Часть третья

Прошло около тысячи лет. И теперь Ходжа Насреддин, очень старый человек, держит в руках раковину старинной идеи на ветрах нового времени, двадцатого века. Как он теперь справится со своей ношей?

Багдад — так назывался кишлак, правда, очень большой, что лежал на пути следования караванов по направлению к Ташкенту и Ургенчу, через земли Хивы и Бухары. Здесь столетиями текла однообразная, мало меняющаяся жизнь. Люди рождались, взрослели, работали на своих полях, отдыхали в тени благодатных садов, старились на берегу широких арыков, что извилистыми сетями опутывали это поселение, спускаясь с вечно заснеженных вершин Хузистанского хребта в долину. А потом умирали, когда приходил их срок и Аллах открывал им свои молчаливые объятия.

Столетия проходили за столетиями.

Где-то вдалеке за горами и ледниками гремели войны, поднималось одно ханство, и рушилось в бездну забвения другое. Гремели имена правителей, но это мало отражалось на сонной жизни багдадцев, и даже бедствия по большей части обходили их стороной, лишь несколько раз за многие годы их немного пограбили воины Махмуда на пути в Индию да кровавые последователи Парамушира устроили здесь, на год примерно, свое становище. Но эти события не отразились сколько-нибудь радикально на образе жизни маленького Багдада.

Без преувеличения можно сказать, что самым заметным явлением в этой самой жизни под чинарами явилось то, что однажды в кишлаке поселился один пожилой мужчина почтенного вида с супругой и ослом.

Звали его Ходжа Насреддин, супругу — Айша, осел носил гордое имя Симург, как и многие десятки подобных ему животных на протяжении предшествовавших столетий.

Ходжа Насреддин поселился в большом, просторном доме на окраине, и уже вскоре каждый житель Багдада хорошо знал к нему дорогу. Легко понять почему: никто не мог с таким блеском и умением разрешить замысловатый спор между соседями, дать совет нуждающемуся в совете, одолжить денег в случае острой нужды и без всяких процентов — и все это с завораживающей легкостью и веселой улыбкой.

Он великолепно знал нужды работяг, разбирался во всех деревенских ремеслах, понимал устремления юношей и девушек. Лучше всех играл в нарды и шахматы. В этом, собственно, не было ничего удивительного: человек прожил долгую и интересную жизнь, много путешествовал, по его словам, бывал даже иногда приближен к особам высоких кровей, о чем можно было догадаться по некоторым его оговоркам. Хотя справедливости ради надо сказать, что немало на земле людей, что живут очень долго, и таких, кто много путешествует, тоже немало, но таких, как Насреддин, встретишь нечасто.

Вернее сказать, багдадцы были убеждены, что их Насреддин такой один.

Слава его росла. Айша по этому поводу ворчала, что на всех гостей не напасешься чая и кураги. А гостей было действительно много. Многие путешественники считали своим долгом почтить визитом известного мудреца. Более того, вокруг него сформировалась школа учеников. Правда, за исключением особой преданности своему учителю, были эти ученики в основном большими балбесами, и ни один из них не годился на то, чтобы в близком будущем заменить Ходжу Насреддина на его общественном посту. Почему мы говорим о близком будущем? Потому что герою этого рассказа было уже под девяносто. И что его мучило все последние годы — это именно отсутствие человека, которому он бы мог передать бремя своего тяжелого, хоть и славного служения.

По старинной, освященной веками традиции этот наследник должен был явиться к нему из большого мира, посланный силами, имеющими особое влияние на процессы, происходящие в этом мире, и в частности, на Востоке.

Первые годы своей жизни в Багдаде Насреддин еще как-то маскировался, не выпячивал свои умственные и житейские таланты, чтобы не привлекать праздное внимание. Но наследник не появлялся.

Ходжа слышал, что в большом мире происходят крупные перестроения. Это тебе не ханство столкнулось с эмиратом. Сильнейшие демоны Запада схлестнулись в страшной всемирной бойне.

Рушатся империи.

Гибнут династии.

Восстают народы.

Трудно в такой ситуации сохранить преемственность традиции с наследованием тайного знания, которым обладает он, Ходжа Насреддин.

Прервались какие-то важные линии. Разрушены, возможно, сами алтари старых вер и учений.

Что делать?

Во-первых, конечно, ждать. Терпение, несомненно, добродетель из важнейших. Во-вторых, возможно ли что-то предпринять самому, пока силы мирового смысла не в состоянии проявить себя?

«Не думаю, что это было бы запрещено», — ответил себе Ходжа Насреддин на заданный вопрос.

И вот тогда он стал собирать вокруг себя учеников, предполагая самое худшее: что он остался последним продолжателем тысячелетней традиции.

Одно огорчало его, и сильно, — не было среди двух десятков обалдуев, что являлись к нему по субботам, ни одного, хоть отдаленно напоминающего подлинного наследника.

Были остроумные.

Были храбрые.

Были честные. Других он просто сразу изгонял.

Были бессребреники, были миротворцы.

Но не было его, того единственного, кому он мог бы передать свою невидимую корону.

А годы шли.

Новости, приносимые с проходящими караванами, были одна удивительней другой. Рухнул престол величайшего белого царя, бывшего хранителя Севера; кто там был после него, никто не мог внятно объяснить. Обрушилась в пропасть казавшаяся вечной Великая Порта, и в порту царственного Стамбула стояли дымящие железные суда. Во-первых, как железо может плавать? А во-вторых, где наследник?

Насреддин поставил несколько опытов в своем домашнем пруду, пустив по водам свой жестяной таз, и убедил и себя, и учеников, что железные корабли не выдумка.

Но легче ему не стало.

Решил он так: пусть мир сходит с ума, если ему это угодно, он, Ходжа Насреддин, будет жить, как заповедал Аллах и как записал это в Коране Магомет. А там будь что будет.

Время между тем шло, и наконец его дыхание докатилось до затерянного на краю мусульманского мира кишлака.

Дело было на рассвете. Ходжа сидел в своем садике и ел дыню, выгрызая мякоть. Айша ела вместе с ним, очищая корки от остатков мякоти. Третьим едоком был Симург. Ему доставались голые корки, но он не унывал. Как это часто случалось в последнее время, Ходжа нашел в этом распределении ролей повод, чтобы пофилософствовать.

— Да, — говорил он, — одному достаются сладкие серединки, другому белая, почти безвкусная мякоть, кто-то обходится корками. И глупо выяснять, кто в этом мире устроился лучше. Просто так устроено, что я не стану есть ничего, кроме сладких серединок. Моя жена помешана на экономии и просто умрет, если отдаст ишаку недообглоданную корку. А Симург просто не знает, что в мире, кроме замечательных сочных корок, есть что-то еще. Каждый наслаждается в соответствии со своим взглядом на жизнь. Кто-то остался внакладе? Разве что дыня, но ее уже нет с нами.

В этот момент Симург вдруг прекратил поедание своей доли и тихо захрапел, указывая головой в сторону гор. Насреддин проследил его взгляд, он упирался в караванную дорогу, спускавшуюся с южных отрогов Хузистанского хребта к Багдаду. И с его уст сорвалось слово:

— Шайтан!

Это слово повторила и Айша, посмотревшая туда, куда смотрел муж. И даже, кажется, что-то похожее вымолвил Симург: как известно, в одном из его ранних перерождений он немного научился говорить по-человечески.

Что же они увидели? Не более чем на расстоянии тысячи локтей по караванной тропе двигалось несколько небольших черных повозок. В них сидели люди. Много людей, насколько можно было рассмотреть. Но не это удивляло. А то, что повозки эти были не запряжены. То есть ни мулом, ни лошадью, ни верблюдом, ни ослом.

Повозки двигались довольно быстро, вихлялись на ходу, объезжая валуны, поднимали тучи белой пыли, и в голове Ходжи Насреддина мелькнула мысль: вот оно, явление нового века, здесь, у них в хузистанской глуши.

Надо сказать, что на трех легковых, с открытым верхом машинах явился в Багдад не кто-нибудь, а сам Энвер-паша. Вслед за машинами скакало с полсотни вооруженных нукеров.

Имя Энвер-паши Ходжа слышал — все же это был человек из высших властных верхов турецкого государства, — но чем он был особенно славен, до конца не понимал. Насреддин не бросился на главную торговую площадь Багдада, как это сделало большинство жителей кишлака, чувство собственного достоинства подсказывало ему, что спешить не надо. Во-первых, ему донесут и сотни уст все, что ему надо знать о прибывших. А во-вторых, действительно спешить не надо. Благородный муж никогда не торопится.

— Айша, убери со стола и отведи Симурга в стойло.

— Сам отведи, — быстро сказала Айша, выбегая на улицу.

— Ну вот, — сказал Ходжа, похлопывая ишака по шерстистой шее, — вот мы и опять двое. И кажется, судьба поворачивается к нам своим сдобным боком. А что это значит? А значит, что мы или прославимся, или сгинем — так, по-моему, встанет вопрос.

Симург тихонько заскулил, как пес. По-собачьи он тоже научился немного болтать и чувствовал, что эти черные штуки принесли с собой ветер пока непонятных перемен.

В это время на площади очень странно одетые путники топали ногами, свергая со своих одежд водопады пыли. Некоторые дамы были с зонтами, как бы в насмешку над багдадской жаркой погодой, уже три недели не видавшей дождя. Откуда багдадцам было знать, что это зонтики от солнца, а сами дамы это дорогие тебризские проститутки, взятые в дорогу предводителем экспедиции, чтобы скрасить тяготы странствия? Хотя при взгляде на них было трудно себе представить, что они в состоянии кому-то что-то скрасить.

Управитель кишлака, получивший сегодня рано утром срочную, но запоздавшую на неделю эстафету от центрального правительства, суетился вокруг гостей, ошалевая от несоответствия ранга гостей и их внешнего вида.

Когда покрывало пыли было частично сброшено, оказалось, что прибыло несколько господ, одетых по-европейски: во френчи, шнурованные до колен ботинки и восьмиугольные кепи. Несколько гостей были облачены в то, что могло быть опознано как смокинг, с тростями и в ботинках с лакированным верхом. О сопровождавших все это пыльное великолепие дамах уже сообщено. Нукеры были как нукеры. Мрачные, в бараньих папахах, перемотанные крест-накрест патронташными лентами с патронами для английских магазинных винтовок.

Багдад уступил этой оккупации без единого чиха. Дехкане, чайханщики и представители других профессий, сопутствующих караванному промыслу, стояли и терли слезящиеся глаза.

Да, наконец расскажем, кто он такой, этот Энвер-паша. Член революционного правительства Османской державы, один из лидеров так называемых младотурков. Это относительно молодые люди в турецкой империи, которая была нещадно громима русской армией на Кавказе и другими армиями в других местах, выдвинувшиеся и даже свергнувшие султана, взяв управление страной в свои руки. И успешно провалив все дело. Чтобы как-то замести следы, они устроили с помощью курдской кавалерии кровавую армянскую резню. Это им не помогло. Энвер-паше, Талаат-паше и другим младотуркам пришлось все бросить и бежать из страны. Одним в Германию, другим, как изволите видеть, в Багдад.

По слухам, они вступили в сношения с британской разведкой, которая всегда была готова выделить немалые средства для того, чтобы кто-то согласился напакостить России. Пусть и не царской. Энвер-паша вызвался. За ним стояли европейские деньги, а стало быть, в скором времени появятся магазинные винтовки, такие же точно, как у полусотни сопровождавших его нукеров. И вскорости, значит, начнется на юге Средней Азии движение, которое мы знаем как басмаческое.

Ходжа Насреддин вздохнул с облегчением, когда ему все это рассказали.

Ну, стало быть, это не по его душу. Очередной хан приехал на очередную войну.

Дряхлого старика Ходжу Насреддина это не может никак коснуться.

— Чем они занимаются? — спросил он у Айши.

— Моются.

— Да, много им понадобится воды.

— В горах воды много, — ответила жена.

Но уже на следующий день Ходжа убедился, что поспешил с выводами относительно явившейся в Багдад вооруженной депутации. Да, Энвер-паша собрал старейшин всех поблизости обитавших узбекских кланов и провел с ними возбуждающую беседу. Мол, вы должны представлять себе, что несет с собой проникновение русских войск во внутренние районы Средней Азии. Красные комиссары это даже не Белый царь, их намерения идут дальше простого властвования. Они покушаются на саму суть ислама, ибо безбожники в самой своей основе. Их лозунги — «долой шариат», «женщина тоже человек» и «нищий бедняк-дехканин обладает теми же правами, что и человек уважаемый, и может войти во власть».

Говорил Энвер-паша убедительно, жарко. Собравшиеся уже кое-что слышали о намерениях и практике новой, красной власти, поэтому отклик в сердцах собравшихся был найден. Многие готовились стать воинами за веру, объявляли тут же, не сходя с места, джихад красной власти и разбирали привезенные Энвер-пашой винтовки и патроны.

В короткие сроки были составлены десять тысячных отрядов, назначены командиры из числа прибывших с высоким турецким эмиссаром британцев. Британцы играли роль комиссаров, оставляя верховную власть и представительские функции местным беям и ханам.

Захваченные в Тебризе женщины отмылись в местном хаммаме и выглядели весьма представительно, хотя нукеры Энвер-паши и старались их держать взаперти, чтобы не смущать благородные сердца воинов за зеленую веру.

Так вот, когда в центре Багдада и на подступах к нему развернулись многочисленные приготовительные мероприятия, по тихой улочке кишлака, что вела к дому Ходжи, в сопровождении двух нукеров направился странно одетый и странно, на взгляд местного жителя, выглядящий господин. На нем был серый, хорошо пригнанный по фигуре сюртук, на шее был повязан шифоновый платок, одет он был в тесные черные панталоны по европейской моде. На голове турецкая феска, под носом какие-то австрийские нафабренные усики. При всей вздорности внешнего облика в его движениях чувствовалась какая-то особая ловкость и сила. В правой руке он нес черную трость, время от времени ощупывая ею дорогу.

Остановился перед дувалом, который ограждал сад Насреддина.

Нукеры по его знаку распахнули ворота.

Насреддин в это время вкушал очередную дыню, сидя за столом во дворе, в тени роскошной алычи. Айша и Симург отсутствовали, так что Ходжа разговаривал сам с собой.

Гость не обратил внимания на эту странность. Вообще, казалось, что его мало что могло смутить в этом мире.

Насреддин откусил кусочек мякоти и бросил дынную дольку на блюдо.

— У меня нет зубов, — сказал он.

Гость подошел к столу, сел на место Айши, взял с большого глиняного блюда полуобглоданную корку и начал ее грызть.

Нукеры остались стоять в стороне, не выказывая никакого удивления.

Так продолжалось довольно долго. Ходжа ел дыню привычным для себя способом, гость доедал.

Айша выглядывала в окошко, понимая, что ей сейчас лучше не высовываться и не настаивать на своем праве доедать дыню за мужем. Симург просто спал.

Наконец Ходжа наелся или сделал вид, что ему больше не хочется, и немного отстранился от стола.

Гость отложил очередную корку и сказал:

— У меня есть зубы.

Ходжа удовлетворенно кивнул и спросил:

— Как тебя зовут?

— Абердин-хан.

— Что это значит?

— Так зовут вашего наследника, Ходжа.

— Я про имя. Что это за странные звуки?

— Мой отец англичанин.

Это кое-что объясняло, например одежду. Ходже всегда казалось, что люди Запада одеваются дико, но не до такой же степени.

— Моим наследником может быть только человек, исповедующий ислам.

Поедатель недоеденного тут же, с ходу предложил Ходже прочитать что-нибудь из Корана. Насреддин прочитал что-то из суры Юсуф. И гость, не медля ни секунды, продолжил фразу и говорил дальше до тех пор, пока хозяин не сделал останавливающий жест.

— Моя мать турчанка, и она с детства привила мне истинную религию.

— Моим наследником может быть не всякий человек, исповедующий ислам.

К этому моменту за дувалом собрались ученики Насреддина, их черные головы торчали над белой стеной.

— Я посвящен во многие тайны, — просто заговорил гость, — я побывал на развалинах замка Алейк и не нашел там никаких следов ассасинов. Шейх ордена суфиев Абд аль-Кадир скончался на моих руках, и от него я узнал, где мне искать последнего продолжателя нашего дела.

Ходжа напряженно думал, на его морщинистом лице не отражался ход его мыслей, но можно было догадаться, в чем его сомнение. Слишком уж необычным был претендент. Всего можно было ожидать от нового Насреддина, но все-таки не того, что он явился в английском обозе с огнестрельными винтовками. Ход с дынными корками Ходже скорее понравился, было в нем что-то от поведения суфийского мудреца. Но суфийский мудрец не может носить такой сюртук и вздорные штиблеты, такие усики и платок на шее. Скорее он напоминает какого-то стамбульского сутенера своими манерами, если представить, что Ходжа хорошо разбирается в манерах стамбульских сутенеров.

Гость продолжал говорить, и все его слова обнаруживали, что он человек не случайный, не праздный и в самом деле посвященный. Но что-то мешало Ходже открыть ему свои интеллектуальные объятия.

А вот что: слишком явно намекает он, сын англичанина и турчанки, на то, что Ходжа Насреддин должен ему открыть какой-то особо хранимый старинный секрет, который сделает его, Абердин-хана, чуть ли не новым властителем Востока.

А ведь секрета никакого не было.

Секрет заключался как раз в том, что на месте секрета располагалась абсолютная пустота — источник силы, наполнение тайны и смысл существования.

И Ходжа понимал, что он этому блестящему хлыщу не может открыть такого секрета.

Да, он знает имена некоторых высоких людей при различных дворах великого Востока. Но дворецкий хашимитского короля уже умер, банкир каирского бея скончался в страшных судорогах, командующий флотом в Джидде ослеп. Практическое наполнение его тайны истрепалось за время очень длинной жизни Ходжи Насреддина и не представляет почти никакой ценности.

Об этом можно было бы поговорить, но не с этим напористым человеком. Поэтому Ходжа медлил. Он, конечно, не знал точно, но чуял, что английская разведка, изучая склад восточной жизни в великом Туркестане, пришла к выводу: для того чтобы реально влиять на местное население, нужно проникнуть на все ментальные уровни. На одном из них царит легенда о неуловимом и как бы бессмертном Ходже Насреддине. Короче говоря, если багдадский старик поддержит Энвер-пашу, это будет большое подспорье в британских делах. А лучше, если этот полусказочный персонаж поступит на службу разведки ее величества. То есть надо протащить на должность своего человека. Есть ведь при дворе королевы поэт-лауреат, а будет еще и лауреат-суфий.

Был найден способный человек. Было хорошо обставлено его проникновение в остатки умирающей суфийской структуры. Было обнаружено место пребывания самого сказочного старика.

И теперь все шло к черту!

— Я навещу тебя, — единственное, что сказал Ходжа, положив руки на стол, усыпанный недоеденными корками.

Абердин-хан, как он ни был нагл, почувствовал, что дальше давить бессмысленно. А может быть, вообще таков ритуал. Хорошо, пока отступим. Надо будет только хорошо обдумать доклад Энвер-паше. К сожалению, он верил в магическую силу всех этих восточных сказок.

Жизнь двинулась дальше. Энвер-паша во главе собранных отрядов двинулся на север, через границу Совдепии, навстречу отрядам советских пограничников, стоявшим в Гуньрабе и Серезане. Абердин-хан остался в Багдаде и вел себя так, словно у него нет тут никакого важного дела, словно он приятно проводит время в обществе нескольких англичан и тебризских проституток. Они часто отправлялись есть на природу, и называлось это пикник. Жара стояла страшная, но все поездки были не слишком длительные, и пыль не слишком досаждала иностранным господам.

В дни, свободные от несения пикниковой службы, Абердин-хан занимался тренировками. Он стрелял, фехтовал, упражнялся с гирями, что очень понравилось ученикам Ходжи. Они потихоньку переметнулись в лагерь подражателей Абердин-хана и замирали от восторга, когда он из кавалерийского карабина одну за другой расколошмачивал в куски надетые на забор тыквы.

Они, захлебываясь от нетерпения, рассказывали Ходже о достоинствах Абердин-хана. Он только кивал. Дело с неожиданным и странным гостем явно зашло в тупик, и он, несмотря на свою жизненную опытность и изворотливый ум, не видел, как может разрешиться эта ситуация. Насреддин даже допускал, что, помимо всяческих хитростей, на которые пускался англичанин, он может прибегнуть к крайним мерам. Физическому, так сказать, воздействию. Он даже велел жене приготовить мешок из белой ткани, в котором обычно погребали покойников в их кишлаке.

Айша обозвала его дураком, но, надо сказать, тоже чувствовала, что в воздухе что-то висит. Этот Абердин-хан явно приехал сюда не для того, чтобы попрактиковаться в пулевой стрельбе.

У них, у Ходжи и Айши, имелся пунктик в семейной жизни. Айша, взятая Насреддином замуж примерно на шестидесятом году жизни, являлась, естественно, вдовой и имела привычку, лежа в постели, к месту и не к месту расхваливать своего старого, покойного мужа. За это Ходжа однажды даже пинком вытолкнул ее из постели на пол. Он объяснил свое решительное действие тем, что ему не нравится лежать в постели втроем.

Теперь же он мрачно пошутил:

— Айша, когда я скончаюсь...

— Уже девяносто лет обещаешь.

— Когда я скончаюсь...

— Я снова выйду замуж.

— Вот именно. И когда ты выйдешь замуж, не рассказывай своему будущему супругу про своих двух прежних мужей, а то он обвинит тебя в многомужестве.

Шутка была так себе. Айша задумалась и вздохнула.

Оставалось только надеяться, что британская вера в почтение местного населения к мудрой старости продлится еще некоторое время.

Положение стало еще хуже после того, как вернулся из своего похода на север воинственный Энвер-паша.

Ходжа сидел в это время в чайхане, в окружении своих учеников, вернее, тех из них, кто не отправился в тир на берегу арыка, где развлекался Абердин-хан и давал понемногу развлечься и молодым людям. Он там проводил с ними беседы, смысл которых и прост, и убедителен. Он говорил им, что они никто, пока просто так ходят по земле за своим плугом, и что все изменится, когда у них в руках окажется винтовка. Парням и подросткам нравилось думать в этом направлении. Но что-то мешало окончательно и бесповоротно встать на его точку зрения.

Но тут вернулся Энвер-паша, это возвращение было плохой рекламой образа жизни, который рекомендовал молодежи Абердин-хан.

Да, Насреддин сидел в чайхане и видел, как большой, тучный Энвер-паша проходит через площадь к воротам дома, где он поселился на время пребывания в Багдаде. Даже с расстояния в тридцать шагов было видно: большой бородатый господин в ярости. Он пнул калитку ворот и вошел во двор дома, где сразу же поднялся настоящий гвалт.

Было понятно, вернулся Энвер-паша без особого успеха.

С лошадей сгружали разнообразную добычу. Среди добытого было мало ковров и дорогих кумганов, в основном люди в непривычной одежде. Не мусульманской и не английской. На головах у них были серые куколи, лица закрывали грязные марлевые повязки, руки были связаны за спиной.

К ним подошел Абердин-хан и начал о чем-то расспрашивать. К нему присоединились несколько английских офицеров, сопровождавших в походе Энвер-пашу.

Люди со связанными руками, двое мужчин и две женщины, смотрели в пол. Только марлевые повязки шевелились у них на лицах. Было также видно, что речь меж английскими военными шла как раз о них.

В общем, как вскоре выяснилось, эти люди были членами русской эпидемиологической экспедиции, захваченными отрядом Энвер-паши при отступлении.

Кишлак Багдад тут же облетело страшное слово «оспа»!

Захваченных поместили в какой-то окраинный дом и поставили у входа охрану.

Жители Багдада к вечеру собрались у ворот этого строения с требованием, чтобы членов этой самой экспедиции немедленно сожгли. Такова логика народного восприятия непонятных событий. Опаснее всех кажется тот, от которого исходит максимальная польза.

Массивный, по пояс обнаженный Энвер-паша быстро передвигался по своему кабинету, увешанному коврами и оружием. Его здесь было столько, этого оружия, что хватило бы на то, чтобы оснастить, пожалуй, целый взвод. Но турецкий эмиссар, упаковывая свои вещи в большие желтые чемоданы, не обращал никакого внимания на предметы вооружения. В открытые чрева чемоданов летели дорогие безделушки, одежда, стопки бумаги — отчеты самого Энвер-паши и его офицеров о только что проведенном рейде на территорию советского Туркестана. Ему предстоял еще очень серьезный разговор со своими покровителями  в Исфахане, так что эти записи должны были послужить оправданием его действий и решений.

Кто-то говорит, что Энвер-паша грубо ошибся, захватив Хуррамабад, так нет, вот вам отчет майора Камингса об этой операции.

Абердин-хан стоял у дверей кабинета и молча наблюдал за действиями своего шефа. Энвер-паша был инициатором внедрения Абердин-хана в живую ментальную реальность советского приграничья. Теперь, судя по всему, он бросает своего странного ставленника на произвол судьбы. Энвер-паша бежит от оспы, слухи о которой пугают кишлак и все окрестные поселения, и не берет капитана Абердина с собой.

— Что вы стоите, Джон?

Абердин-хан пожал плечами:

— А что вы прикажете мне делать?

— Черт вас знает. Налейте хоть выпить. Хотя от вас даже на расстоянии несет джином.

— Профилактика, сэр.

— Какая еще профилактика?

— Я обтираюсь каждое утро джином. Две пригоршни напитка на все тело и два двойных внутрь.

Энвер-паша остановился, открыл резной шкафчик на стене и достал оттуда четырехгранную бутылку, вытащил гнилыми зубами пробку и плеснул на дно низкого широкого стакана:

— Обтираться я не стану, Абердин.

— Как знаете, сэр.

— А вы уверены, что джин поможет против оспы?

— Абсолютно уверен.

Энвер-паша помолчал, искоса посмотрел на подчиненного. Ему в общем-то нравился этот офицер. С таким увлечением броситься в такое сложное дело.

— А что ваш дедушка? — Энвер-паша глотнул джина.

— Все еще упирается.

— Почему? Насколько я понял, вы прекрасно подготовились к этому визиту.

— Старость. Косность.

— Да, да.

— Меня предупреждали, что силовое воздействие нежелательно, сэр.

— Правильно предупреждали. Если не хотите настроить против себя местное население, не покушайтесь на их ветхие фетиши. Я еще сюда вернусь, и нам понадобится азарт и фанатизм местной молодежи.

— С молодежью я нашел какой-то контакт. С помощью оружия. Стрельба очень сближает.

— Иногда нет, — хохотнул Энвер-паша, — иногда наоборот. Например, на дуэли.

— Я учту это.

— Значит, не все потеряно. Я в том смысле, что продолжайте стрелять с вашими мальчиками.

Энвер-паша снова занялся укладкой вещей. Вдруг разозлился и яростно крикнул:

— Махмуд!

Из коридора появился серьезный нукер.

— Где ты ходишь? Почему я сам укладываю вещи?

— Я могу идти? — спросил Абердин-хан.

— Да. Вас я оставляю старшим в этом гарнизоне. Во-первых, у вас есть средство от оспы, а во-вторых, есть незаконченное дело.

— Вы разрешаете мне применить...

— Я разрешаю вам всё. И оставляю все имеющиеся в нашем багаже запасы джина.

Ходжа Насреддин подошел к дому Абердин-хана. На крыльце стояли два басмача и два гочкиса — верный признак того, что это жилище важного военного человека. После отъезда Энвер-паши именно Абердин-хан оставался единственным и самым важным представителем Великобритании в кишлаке. Энвер-паша увез своих шлюх, автомобили и почти все спиртные напитки, за исключением обещанного новому коменданту джина.

— Что тебе надо? — грубо спросил один из охранников. Он был не из здешних мест и не знал, с кем имеет дело.

— Я хочу видеть Абердин-хана.

— А хочет ли он видеть тебя?

— Доложи и узнаешь.

Пока охранник раздумывал, на крыльце появился сам хозяин дома и приказал немедленно пропустить гостя.

В полумраке, наполнявшем комнату с занавешенными окнами, Ходжа видел плохо и не мог точно сказать, показалось ли ему на свету, что у капитана английской армии расцарапанные щеки, или же не показалось.

Абердин-хан сел в кресло за широким, покрытым бумагами столом. Ходжа сел в кресло напротив.

— Ты приглашал, я пришел.

— И это все, что ты хочешь мне сказать?

— Нет. Я пришел к тебе с просьбой.

— Вот оно как! С просьбой.

— Ты держишь под арестом четверых слуг Белого царя.

— Во-первых, не четверых, а только двоих уже. А во-вторых, они не слуги Белого царя, как ты говоришь, они слуги красного дьявола.

Ходжа понял его, да, наверно, это посланцы новой северной власти. Но почему только двое? Что, две женщины, бывшие среди них, уехали вместе с Энвер-пашой? Но Ходжа решил пока не выяснять, что имелось в виду. Он заговорил о главном:

— Под Хуррамабадом бушует оспа.

— Да.

— И, судя по всему, она движется к нашему кишлаку.

— Да.

— Я слышал, что эти слуги красного дьявола, как ты говоришь, прибыли сюда как раз по поводу оспы.

— Это верно. Это группа из Санкт-Петербургского университета, эпидемиологи. Ученые. Они как раз занимаются такими штуками, как оспа.

Ходжа вздохнул:

— Но жители кишлака неправильно отнеслись к делу. Они считают этих ученых разносчиками заразы.

— Кто знает этих русских! Может быть, так и есть.

— Вы, англичане, не любите русских.

— Моя мать турчанка.

— Если не вмешаться, багдадцы убьют ученых.

— Туда им и дорога. Откуда мне знать, вдруг они не ученые, а шпионы?

— Надо что-то сделать. Ты власть сейчас.

— Я поставил охрану.

— Маленькую охрану. Толпа распаляется и скоро пойдет на штурм.

— Я дам приказ, чтобы мои люди ушли с дороги багдадцев.

— Я хочу просить тебя, чтобы ты дал им другой приказ.

— Какой?

— Чтобы они пустили меня внутрь, к этим ученым.

— Зачем?

— Пока я буду там, народ не посмеет убить этих людей.

— А мне совершенно незачем беречь их жизнь. Вон даже Энвер-паша не взял их с собой, чтобы предъявить в Исфахане. Бросовый товар.

— И все-таки пусти меня к ним. Поступи не как солдафон, но как суфий.

Абердин-хан помолчал и произнес:

— У меня одно условие.

— Я знаю твое условие.

— Не делай вид, старик, что ты знаешь все.

— Ты хочешь, чтобы я, если все завершится хорошо, объявил тебя Ходжой Насреддином?

— Угадал. Но не только это.

— Что еще?

— Ты расскажешь мне обо всех тайнах Востока, хранителем которых ты являешься.

Ходжа помедлил немного, а потом сказал:

— А что у тебя со щеками?

Абердин-хан резко поставил стакан с джином, который все это время держал в руке, на стол. Им овладел порыв ярости. Но он довольно быстро овладел собой.

— Все равно тебе расскажут.

— Расскажи сам.

— Энвер-паша увез с собой всех женщин.

— Ну и?

— Энвер-паша уже давно не так уж силен как мужчина.

— Ты хочешь сказать...

— Да, именно. Женщины эти, которых мы привезли из Тебриза, обслуживали в основном меня и других офицеров. Энвер-паше они нужны были только как свита.

— Не надо погружать меня в мутную воду своей жизни.

— Несколько дней я терпел, а потом пошел к русским женщинам. Они отказались уступить мне по-хорошему. Вернее, одна из них — та, что помоложе. Когда я приступил к осуществлению своих естественных прав завоевателя, она впилась мне ногтями в лицо. Вторая, старуха, схватила меня за волосы. Пришлось пристрелить обеих.

— Ты думаешь, эта история останется в тайне и жители Багдада расценят ее как достойную имени Ходжи Насреддина?

— Мне плевать. Ты дал слово. И если не сдержишь его, я тебя пристрелю.

— Верю.

Один из охранников Абердин-хана постучал в дверь и сообщил, что прибежал мальчишка и просит на два слова Ходжу Насреддина.

— Иди.

Вернувшись, старик сообщил, что толпа у дома, где закрыты русские ученые, распаляется все больше, еще чуть-чуть...

— Иди! — повторил хозяин дома.

Дом, заключавший в себе светило русской эпидемиологии профессора Александрова и его переводчика юношу Рожкова, стоял на самом берегу Багдада, над большим арыком, собиравшим воды нескольких речек близ кишлака. Толпа так гудела и топала ногами, что казалось, своими усилиями она способна не только отогнать охрану, но и сам дом спихнуть в поток.

Появление Ходжи Насреддина встретили без удовольствия. Очевидно, предчувствовали, что он помешает расправе, с помощью которой народ хотел защититься от наступавшей беды.

Насреддин встал на крыльце и поднял руку. Стоять так пришлось довольно долго, прежде чем наступила относительная тишина.

— Вы сделаете то, что считаете нужным сделать.

Земляки смотрели на Ходжу с недоверием, хмуро.

— Но сначала я поговорю с этими людьми.

Вперед выскочил чайханщик Джафар:

— Не воображай, что тебе удастся вызнать что-то такое, что нас остановит. С оспой не шутят.

— С оспой не шутят, но и в ножки ей не кланяются, — заметил Ходжа.

Толпа загудела. Нет, разговаривать было совершенно бесполезно.

— Ждите меня здесь! — объявил Ходжа, скрываясь в дверях мрачного дома.

Один из охранников-басмачей выстрелил в воздух из своей винтовки. Разгоряченные люди отступили, но всего лишь на шаг.

В доме было почти так же темно, как у англичанина, и чувствовалось, что настроение находящихся здесь людей под стать освещению.

— Откройте занавесь, я вас совсем не вижу.

Один из заключенных встал и отдернул немного занавеску. Ходжа рассмотрел тех, к кому пришел. Старший был стар, но не так, конечно, как Ходжа. Лет семидесяти. Загорелый, но бледный, и эта бледность была видна даже сквозь загар. На лице его располагалось устройство с круглыми стеклами.

— Зачем это? — спросил Ходжа.

Ответил ему молодой, рыжеволосый, худой юноша, сидевший на кушетке рядом со стариком:

— Это чтобы лучше видеть.

— Мне скоро девяносто, и я различаю жаворонка в небе.

Но этим заключенным было все равно, насколько хорошее зрение у их гостя.

— Я пришел узнать про вас все. Кто вы?

— К нам уже приходили разные офицеры. Мы уже все рассказывали, — опять заговорил юноша.

— Я разве офицер?

— Мы — научная экспедиция из Петроградского университета. Изучаем способы борьбы с оспой. Были в Хуррамабаде, там на нас напал Энвер-паша. И вот мы здесь, — сказал юноша.

— Почему говоришь ты? Почему старый господин не удостаивает меня своим вниманием?

— Он не знает вашего языка.

— А ты толмач?

— Да, толмач, — сказал юноша и заплакал.

Старик что-то сказал юноше на своем языке, тот вытер шмыгающий нос и замолчал.

— Хорошо, — сказал Ходжа, — что вы скажете про оспу?

— Это не совсем оспа.

— Что это значит — «не совсем оспа»?

— Это не черная оспа, это неизвестная, кажется, индийская разновидность болезни, — быстро объяснил парень.

— Это хорошо или плохо?

— Это плохо.

— Почему?

— Мы не успели разобраться. Мы ввели нашу сыворотку нескольким больным в Хуррамабаде, но тут на нас налетел Энвер-паша, и мы не дождались результатов.

Ходжа поскреб в затылке:

— А почему ты так хорошо разбираешься в том, что делала ваша экспедиция, если ты всего лишь толмач?

— Но я же учусь в университете, тут у меня двойная практика — и языковая, и по специальности. Я слушаю лекции на двух факультетах.

«О чем он? — подумал Ходжа, и внутренне махнул рукой. — Шайтан с ним».

— А почему вас не защитили ваши сарбазы?

— Энвер-паша напал ночью. Мы еле успели спрятать наши саквояжи с сывороткой.

— Так ты говоришь, что лекарство есть у вас.

— Оно не здесь, в Хуррамабаде.

Старик, то есть профессор Александров, ткнул юношу в бок, добиваясь, чтобы он объяснил ему, о чем идет речь. Ему не нравилось слишком часто повторяемое слово Хуррамабад. Они немного поговорили на своем языке.

— А вы сможете принести лекарство сюда?

Юноша не сразу понял:

— Сюда?

— В Багдад.

— Но мы же... — Он что-то живо заговорил опять на своем.

Профессор подозрительно уставился на Ходжу сквозь очки.

Юноша сглотнул от волнения слюну:

— Мы можем доставить сюда сыворотку. Мы ее спрятали, потому что Энвер-паша мог ее погубить, а нам еще необходимо вылечить Хуррамабад.

— Хуррамабад, — звучно повторил профессор.

— Давайте договоримся так: я помогу вам бежать отсюда, а вы доставите сюда свое лекарство.

Узники молчали как оглушенные.

— Согласны?

Юноша перевел слова Ходжи профессору. Тот секунду помедлил, что-то спросил у парня.

— Он говорит, что довольно стар, лучше было бы сбегать мне одному и принести один саквояж с сывороткой.

— Нет, — сказал Ходжа, — люди, которые стоят во дворе, войдут сюда рано или поздно и убьют старика, а заодно и меня — за то, что я позволил вам бежать.

Профессор что-то еще сказал юноше.

— Но, может, тогда мы бежим вместе? И вернемся все вместе с сывороткой?

— Нет. Багдадцы не примут в этом случае лекарство от меня.

Узники молчали. Что они там себе прикидывают? Вопрос стоит о жизни смерти. Наконец старик сказал слово.

— Да, — перевел юноша, — другого выхода нет.

Ходжа, кряхтя, встал. Кряхтя, поднялся и профессор, хотя и кряхтел поболее Насреддина.

Ходжа пошел в угол комнаты. Там стоял грубо сколоченный шкаф. Ходжа открыл его створки, за ними была сложенная из саманных кирпичей стена.

— Помоги! — сказал он юноше.

Стена довольно просто разбиралась.

— Осторожнее, — сказал Ходжа, — не повреди кирпичи, их еще обратно складывать.

Работа была закончена быстро.

— Вот теперь вам надо спуститься по этому ходу к воде, открыть там деревянную дверцу и погрузиться в поток. Он как раз течет в нужном вам направлении.

— Он же холодный, — сказал юноша.

— Да. Течет с гор. Придется потерпеть.

— У профессора сердце.

— Объясни ему, какой у него выбор. Или петля, или вода. Впрочем, это ненадолго, за поворотом потока выберетесь на сушу и пешком к границе.

Профессор выслушал перевод плана Ходжи и кивнул, делать было нечего.

— А откуда вы знаете, что здесь есть этот ход?

— Когда-то я жил в этом доме, — ответил Ходжа. Хотел было прибавить, что было время, когда он знал про все подземные ходы во всех столицах Востока, но решил, что беглецам совершенно не поможет эта информация.

Один за другим члены эпидемиологической экспедиции Петроградского университета съехали по наклонной плоскости в поток, о чем, слава Аллаху, не подозревал раздраженный люд, скопившийся во дворе дома.

Ходжа аккуратно, старательно заложил проем в стене. Закрыл створки шкафа и лег на кушетку, бросив свою тюбетейку на пол, чтобы было похоже, будто разносчики оспы неожиданно напали на старика и оглушили ударом по голове.

Эту версию озвучил Ходжа землякам, когда они, устав от ожидания, все же ворвались в помещение.

— Куда же они делись?! — вопил Джафар.

— Где они? — кричали еще несколько человек.

Ходжа сидел на кушетке, обхватив якобы ушибленную голову руками. Ему было трудно говорить.

Наконец кто-то сообразил, что нужно послать за Абердин-ханом. Двое или трое побежали.

— Не могли же они раствориться в воздухе! — продолжал неистовствовать Джафар.

Ходжа не мог ему отвечать. Старость. Травма.

Явился Абердин-хан. Он выглядел ужасно — очевидно, переусердствовал с джином. Он был небрит, что трудно было представить в англичанине.

Ему рассказали, что произошло. Несмотря на многоголосый гвалт и перебивающих друг друга ораторов, капитан понял, в чем дело:

— Здесь должен быть подземный ход.

Интенсивные поиски быстро дали результат. Стоя у холодного проема, уводящего куда-то вниз, англичанин достал из кобуры угрожающего вида маузер и приставил ко лбу Ходжи.

Собравшиеся задохнулись от ужаса.

— Я бы застрелил тебя прямо сейчас, но мы еще не закончили наши дела.

Ни одна жилка на лице Ходжи не дрогнула.

Маузер вернулся в кобуру.

— Лошадей! — скомандовал хриплым голосом Абердин-хан и резко двинулся сквозь толпу.

Она испуганно и мгновенно расступалась перед ним.

Ходжа остался сидеть там, где сидел.

Рядом пристроились несколько его учеников. Они так до конца и не поняли, что тут произошло, и ждали, что учитель объяснит им все.

Старик молчал, закрыв глаза.

На улице раздался множественный топот копыт, это собиралась погоня. Послышались команды.

Наконец все стихло.

Ходжа Насреддин встал со своего места и, не говоря ни слова, двинулся вон из помещения. Он был занят в этот момент подсчетами времени, которое было в распоряжении ученых для того, чтобы добраться до пограничной заставы. Не утонули ли они вообще в бурном холодном потоке? Насколько резвы кони Абердин-шаха?

На улице было уже темно. Может, и темнота послужит на пользу беглецам.

В результате всех его головных подсчетов выходило, что времени у русских в обрез и если англичанин постарается, то он имеет возможность их догнать. Спрятаться на караванной тропе, идущей между двух горных отрогов, совершенно негде.

Ходжа медленно шел к своему дому, поглядывая в низкое, украшенное невероятными крупными звездами небо. Мысль текла неторопливо и плавно. «Ну вот, — думал он, — возможно, это дело последнее из тех, что предстоит сделать на земле». Трудно представить, что Абердин-хан простит ему эту выходку и оценит изящество, с которым он все проделал. Возможно, удастся еще некоторое время водить его за нос намеками на какую-то необыкновенную тайну, которой он обладает. Но ведь англичанин груб и не цивилизован. Он небось прибегнет к грубым варварским приемам, к которым всегда прибегают англичане, когда им нужно добиться результата. Какое дело ему до того, что его мать турчанка? Да ведь и у турок есть свой великолепный набор способов, которыми они развязывают языки.

Ученики шли следом за Ходжой и о чем-то перешептывались. До них в общем-то уже дошел слух, что прибывший англичанин должен... как бы это выразиться получше... принять дела у их учителя. Но что-то мешает совершить предначертанное. Часть учеников была на стороне Абердин-хана: он и мусульманин, и великолепный стрелок. Почему бы ему не стать багдадским мудрецом? Часть учеников сомневалась: уж очень претендент был необычен и странен. Нет, конечно, дух времени в нем сказывался, он был более похож на какого-то вожака, чем престарелый, хоть и любимый Ходжа. Но все же, все же, все же...

Насреддин подошел к своему дувалу и снова задрал голову. «Вечные звезды, вы свидетели, я сделал все, что от меня зависело».

Айша встретила его с заплаканными глазами. За ее спиной тяжело дышал Симург. Все семейство было в сборе.

— Я уже похоронила тебя!

— Прежде смерти этого делать нельзя.

Симург захрапел, поддерживая сказанные слова.

— Идите на площадь и ждите, — сказал Ходжа ученикам.

— Чего ждать? — не поняли они.

— Когда увидите, поймете.

Молодые люди удалились, обмениваясь недоуменными взглядами.

Войдя в дом, Ходжа снял тюбетейку и помыл руки из кумгана, поднесенного женой.

— Я хочу есть.

— Ужин на столе.

— Да, я забыл, еще только вечер.

— Что ты забыл? — не поняла Айша.

— Иногда время летит как птица, иногда ползет как змея.

— Когда ты перестанешь болтать? Садись ешь.

Когда Ходжа проглотил несколько кусочков пресной лепешки с кислым молоком и отодвинул от себя тарелку, жена сказала ему сердито:

— Тогда ложись спать.

Ходжа помотал головой:

— Сегодняшнюю ночь мне не суждено провести в постели, уж поверь мне.

— Это почему?

— Русская застава совсем недалеко от Багдада. Англичанин вернется оттуда очень скоро.

— И что?

— А то, что он захочет видеть меня в любом случае, будет ему сопутствовать удача или не будет.

Айша долго терла единственную грязную тарелку в доме мокрой тряпкой.

— Почему ты их отпустил?

— Их бы убили.

— Что тебе до них?

— Если можешь встать на пути зла, встань.

— Это все слова, Насреддин. Но тебе не простят того, что ты сделал. И не только тебе, мне тоже не простят, даже твоему ослу не простят! — повысила тон Айша.

Ходжа вздохнул:

— Успокойся, Симурга не тронут.

— Мерзавец, а меня? — Глиняная тарелка полетела в голову Насреддина.

Он увернулся.

— Ты пытаешься меня убить еще до того, как это сделают наши злые соседи.

— Они не злые, они просто боятся.

Ходжа опять вздохнул. Чувствовалось, что у него тяжело на душе.

Айша подсела к нему и стала теребить за рукав халата, добиваясь ответа:

— Нет, ты объясни мне, что происходит. Я тебя немного знаю. Ты не самоубийца, ты никогда бы не отпустил этих русских, если бы у тебя не было какого-то плана.

Насреддин высвободил рукав:

— Ты угадала, женщина.

— Что я угадала?

— Все не так просто и глупо, как кажется.

— Так в чем зерно? Где та волшебная веревка, за которую мы потянем и выберемся из этой дикой ситуации?

Ходжа встал, прошелся по скудно освещенному огнем двух масляных плошек дому. Погладил Симурга по короткой жесткой гриве. Конечно, осел был здесь.

— Понимаешь, эти русские привезли лекарство, которое может помочь от оспы.

— Что?

— Что слышала.

— Повтори!

— У них есть лекарство в Хуррамабаде, и я их отправил за ним. По арыку.

Айша резко встала, потом так же резко села:

— Но англичанин же их догонит.

— Может, догонит, а может, нет. Для начала было важно освободить их от гнева наших односельчан.

Айша смотрела на Ходжу. В ее голове происходила некая мыслительная работа.

— Выходит, наши собирались убить русских за то, что они привезли лекарство?

— Да, — развел руками Ходжа.

— Я не понимаю.

— И я не понимаю.

— А кто им вбил в голову мысль, что от них идет вся зараза, когда от них...

— Шайтан, — коротко бросил Ходжа.

— Ты же не веришь в шайтана.

— Если я верю в Аллаха — значит, верю и в шайтана.

— И что же нам тогда остается?

— Нам остается только ждать.

— Чего? Ты веришь, что эти русские вернутся сюда с лекарством, когда их чуть не убили без лекарства?

— Да.

— Иногда мне кажется, что ты самый хитрый человек на свете, а иногда — что ты самый наивный.

На улице раздался топот копыт.

Ходжа вздохнул и вытер со лба холодный пот:

— Вот дождались.

Через пару мгновений в тускло освещенную комнату вошел мрачный, пыльный и пьяный Абердин-хан. Вместе с ним ввалились пятеро или шестеро басмачей. Абердин-хан тяжело дышал, видно, скачка по ночной каменистой дороге ему далась нелегко.

Ходжа Насреддин спокойно стоял перед ним, опустив руки вдоль туловища.

Айша куда-то выбежала и затаилась в темном углу.

Англичанин снова достал свой маузер из кобуры, достал неуверенно, потной рукой. Медленно направил ствол на старика, щелкнул курком, положил палец на спусковой крючок.

Старик очень сильно побледнел.

— Нет, — сказал англичанин, — не сейчас.

— А когда? — просипел Ходжа.

— Завтра, при большом стечении народа, ты совершишь то, что должен совершить, а я решу, когда и как мне тебя прихлопнуть.

Шумно, покачиваясь, Абердин-хан покинул дом Ходжи Насреддина.

Тут же появилась Айша и с рыданиями обняла своего мужа за сухонькие плечи:

— Он уже два раза доставал орудие убийства. Если он достанет его в третий раз, он его, наверное, применит.

Жена продолжала рыдать.

В дом начали по одному просачиваться ученики.

Айша замахнулась на них полотенцем:

— Убирайтесь! Дайте человеку хотя бы последние минуты побыть с семьей!

— Нет, — остановил ее Ходжа, — я жил среди людей и хочу среди них умереть. Садитесь, друзья. У вас, наверно, есть какие-то вопросы ко мне, задайте их. У нас дома ничего нет, кроме кислого молока. Жена, принеси пиалы, пусть выпьют.

Но все-таки Айша настояла на своем, и дом Ходжи опустел. Когда последний ученик вышел за дверь, жена уселась напротив Насреддина и заплакала.

— Почему ты плачешь?

— Как будто ты не знаешь. Наступит утро, и тебя убьют. Разве не так?

— Да. Я не смогу выполнить просьбу Абердин-хана, потому что она невыполнима.

— А ты бы попытался. Ты ведь выпутывался и не из таких ситуаций.

Ходжа вздохнул:

— Тут не тот случай.

— Что тут такого особенного?

— А я и не хочу выпутываться из нее. Пришло, видно, мое времечко.

— А я? Обо мне ты подумал?

— Я только о тебе и думаю в последние минуты. Тебе лучше уйти и спрятаться. Англичанин вряд ли станет тебя разыскивать, ему будет не до тебя.

Айша снова заплакала.

— Погоди.

— Что?

— Что это за звук?

— Где?

И тут стало отчетливо слышно, как кто-то пытается прокрасться в дом, скребется в окно.

— Я боюсь!

— Успокойся, Айша, это, по крайней мере, не англичанин.

Старик уверенно встал, шаркающей походкой вышел из дома и сурово спросил:

— Кто тут?

Из темноты раздался тонкий, но мужской голос:

— Это я.

— Кто «я»? — спросил Ходжа, хотя уже прекрасно знал, кто явился к нему ночью.

Это был действительно переводчик Рожков. С саквояжем. Он тяжело дышал, как после быстрого бега.

— Заходи.

В полумраке дома они рассмотрели друг друга. Айша стояла зажав ладонями рот.

— Ты все-таки вернулся.

Юноша всхлипнул:

— Я же обещал.

— Да, ты обещал. А где профессор?

— Англичанин застрелил его. На самом подходе к заставе. В спину. Я упал на землю, а потом прибежали бойцы, и басмачам пришлось бежать.

— Ты принес лекарство?

— Да, должно хватить на весь кишлак.

Ходжа попросил открыть саквояж. Он оказался набит какими-то темными бутылочками.

— Ты умеешь... ну как это... их применять?

— Да, я видел, как это делал профессор и его ассистентки. Это не сложно.

— Ты научишь Айшу.

Женя встрепенулась:

— Почему меня?

— Потому что меня утром убьют, а если он, — Ходжа показал на Рожкова, — появится перед людьми не вовремя, его убьют тоже. Значит, придется тебе, жена.

Процедура оказалась действительно несложной. Открываешь бутылочку, подносишь ко рту... ну и так далее.

— Светает, — сказал Рожков.

И на самом деле окна побледнели.

— Слушай, — спросил Ходжа, — а как ты меня нашел? И почему ни одна собака в кишлаке не залаяла, когда ты проходил мимо?

— Этот дом был единственный, в котором горел свет.

— Ну да. Теперь слушай меня внимательно. Айша тебе покажет, где находится укромная задняя комната. Сиди там до тех пор, пока Айша тебя не выпустит. Может быть, придется просидеть несколько дней. Она будет приносить тебе воду и хлеб.

— Я понял. Да, светает. Где мой дорогой халат для торжественных случаев?

— А зачем тебе? Что за торжественный случай?

— Разве день смерти не тот самый торжественный случай? Назови мне день примечательней!

— Я сейчас отведу его. — Айша показала на Рожкова.

Через час, когда уже совсем рассвело, Ходжа Насреддин вышел из своего дома, одетый в дорогой по виду, хотя и довольно поношенный халат, в новые выходные чувяки, на голове он нес белую чалму, как у мулл или кади.

Шел он медленно, но уверенным шагом, смотрел прямо перед собой. Во дворах, за дувалами таились люди, которые неплохо себе представляли, куда он направляется, и поэтому старались не попадаться ему на глаза, не говоря уже о том, чтобы переброситься по-соседски словом.

Ходжа спустился по улице, в верхнем краю которой находился его дом, миновал чайхану, расположенную под четырьмя карагачами, краем глаза ловя тени, мелькавшие внутри небольшого здания.

Кишлак был пуст. Лишь рядом с цирюльней молча работал челюстями чей-то ишак с натянутой на морду торбой.

Жара крепчала.

Улица помалкивала.

Только у дома Абердин-хана стояли два охранника, два сонных, потных басмача, молча проклинавших свою тяжелую службу.

Ходжа остановился посреди площади. До крыльца дома англичанина ему оставалось шагов двадцать пять.

Охранники заметили его, но не переменили своего положения, продолжали раздирать рты в немыслимых зеваниях.

Ходжа набрал воздуха в грудь, но сначала не решился ничего крикнуть и выпустил воздух.

Так он сделал три раза, наконец овладел собой и громко произнес:

— Абердин-хан, я пришел!

Стояла такая тишина, что человек, находившийся внутри дома англичанина, несомненно, должен был услышать Насреддина. Но он не услышал.

Выждав около минуты, Ходжа крикнул снова, удивляя всех собравшихся громом своего старческого голоса. На самом деле весь кишлак присутствовал на этом представлении, прячась в переулках, за деревьями, выглядывая из-за дувалов.

И снова никакого ответа.

Тогда Ходжа Насреддин сделал шагов пять–семь к дому и снова громко произнес:

— Это я, Ходжа Насреддин, я пришел. Ты же меня звал, Абердин-хан.

Тут уже охранники озаботились происходящим. Что-то было не так. На крыльце появились еще четверо, с нагайками в руках и карабинами за плечом. О чем-то пошушукались: у них был строгий приказ от капитана Абердин-хана по пустякам его не тревожить. Теперь они определяли, пустяк ли происходящее сейчас на площади.

Ходжа подошел к самому крыльцу и крикнул одному из басмачей, более всех похожему на бандита, считая, видимо, что он главный:

— Пойди и доложи!

Говорил Ходжа таким уверенным голосом, что выбранный бандит не посмел ослушаться. Слишком уж было непонятно то, что происходило сейчас перед охраняемым домом.

Он осторожно углубился в помещение.

Все, кто был свидетелем происходящего, затаили дыхание. Где-то заплакал ребенок.

Прошло всего несколько секунд, и выскочивший из дома охранник бросился в сторону от крыльца, что-то бормоча и лупя себя ладонями по бедрам.

Басмачи переглянулись, но больше никто из них не решился войти внутрь.

А из глубины дома раздался какой-то странный звук, мало похожий на человеческую речь. Но все же сообщающий какую-то информацию. Как будто камень решил заговорить. Еще мгновение — и англичанин вышел, шатаясь, на крыльцо.

Охранники отшатнулись. Да и сам Ходжа отшатнулся.

И глубокий вздох прокатился вокруг площади.

Да, это был Абердин-хан, но чудовищно распухший, покрытый бесчисленными нарывами, с выпученными красными глазами и в одном башмаке.

Даже на том расстоянии, на котором находился Ходжа, он почувствовал сильнейший запах джина.

Ходжа поднял руку.

Охранники разбегались, оглядываясь.

Народ стоял в устье переулков, зажимая рот ладонями.

Ходжа сказал:

— Им овладел джин.

Англичанин стал ощупывать пояс — очевидно, в поисках кобуры, — но, подкошенный этим движением, рухнул на пол.

Так закончилась эта история.

Ходжа объяснил, что капитаном Абердин-ханом овладел страшный пустынный демон, или джин. Но по счастливому стечению обстоятельств он сам, Ходжа Насреддин, и его супруга Айша уже сталкивались с подобными неприятностями, когда жили в Кашгаре. В общем, что говорить, типичный кашгарский шайтан.

— И что же делать? — первым лез с вопросом настырный Джафар.

— Сходите к Айше. У нее, кажется, еще осталось немного старого зелья.

Ужинали как следует, соседи наволокли лепешек, редиса, лука, фруктов. Но Ходжа никого не захотел видеть сегодня в гостях, даже своих учеников. Они наслаждались подаренной сметаной и сыром, и Ходжа вел беседу с Рожковым, у которого все еще не было аппетита из-за перенесенных приключений.

Петербургский толмач выслушал уже историю старика. Подивился рассказам и уже дважды отказался остаться в Багдаде, чтобы вступить в правление тайной восточной империей Ходжи Насреддина.

— Жаль, — вздыхал Ходжа, — жаль. Стоит найти настоящего человека, как у него оказываются свои важные дела.

Рожков, извиняясь, пожимал плечами.

— Ну что ж, придется мне еще немного пожить, пока не встречу достойного человека.