педагогическом университете имени Козьмы Минина (Мининском университете). Я и соглашался, да не приходил. На этот раз все было по-другому. Мы заранее договорились, что представлю журнал «Вертикаль. XXI век» и книгу «Искры потухающих костров». Это отдельным пунктом внесено в официальную программу VII Международной научной конференции «Нижегородский текст русской словесности как художественное постижение национальной ментальности».

Первая приятная неожиданность — насколько преобразились помещения бывшего Горьковского педагогического института. Теперь это красивое, современное, удобное для обучения студентов пространство от подвала, где находился гардероб, до четвертого этажа. Хорошая мебель, необходимое современное оборудование, хороший свет. Главная лестница выложена мрамором, освещается, кроме больших окон, дорогими люстрами. В фойе на этажах удобные уголки для отдыха и встреч студентов. Ну да ладно, это все внешнее.

Содержательная часть конференции, те доклады, которые мне хватило времени послушать, оказались захватывающе интересными: для памяти отмечу хотя бы названия некоторых, указав авторов: И.А. Есаулов, доктор филологических наук, Литературный институт имени А.М. Горького (Москва). «Пасхальность Китежа: новые материалы»; С.В. Шепунова, доктор филологических наук, Международный университет природы, общества и человека (Дубна). «Купеческая риторика: аргументация в спорах персонажей П.И. Мельникова-Печерского»; Т.В. Мальцева, доктор филологических наук, Ленинградский государственный университет имени А.С. Пушкина (Санкт-Петербург). «Образ Волги в драматургии А.Н. Островского»; Е.В. Николаева, доктор филологических наук, Московский государственный педагогический университет. «Особенности путевого очерка (на материале произведений о Павлове-на-Оке)»; Йозеф Догнал, доктор филологических наук, Университет имени Масарика (Брно, Чехия). «Рассказ Е.Чирикова “Инвалиды” в контексте идейных поисков поколения рубежа веков»; С.Н. Пяткин, доктор филологических наук, Арзамасский филиал Нижегородского государственного университета имени Н.И. Лобачевского. «“Властители” и “поэты” в романе Б.А. Садовского “Пшеница и плевелы”». Ну и хватит, пожалуй. Всех не назвать, а для общего понимания уровня разговора вполне достаточно.

И подумалось мне тогда: «Как окунешься в русскую литературу (в разговор о ней наподобие этой конференции), так и восхитишься невольно тем, как она широка, многообразна, глубока по темам, мыслям, переживаниям, как красива и образна по языку. Богатейший мы народ, имея такую культуру, а все считаем себя вроде как недочеловеками, лапотниками, которым следует учиться у других, более достойных, чем мы, народов. С готовностью преклоняемся перед “просвещенной Европой”, а то и перед африканскими племенами — доходило и до этого. Откуда подобная неуверенность наша в собственных силах? Необъяснимая загадка».

С этого и начал я свое выступление в великолепных интерьерах Зала редкой книги.

Я попал сюда первым и потому с помощью хранительницы успел все довольно внимательно рассмотреть. Великолепное оборудование (стеллажи, закрытые шкафы, стена из толстого стекла, отделяющая книгохранилище от небольшого зала, где за общим столом и проходила встреча). Стены, коим более ста лет, очищены от штукатурки, и кирпичная кладка начала прошлого века как бы соединяет нас с прошлыми, давно ушедшими поколениями. Сколько всего эти стены видели, какие «ветры времени» пронеслись мимо них! Библиотека собрана из изданий XVIII — начала XX века. Книжные коллекции частью принадлежали прежним учебным заведениям Нижнего Новгорода, частью находились в пользовании отдельных семей, например Мельниковых-Печерских. Есть тут прижизненные издания А.С. Пушкина, газеты, где опубликованы первые исследования о жизни и творчестве поэта.

Вот так нужно относиться к книгам, с таким уважением и любовью хранить.

Мой доклад (а он состоял из двух частей: написанного текста и моего устного рассказа) ученая публика прослушала терпеливо и отчасти, как мне показалось, заинтересованно. Прослушать оставшиеся выступления у меня не получилось. Нужно было успеть на спектакль Тбилисского государственного академического русского драматического театра «Холстомер. История лошади», показываемый в рамках IX Российского театрального фестиваля имени М.Горького в нашем Театре драмы.

На сцене, по краю усыпанной сеном, установлено что-то напоминающее погибшие, засохшие и «обглоданные» до стволов деревья. Режиссер Автандил Варсимашвили посвятил спектакль, созданный по мотивам повести Л.Н. Толстого, Георгию Товстоногову и Евгению Лебедеву. Они первыми в советское время в Большом драматическом театре (БДТ) Ленинграда поставили на сцене «Холстомера». Опытные зрители наверняка сравнивали оба спектакля, этого избежать было невозможно. Я тоже сравнивал — невольно. Потому конечно же не стану утверждать, что Варсимашвили внес в прочтение Толстого какой-то новый смысл. Но он добротно сделал свое дело, создав динамичный (на сцене много движения, что-то на грани танца с пантомимой), эмоциональный спектакль. Мне показалась излишней увлеченность артистов внешним изображением лошадей (все эти пофыркивания, вскидывания голов, мотания гривами), ведь не о мире лошадей, а о мире людей должна идти речь в первую очередь. Но и это не умаляет достоинств постановки. Они явны. За ними не сразу понимаешь, что все действо как бы поверхностно, оно не опускается в духовный мир, не пытается разобраться в его душе. Отсюда и мои эмоции от увиденного поверхностны и неглубоки.

Отвечая после просмотра на вопрос «как тебе спектакль?», заметил:

— Хорош... Только старого Холстомера почему-то совсем не жалко. И лишь немного жалко разорившегося князя.

Но зал ответил грузинским актерам самыми добрыми чувствами.

Проходя за кулисами к раздевалке, «столкнулся» с выходящим со сцены Автандилом Варсимашвили.

— Спасибо за спектакль, — поблагодарил я режиссера (высокого, плотного, голый череп темен от загара).

— Что вы, это вам спасибо, — без всякой рисовки, растроганно ответил он.

29 октября. Отец Евгений Юшков позвонил передать благодарность отца Вячеслава Савиных за переданные ему «Искры...». Просит батюшка и найти некоторые книги Владимира Георгиевича Цветкова. Что-то у меня еще есть, приготовлено для отправки в Москву. Оба батюшки болеют — возраст. Но интерес к жизни, к литературе не теряют. Хотя у о. Евгения последнее время начала идти носом кровь, появилась боль в спине, под лопатками. Однако службу проводит вовремя.

В Москве около здания МИДа открыт памятник Е.М. Примакову. Выступил В.В. Путин. Странные чувства я испытываю. Человеку, с которым доводилось встречаться, которому дарил свою книгу, а он мне подписывал свою, теперь установлен памятник в центре Москвы. Так отмечено 90-летие Евгения Максимовича.

31 октября. Пришел ко мне в Союз писателей старый нижегородский поэт. Когда-то он был самым молодым членом Союза писателей СССР в Горьковском отделении. Теперь одинок (жену, которая за ним ухаживала, похоронил), и от него удушливо пахнет житейским неблагополучием. Почему-то от всех подобных людей исходит один запах.

Поэт принес свою большущую книгу формата А4 (полноцветную, изданную на хорошей, мелованной бумаге одним из его почитателей), при этом не преминул пожаловаться «на судьбу». В альбоме более чем на трехстах страницах собраны не только лучшие избранные стихи, но и статьи, отзывы на его творчество, в том числе и моя заметка, написанная (очень давно) для выдвижения его книги стихов и сказов на премию Нижнего Новгорода. Книга тогда была удостоена этой премии.

Поэт рассказал такой случай. Как-то он встретился случайно с другим известным нашим поэтом и на вопрос того «где был?» ответил:

— За Касимовым сено косил.

— Отдай мне эту строчку, — попросил встретившийся поэт.

После он написал стихотворение «За Касимовым травы косили».

— Конечно, это правильнее. Косят траву, а не сено. Но что-то из строчки ушло, — посетовал пришедший.

Я первоначально (про себя) с этим согласился. Но и вечером все бродит во мне какая-то неудовлетворенность строчкой, где косят траву. И только перед сном понял, в чем дело.

Испокон русские крестьяне страду, когда заготавливали на зиму корм для скота, косили и сушили траву, называли не травокосом, а сенокосом. Потому и «вкус» строчка несколько потеряла, хоть и написана логически правильно.

Мне доводилось принимать участие в этой тяжелой работе. Дядька мой, Борис, в Сибири, когда я, мальчишка, приехал на лето к бабушке с дедушкой, взял меня с собой на сенокос в тайгу, обкашивать гари. Травы стояли высоченные, но для дядьки это было сено. Трава она сама по себе растет, а раз ее пришли косить, заготавливать на корм, это уже сено.

Все-таки как точен и мудр язык народа! Как он многослоен, глубок, многозначен, когда одним словом выражается вся суть события, действия, переживания. Оттого он так красив. В слове «сенокос» собрано все: и весенний рост травы, и труд косаря, и жар летнего солнца, что ее сушит, и хруст пережевываемого сена скотиной в зимнюю стужу. Не уверен, что у южных народов есть слово, столь много вбирающее в себя, объясняющее приготовление корма для домашних животных.

3 ноября. Обнародованы новые данные ООН по войне на Украине. Жертвы среди мирных граждан такие: убито за все время (с 2014 года) более 3330 человек, ранено до 9000. В результате конфликта появилась 427-километровая «линия соприкосновения», нарушившая жизнь людей. 1,3 млн человек стали внутренними переселенцами, 3,5 млн нуждаются в помощи.

Каждая революция, каждый переворот несут неисчислимые бедствия для народа. И все-таки люди с таким упорством поддаются желанию что-то покрушить, кому-то отомстить, что невозможно этому не удивляться и в то же время не понимать: подобную «болезнь» нужно «лечить» на ранней стадии. И врачом (отчасти сочувствующим, отчасти циничным) должна выступать власть. В ее руках находится и «терапия», и «хирургия». Всем этим она должна умело пользоваться, чтобы не допустить летального исхода: гражданской войны, распада и гибели государства.

Либо власть должна выступать мудрым родителем, который, чтобы уберечь свое чадо от порока и гибели, держит его в строгости (при этом не скрывает и своей любви, беспокоясь о его благополучии, здоровье, образовании, материальном достатке), чтобы привить ему к себе уважение. Это окажется гарантией сохранения семьи и обеспечения его (родителя) достатка в старости, не исключая должного исторического почитания. Переводя на уровень государства — века его стабильного развития, существования.

6–9 ноября. Москва. Столица встретила ненастьем. Под моросящим дождем с Фёдоровым дошли до метро, проехали в его мастерскую. Тут уж и вовсе с неба полило. Да так и не утихло до самого утра. Пришлось заночевать у Алексея Степановича. За ужином в новостях по ТВ (канал «Культура») услышал о смерти Льва Аннинского. Это был критик, который всегда жил как бы наособицу. Перемешанная в нем казацкая и еврейская кровь вроде бы требовала какого-то примирения, осознания, искупления... В последних своих работах он пытался примирить непримиримое, но, как мне кажется, мало в этом преуспел. И дело не в обидах двух народов друг на друга. У каждого свой характер, своя вера, свое мироощущение — но как все это можно замешать в одном котле? Как масло и вода, они все равно разойдутся.

Вот и пришло время опубликовать письмо Льва Александровича ко мне, тогда еще совсем молодому человеку, по поводу его книжки о Михаиле Луконине. На протяжении этих десятилетий я его сумел сохранить. А вот остался ли черновик моего послания к критику — не знаю. Попытаюсь найти в своих бумагах. Интересно бы их соединить в одной публикации. Я тогда указал Аннинскому на явные его ошибки в суждении о жизни поэта, которые не совпадали с автобиографическими заметками самого Михаила Кузьмича, опубликованными им в книге «Товарищ Поэзия».

Перед сном под стук дождя за окном, под светом маленькой лампочки на стене у кровати прочитал в журнале «Юность» (1989. № 11) стихи Глеба Горбовского. В одном из них есть такие строки:

Над нами заря небывалого цвета,

в просроченных красках — остывший мятеж.

Сегодня не время великих поэтов,

а время великих утрат и надежд.

.............................................................................

Налево дорога, направо дорога, —

два прежних, на выбор, пред нами пути.

А ты, обижаясь на дьявола с Богом,

без них собирался до смысла дойти.

Как же четко оно передает состояние нашего общества в те жуткие для страны годы. Теперь-то уж, не кривя душой, мы можем точно сказать — жуткие! Не было тогда с нами великих поэтов. Утраты были огромны, а надежды так и остались несбывшимися. Ну а об обидах и желании дойти до сути без Бога — это вечное искушение для всего человеческого рода.

Разыскал на верхней полке шкафа, в беспорядке заваленного рукописями, журналами, книгами, фотографиями и еще бог знает чем, том биографической прозы Константина Паустовского «Повесть о жизни». В предисловии к нему Константин Георгиевич приводит такие слова Томаса Манна: «Нам кажется, что мы выражаем только себя, говорим только о себе, и вот оказывается, что из глубокой связи, из инстинктивной общности с окружающим мы создали нечто сверхличное... Вот это сверхличное и есть лучшее, что содержится в нашем творчестве».

Не знаю, думали ли подобным образом все те писатели, которые писали свои дневники, доверяя именно им все самое откровенное, больное, терзающее их души. Но почти все они именно к ним относились как к тому самому главному, что им удалось совершить в литературе. Да вот и сам Паустовский в этом же предисловии отмечает: «Для всех книг, в особенности для книг автобиографических, есть одно святое правило — их следует писать только до тех пор, пока автор может говорить правду».

Только прочитав это, я выключил свет и попытался уснуть. Но то ли завывающий ветер за окном, то ли дробь дождя по подоконнику, то ли чужие стены тому виной, только задремать получилось ближе к рассвету.

07.11. Утром по еще не высохшему асфальту отправился на «Семёновскую», к Офитову. Николай Викторович вчера передал мне ключ от квартиры, а сам хлопочет в доме дочери с внуком. Беру привезенные и переданные ему вчера на вокзале экземпляры № 61 журнала «Вертикаль. ХХI век» и почти бегом в Российскую книжную палату — метро «ВДНХ», Звёздный бульвар. Как оказалось, торопился зря: все вовремя успел сдать. Потому в Синодальную библиотеку Русской Православной Церкви имени Святейшего Патриарха Алексия II отправился, можно сказать, вразвалочку.

08.11. После всех хлопот по журналу предложил Николаю Викторовичу съездить в «Сокольники». Я вроде бывал в этом парке как-то раз, в 70-х годах прошлого века, в пору совсем ранней своей молодости. А может, и не было этого, а так, что-то причудилось, в памяти зацепилось: свое ли, чужое ли что-то.

Парк тих, малолюден. В теплую летнюю погоду здесь на расходящихся от центра лучах просек должно быть хорошо. Все для отдыхающих есть: удобные лавочки, ухоженные дорожки, лесистые березовые и сосновые островки. Как жаль, что ничего подобного в Нижнем Новгороде нет. В Москве, не выезжая из города, можно отдохнуть в лесу, почитать книгу, перекусить. Не очень-то долго мы походили по аллеям, понаблюдали за белками, в своих играх совершенно не боявшихся посетителей (слишком неуютно, промозгло), а и этого хватило.

В эту поездку взял с собой старенькую, потрепанную книжку «Казаки» Л.Н. Толстого. Читал «кавказскую повесть» и в поезде, и в метро и вдруг ощутил, что Александр Фадеев свой роман «Разгром» написал под ее влиянием. Я не могу это ощущение подтвердить какими-то примерами (к тому же у одного сюжет разворачивается на берегу Терека, у другого в дальневосточной тайге), но некий «дух похожести» меня удивил, даже взволновал. Надо бы полюбопытствовать у литературоведов — кто-то сравнивал эти два произведения?

10 ноября. Все-таки отыскал в своем архиве письмо Льва Аннинского. Некоторые слова в нем особо выделены самим критиком.

Уважаемый Валерий Викторович!

Спасибо Вам за внимательное письмо. У меня действительно ошибка: книга М.Луконина «Товарищ Поэзия» издана не в 1964, а в 1963 году. Если будет переиздание, исправлю, конечно.

Насчет «трудной судьбы» луконинских поэм — вопрос более сложный. Мне уже приходилось спорить по этому вопросу и с читателями, и с критиками. Я считаю, что у Луконина, в общем, была счастливая издательская судьба. По его внутренним самоощущениям она была нелегкая. Но внутреннее самоощущение автора — лишь один из факторов ситуации, важнейший, но не единственный. Я беру все (стараюсь взять в расчет). «Рабочий день» гулял по редакциям за считанные месяцы до Сталинской премии. Выжидали — да. Сомневались редактора. Прикидывали. Но ведь с несколькими журналами шли переговоры. И Твардовский перехватил «Дорогу к миру» у Кожевникова. Луконин первым из военных поэтов вышел на «оперативный простор». Хотя у него на всю жизнь осталось ощущение, как он прорывается.

Насчет доверия к автору. Я Вам скажу, как я сам читаю. Фактам, сообщаемым автором, никогда слепо не верю. Факты добываются на пересечении версий, и я всегда перепроверяю по всем возможным источникам. И то, как видите, ошибаюсь. Я всегда верю — авторской версии. Даже если это иллюзия или ложь — это реальность души, впавшей в иллюзию, и реальность ситуации, в которой человек лжет. Факты можно уточнить. С версией приходится считаться.

Еще раз спасибо Вам!

6 февраля 1986 года.

Искренне — Л.Аннинский.

Жаль, что не попал на глаза черновик моего письма Льву Александровичу, на которое он отвечает. Может быть, в старых блокнотах, что хранятся в деревенском столе, он есть. Но это можно будет проверить только в следующем году.

13 ноября. Говорят, этот ноябрь необычно теплый. Не знаю. Наверное, это так. Только солнышка совсем нет. Серая муть в небе — непросветная, угнетающая. Дождь редок, но ощущение ненастья будто растворено в воздухе — так его и ожидаешь всякий час.

Газонные склоны на Нижневолжской набережной зелены. Сама набережная пустынна — редко встретишь одного-двух человек. Но я продолжаю ходить только по ней, направляясь в Союз писателей или возвращаясь из него. И вот сегодня совершенно неожиданно обратил внимание на распустившиеся белые опушившиеся цветы одуванчиков. Стебельки, на которых эти шарики держатся, тонки, низки, ненадежны. Их не так много, как и ромашек, боязливо прижавшихся к земле — но ведь распустившихся. Обмануло их случайное предзимнее тепло. Обмануло на погибель; цветы словно понимают, чувствуют это, однако исправить уже ничего нельзя, и они распустились, отдавая жизни последнее, что только и могут дать.

А ведь еще неизвестно, как лучше прожить — спрятавшись от бурь и ненастий под землей или вот так, пусть обманчиво, не вовремя, но пробиться к свету и раскрыть себя.

15 ноября. Заезжал отец Евгений Юшков, чтобы передать экземпляры только что вышедшей книги «Молчание». Забрал несколько экземпляров журнала № 62 «Вертикаль. XXI век» и приготовленные мною книги В.Г. Цветкова для отца Вячеслава Савиных в Москву. В город батюшка приехал причастить своего умирающего от рака крови младшего брата. Но сказал об этом по-христиански сдержанно, без всякой обреченности, хотя из большого священнического рода он остается почти в одиночестве. Конечно, думает о продолжении своих записок, но уже под другим названием. Жизнь предлагает все новые и новые темы. Например, недавно у Юшкова была встреча с одним священником, прослужившим более двадцати лет «и ни разу не исповедовавшимся». Это требует осмысления.

10 декабря. Невозможно привыкнуть к таким «будничным» новостям, хоть и поступают они не столь редко. На этот раз в Удмуртии погиб 13-летний мальчик, который из-за ДЦП не мог самостоятельно передвигаться. В квартире он жил с 51-летней матерью, которая внезапно умерла. Неделю он кричал, но жители дома не обращали на это внимания, пока он не умер. Квартиру вскрыли, когда пришли встревоженные учителя, которые с мальчиком занимались по программе домашнего обучения. Мороз по коже от сегодняшнего нашего равнодушия друг к другу. В таком мире становится страшно жить. Не столько в физическом отношении, сколько в духовном. Там, в душе, в груди, что-то холодеет, замирает, будто опаленное неземной стужей.

11 декабря. Захотелось перечитать шекспировские переводы Бориса Пастернака. Дома под рукой оказались «Гамлет» и «Король Лир». После зашел в Интернет, много умных рассуждений о произведениях (как и о биографии Шекспира, о сомнениях в его авторстве классических пьес) послушал. Думаю, что все сомнения в его авторстве вещь глубоко второстепенная. Да и всякое появление гения с точки зрения «обывательской» логики необъяснимо. Даже если этот обыватель имеет значимые титулы и научные звания. Существование нашего мира, людей на земле вообще трудно (если и вовсе невозможно) объяснить логически. Главное, что великие произведения были нам дарованы. Вопрос «через кого?» сразу меркнет, когда мы задумаемся: «Для чего?» Ведь и у Уильяма Шекспира далеко не все произведения погружают нас в пучину вечно ищущей, страдающей, мятущейся человеческой души. Но там, где это происходит, открывается бездна, поглощающая в себя и надменное сердце правителя, и ищущий ответа на вечные вопросы разум принца, и соединенные в порыве влюбленные души юных героев.

29 декабря. Вечером темные, серые улицы, скучные, без единой снежинки. Только темный, жирно натертый многими прошедшими по нему подошвами лед застывших луж на тротуарах редкими вспышками отражает свет фар проносящихся по дороге машин.

Новость в телеэфире: самый богатый блогер среди детей — пятилетняя девочка из России Настя Радзинская (теперь живет с семьей в Майами). У нее 107 млн подписчиков, 42 млрд просмотров, 18 млн долларов зарабатывается в год на рекламе. В блоге показывается повседневная жизнь девочки: игры, походы с родителями в магазины, поездки в известные детские парки развлечений. И, как оказывается, таких «малолетних» блогеров (успешных) немало. Интересно, это человечество интеллектуально «опускается в детство» или за подобным феноменом кроется еще что-то, более глубокое и настораживающее?