Курман-Али Рамазанович Кипкеев (1920–2003) — участник Великой Отечественной войны, младший политрук 116-го стрелкового полка 98-й стрелковой дивизии, командир отряда имени С.М. Кирова бригады «За Советскую Беларусь».

Член ВКП(б) с 1940 года.

В 1946–1986 годах работал директором средней школы в селе Першаи Воложинского района Белорусской ССР, затем директором средней школы № 3 г. Карачаевска, ректором Карачаево-Черкесского педагогического института.

Избирался депутатом Верховного Совета СССР 6-го созыва. Награжден орденами Отечественной войны 1-й и 2-й степеней, медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й степени.

Партизанский командир

Будущий партизанский командир Курман-Али Рамазанович Кипкеев родился 5 мая 1920 года в ауле Верхняя Теберда, ныне Карачаево-Черкесская Республика, в многодетной семье, где, кроме него, было еще девять братьев и сестер. В горах мальчики быстро взрослеют, их рано сажают в седло, им с детства знакомы не только орудия труда, но и оружие. Быстроходный, выносливый конь для карачаевского всадника и верный друг, и боевой товарищ.

В 1995 году, к 50-летнему юбилею Победы, вышла его книга воспоминаний «Огненный путь длиной в четыре года». Многие ветераны войны, от маршалов до рядовых, публиковали в те годы свои воспоминания. К сожалению, для белорусских специалистов и широкого круга читателей выход сборника прошел незамеченным и недооцененным. Издание не перешагнуло ХХ век. Может, потому, что события разворачивались не на родине партизанского командира, а в оккупированной немцами Беларуси. В книге собрано 16 документальных очерков. География боевых действий отряда имени С.М. Кирова — Воложинский, Молодечненский, Ивенецкий, Радошковичский районы Минской области.

Автор книги признается, что его отец не умел ни читать, ни писать, всю свою жизнь чабан провел в седле, а сын окончил педагогическое училище, потом институт, получил профессию учителя истории — «и такую возможность мне дала Советская власть». В октябре 1940 года выпускника Карачаевского пединститута призвали в Красную армию, направили служить в Беларусь: сначала в Брест, потом в Слуцк, окончил курсы младших политруков Полоцкого политического училища. С этого момента судьба карачаевца Кипкеева будет связана на многие годы с Белорусской землей, где он прожил в общей сложности 17 лет.

«Я солдат. Воевал до последнего. Война для меня не легендарные рассказы о давно минувших днях, а реальные события, реальное прошлое, которое властно вынуждает возвращаться к пережитому», — делится с читателями участник войны.

«На торжественном выпускном собрании училища 22 июня 1941 года курсанты, одетые с иголочки, радостные ждали в клубе доклад батальонного комиссара Грязнова, но нам объявили: “Война, товарищи... Сегодня ночью без объявления немцы напали на нашу Родину”».

Выпускник Кипкеев получил назначение политруком в 116-й стрелковый полк, в Полоцке курсантов погрузили в товарные вагоны и отправили на передовую под Великими Луками. Первые бои, отступление, хаос войны. «И первое ранение в руку. Второе. Одна пуля обожгла шею рядом с сонной артерией, а две другие попали в руку и ногу». Под Невелем полк отступает. «Отступаем беспорядочно — от одного дерева к другому. Мелькают в лесу, точно вспугнутые птицы, фигуры. Выстрелы, крики, стоны. Немцы сыплют из пулеметов вдогонку безо всякой передышки. Чувства локтя при отступлении нет. Каждый сам по себе. Подобрать раненых, убитых — невозможно, от сознания этого холодеет душа».

Мертвый лес забит брошенной техникой, оружием, много пушек, подвод, «громадные закрытые автомобили с кирзовыми сапогами, хромовыми ботинками, кожаными пальто, тюками гимнастерок, брюк, постельного и нательного белья, плащ-палатками. Были здесь и автомобили, набитые пачками новеньких сторублевок». Эта добыча достанется скоро немцам или людям из ближайших деревень. Раненые бойцы страдали от голода, жажды, солдаты отступали, кто-то терял самообладание, силу воли, падал духом.

Как стремительно меняется человек на войне, его преследуют тревожные мысли, внутри растут страх и неуверенность, у него уже другая оптика. Со своим однокурсником-земляком Али-Солтаном Кочкаровым автор попал в кольцо окружения в боях под Великими Луками, здесь они навсегда расстались: «Могли ли мы с ним предугадать тогда или предчувствовать, что кому из нас уготовано судьбой? Каким катком пройдет по нашему поколению эта война?»

С пленом под Невелем у Кипкеева связаны самые тягостные воспоминания. Немцы ежедневно формируют в лагере колонны по 250 человек из украинцев, белорусов, грузин, армян, последние идут евреи. Под конвоем гонят пленных в сторону Полоцка, за день продвигались по 20–30 километров. Колонна из пленных до 15 тысяч человек растянулась на долгие километры. Днем — дорога, ночью людей загоняют за колючую проволоку. Дошли до Молодечно, пленных разместили в казармах, от голода начался мор. Пленный Кипкеев думал об одном — как выбрать удобный момент, удобное место, чтобы сделать рывок и бежать. Бежать, бежать, бежать: «Или смерть, или свобода. Другого не хочу».

По дороге из Молодечно в Воложин пленный наконец выбрал момент, бросился в густой ольховый молодняк, слышал за спиной стрельбу, но быстрые молодые ноги вынесли его к вывернутой с корнями ели, нырнул под дерево, в яму с болотной водой. Переждал, затаился, погони не было. Чужой лес, незнакомая местность — и вдруг такое интуитивное, острое наблюдение: «Зато ягодами черники весь лес переполнен. Утолил голод, почистил, высушил одежду и в дорогу. Неожиданно наткнулся на еле заметную лесную тропу. Она меня вывела на опушку леса. (Забегая вперед, скажу, чувство тропы, которая должна вывести куда нужно, у меня появилось с первых дней. Оно никогда за все годы партизанщины меня не подводило. Даже в самом глухом лесу всегда есть тропа, которая должна вывести, помочь)».

Чувство тропы — это образное чувство судьбы, которая хранила партизанского командира 1-й роты партизанского отряда имени С.М. Кирова бригады имени В.П. Чкалова все долгие годы войны. Ему помогли врожденная осторожность, какая-то сверхприродная чуткость к звукам, крикам птиц, родство с окружающим лесом, острая наблюдательность, выносливость, умелое обхождение с лошадьми — все это ему привили отец, старшие в роду мужчины. В лесу человек поневоле становится охотником, прислушивайся, наблюдай, отмечай незаметные следы, запоминай метки, будь хозяином леса, иначе из охотника быстро превратишься в жалкую жертву.

«Чтобы стоять на месте, надо бежать — говорили древние, вот и партизанские отряды на одном месте долго не стояли. Они находились в постоянном движении... маневрировали быстро и оперативно».

1941–1942 годы — начальный период организации и развития партизанского движения, и самый сложный. В белорусских лесах только-только стали возникать партизанские отряды, разрозненные, малочисленные, не было постоянной радиосвязи с Москвой, поддержки вооружением, группы окруженцев самостоятельно собирались в боевые отряды, к ним присоединялись местные комсомольцы, активисты. Одиночка Кипкеев предпринял все, чтобы самостоятельно вооружиться, нашел единомышленников из бывших красноармейцев, товарищей по общему делу.

Подчеркну одну важную особенность, она выявляет прирожденные лидерские качества характера Кипкеева. В наградных листах, в личном листке по учету партизанских кадров и других архивных документах повторяется эта отличительная черта политрука — самостоятельная инициатива: «Тов. Кипкеев К.А.Р. в октябре месяце 1941 г. организовал партизанскую группу и вел вооруженную борьбу на территории Воложинского р-на против фашистских захватчиков... Смелый, решительный, отважный командир».

Сначала в группе Кипкеева было четыре человека: «Оружие находили в самых неожиданных местах. Однажды познакомился с жителем деревни Сазоновцы Филиппом Зенько. Он рассказал мне, что в июле 1941-го здесь погиб молодой офицер. Филипп отдал мне его винтовку, кожаную сумку с патронами, наган, портупею и гранату Ф-1. Так я и вооружился... Алексей Худокормов, Виталий Орлов, Михаил Москаленко, фамилию четвертого не помню, он погиб в бою у деревни Крапивники летом сорок второго...»

Из наградного листа: «В глубоком тылу врага на территории Налибокской пущи весной 1942 г., организовав по собственной инициативе группу партизан, вооружил их и начал действовать. Из группы организовал роту партизан, а после — отряд им. Кирова... Тов. Кипкеев показал себя как мужественный боевой воин нашей Советской Родины, не дожидаясь приказов из Москвы, Кипкеев проявил инициативу...» За смелые боевые операции «лесное радио» прозвало дерзкую группу «парашютным красным десантом». Командир Кипкеев был известен в округе под партизанским псевдонимом Сулико. Сам Кипкеев после войны рассказывал: «Сулико — женское имя. Но я не обижался, знал, в Грузии эта песня была гимном свободы, к тому же и моя любимая песня, любимый мотив».

За голову Кипкеева немцы объявили награду в 50 тысяч немецких марок, информационные листки были расклеены во всех общественных многолюдных местах. «Работали преимущественно по ночам: громили гмины, расстреливали полицейских, крушили помещичьи усадьбы, нападали на обозы, пассажирские поезда, проходившие по железнодорожной линии Минск — Красное — Олехновичи — Молодечно — Лида, сжигали мосты, склады — словом, сеяли панику и страх среди оккупантов... Устраивали засады на автодорогах, откуда нападали на автомашины немцев, полицейских, обстреливали эшелоны».

В своих воспоминаниях Курман Кипкеев пишет не только о больших и малых победах на оккупированной территории, есть эпизоды, посвященные неудачам. Автор недоговаривает, но между строк читается горечь о плохо спланированных рейдах, операциях, людских потерях. Так случилось зимой 1943 года, об этом короткий очерк «Прончейковский рейд».

Партизанам из бригады имени В.П. Чкалова было поручено окружить станцию Прончейково между узловыми станциями Молодечно — Лида, разгромить и вывести из строя станцию. Ночью отправились на санях, путь неблизкий, 70 километров по глубокому снегу.

«Бесновалась метель. Деревни Скрундевщину, Слободу, Доры, Нелюбы прошли на одном дыхании. В час ночи метель немного стихла, пробился лунный свет...»

А дальше случилось непредвиденное, отряд попал в немецкую засаду. Кругом открытая местность: «...дорога как на ладони, сама под уклон, но самое главное и удручающее то, что она покрыта твердым ледяным настом, по которому ни проехать, ни пройти».

Партизаны заняли оборону вдоль дороги, зарылись глубоко в снегу, открыли огонь. Бой длился до самого рассвета, от полного разгрома, пишет автор, помогли партизаны из соседнего отряда имени Кузнецова. Немцы отступили в сторону Молодечно, бойцы стали подбирать раненых и убитых: «Поход не удался, но мы не теряли спокойствия и хладнокровия, чувства веры в свои силы. По возвращении в лагерь подпольный райком партии и командование бригады проанализировали причину неудачи, ход боя... Из нашего отряда в том бою погибло двенадцать партизан, всех похоронили на партизанском кладбище».

Даже спустя более 50 лет после окончания войны автор книги «Огненный путь длиной в четыре года» не перекладывает вину на других, не критикует поспешность решения руководства, но принимает и понимает груз личной ответственности. «Партизанские порядки, законы были очень суровыми и жестокими, но мы не роптали. Без суровых и твердых законов невозможно было обеспечить железную дисциплину и порядок в партизанском отряде, в глубоком тылу врага».

Темой партизанского аэродрома в Налибокской пуще интересовалась давно, но у последних свидетелей слышала лишь отрывочные сведения, полной картинки не получалось. И только благодаря книге воспоминаний К.Кипкеева появились достоверные источники. Партизанские зоны в Витебской, Могилевской областях были в более выигрышном положении, чем западные, в районе той же Налибокской пущи. На востоке и в центральной части страны партизанские аэродромы жили активной жизнью, самолетами принимали больше боеприпасов и другую помощь, так как подлет с Большой земли был ближе к этим партизанским территориям.

Летчики Гражданского воздушного флота СССР с первых дней войны в тяжелейших условиях совершали рейсы в тыл противника. Это были настоящие асы ночных полетов, от летчиков требовались высокое мастерство в ориентации, особая маневренность в случае зенитного обстрела с земли немецкими зенитками.

К.Кипкеев сообщает, как в 1942 году после одного из боев каратели полностью сожгли деревню Печище (Печи). Позже здесь на расстоянии 10–15 километров от базы бригад оборудовали партизанский аэродром. Из Москвы по рации сообщалось о вылете самолетов, партизаны готовили костры для приема грузов. По ночам с Большой земли прилетало по два-три самолета, в парашютах было оружие, мины, газеты, подарки, одежда, обувь. «Каждый самолет сбрасывал над аэродромом по несколько парашютов. Приземлялись и парашютисты-радисты, минеры, разведчики, партизаны-чехи, литовцы, корреспонденты и т.д.».

Отряды поочередно неделями дежурили в районе аэродрома, занимали оборону, выставляли посты и дозоры, разведчики обходили ближайшие деревни, чтобы «принимать грузы из самолетов, доставлять в штаб бригады, накормить людей и лошадей. Словом, обеспечить всем необходимым двести пятьдесят партизан на неделю».

Осенью 1943 года был такой случай. Самолет сбросил десять парашютов, но собрали только девять, на поиски ушло трое суток, драгоценный груз так и не обнаружился. Весной 1944 года выдвинулись на операцию, и один партизан заметил на верхушке высокой сосны тот самый парашют: «В грузовом мешке парашюта нашли большое количество новеньких автоматов ППШ, много патронов к ним, ящик московской водки, ящик консервных банок, шерстяные носки, рукавицы, несколько новеньких белых кожухов, пачку халатов и т.д.».

Груз замаскировали, а через несколько дней на обратном пути сдали руководителю Барановичского партизанского соединения В.Е. Чернышову. За эту находку командование выделило отряду в знак благодарности десяток автоматов, несколько ящиков патронов.

В газете «Северная Абхазия» за июль 1977 года есть очерк журналиста С.Таранцева о Давиде Зухбе, уроженце Абхазии, в годы войны он был командиром подпольной группы, начальником Особого отдела бригады имени Чкалова. Читаю: «Налибокская пуща, ставшая нам на долгие годы домом, тянется в длину на 80–100 км и в ширину на 20–30 км. Весь лес был нарезан лесными дорогами, по которым могли пройти машины и танки, а чуть ступишь в сторону от дороги — трясина... Был у нас в лесу и полевой аэродром, на который мы принимали самолеты с Большой земли. Его охранял отряд Кипкеева. Однажды — это было в 1943 году — на аэродроме скопилось много больных и раненых в ожидании самолета для эвакуации в тыл. В это время немцы предприняли наступление в районе аэродрома. Бой шел уже на его окраине. У партизан кончились боеприпасы. Тогда Кипкеев и его боевые друзья вступили в рукопашную схватку с врагом и ценою многих жизней задержали его, а мы тем временем увели больных и раненых в глубокий тыл».

Сам Кипкеев об этом эпизоде не пишет, но доверимся свидетельствам очевидцев. Какое же было отчаяние, сила боевого духа и напор партизан! Шли с голыми руками на вооруженного врага. Выбор один — смерть или жизнь.

Отряд Кипкеева — в числе немногих, кто в августе 1943 года вырвался почти без потерь из немецкой блокады. Кодовое название карательной операции — «Герман» (Herman), это одна из самых крупных и самых жестоких акций против партизан. С момента ее начала и до самого конца оперативные группы СС и полиции применяли беспощадные меры; в районах, где шли бои и зачистки, немцы вместе с полицаями сожгли 150 населенных пунктов, молодежь угоняли в Германию.

В отчете главы карательной экспедиции говорилось: «...до 06.08.1943 полностью завершена эвакуация из района Еремичи — Старщина-Каращеты — Рудня-Першаи... населенные пункты, сельскохозяйственные и другие постройки сожжены или уничтожены...» Садисты из батальона СС О.Дирлевангера, полицейских батальонов и группы СД насиловали, а потом вешали или расстреливали девушек и молодых женщин, сжигали деревни вместе с жителями, в том числе в Воложинском районе деревни Довгулёвщина, Доры (сожжено в церкви 146 человек), Дубовцы (45 человек), Мишаны (43 человека), Полубовцы (21 человек), Среднее Село (70 человек) и др.

Рядом с драматическими эпизодами немецкой блокады у автора уживаются жизненные истории: «Сразу же зарезали барана, забили кабана, нажарили кавказских шашлыков — словом, накрыли богатый стол прямо на траве у костра. Сгодился и 50-литровый бочонок самогонки с бакштанским первачком, что мы привезли с собой... Этой блокадой немцы ничего не добились... Немцы, как одержимые маниакальным психозом, стали бояться приближения темноты... Мы же все больше чувствовали себя хозяевами, все чаще совершали ошеломляющие по своей внезапности операции, нарушающие все школярские представления о военной тактике, стратегии».

Обстановка была сложная. Командование партизанского соединения приказало рассредоточиться по Налибокской пуще малыми группами, так легче было прорваться через плотные цепи вооруженных немцев. «Самолеты висели над пущей. Первая цепь автоматчиков была довольно-таки густой — до 5 метров между солдатами, за ней шла вторая цепь — до 15–20 метров между солдатами и третья — чуть дальше — с собаками. Проверяли всё — каждый кустарник, островок, болото, камыши, верхушки деревьев. Но партизанам удавалось пробираться и через эти цепи».

Сильные бои завязались в районе Сивицких хуторов, бригада окопалась за хутором лесника, сюда же прибыла группа польских партизан под командованием Юзика, он и доложил, что на поляне остановилась группа немцев до 200 человек. Обстановка в пуще ежедневно осложнялась, немцы атаковали превосходящими силами. «Силы были неравные, партизаны израсходовали почти все боеприпасы. Под натиском врага с левого фланга начали отступать партизаны польской группы Юзика, следом партизаны правого фланга, а потом и все. В окопах остались только трое — я, партизанка Савченко (будущая моя супруга) и пулеметчик, сибиряк Сергей Иванов».

Пришлось отступать на другой рубеж, через два километра Кипкеев догнал свою бригаду. И здесь он не выдержал, сорвался, сгоряча обругал комбрига, комиссара. «Отступать было нельзя. На берегу Ислачи партизанский госпиталь с тяжело раненными бойцами, тысячи мирных граждан». Каратели жгли деревни, люди искали защиты у партизан.

Резкие, но убедительные слова Кипкеева повернули бригаду назад, партизаны пошли в атаку и выбили немцев из окопов, захватили много немецкого оружия, станковый пулемет. Это помогло партизанам продержаться еще несколько дней. Кипкеев был отчаянным рубакой, не боялся рукопашного боя, из многих опасных ситуаций выходил невредимым.

Многие партизаны погибли в немецкую блокаду, но основные силы сохранились. На войне как на войне, случались и казусы. «Первый секретарь подпольного обкома, наш командир соединения Чернышов, чуть было живым не попал в руки врага. Он с группой партизан подошел к реке Неман в районе местечка Турец. Немцы прижали группу к реке, а генерал разделся и бросился в реку Неман в одних кальсонах... Генерал благополучно выбрался на противоположный берег. Обросшего, в неглиже, без оружия, Чернышова подобрала другая группа. После прорыва блокады Чернышов меня как-то спросил: “Не смеются партизаны, что генерал бежал от немцев без штанов?”»

В книге отражена не только карта боевых действий отряда командира К.Кипкеева, но и особый взгляд автора. У кавказского человека как бы стороннее видение, необычные сравнения и наблюдения. Он отмечает для себя черты характера незнакомых белорусов, чужие привычки, культуру ведения сельского хозяйства, местную кухню, разновидность диалектов, в тексте мелькают слова из народного просторечия. Три тяжелых года войны в оккупации не только научили приспосабливаться к непростым обстоятельствам, добывать оружие, выживать в лесах, но и помогли горцу подружиться с белорусскими простыми деревенскими хлопцами.

Повествование книги отличает живой литературный язык, образные описания белорусской природы опоэтизированы, тонкие психологические наблюдения за людьми, их поведение в сложных ситуациях во время боя, разведки, на отдыхе, — все это обогатило наши представления о нас самих, в первую очередь о военном прошлом белорусов. Подкупают искренность автора, его сильные эмоциональные переживания, доверительная интонация. Как представитель кавказского народа, Кипкеев часто ссылается на мудрые поговорки земляков, цитирует русских классиков.

Жена командира

В конце книги Кипкеев вводит короткий рассказ о жене Людмиле: «Она всегда говорила: “С тех пор как мы познакомились, у меня стало две жизни, два сердца, два тела...”»

Людмила Савченко окончила в Могилеве шестимесячные учительские курсы и была направлена в 1940 году на работу в Воложинский район тогда еще Молодечненской области (впоследствии Минской). Освободительный поход Красной армии в сентябре 1939 года в Западную Беларусь, на так называемые польские крэсы усходнія, сменил историческую эпоху. Молодая девушка из советской Могилевской области приехала в чужой для нее край, еще недавно буржуазный, где все было в новинку: крестьяне еще недавно выкупали землю, нанимались в батраки к панам, был запрет на все белорусское, высокая плата за обучение в гимназиях доходила до 150 злотых за учебный год. Все-таки почти 20 лет белорусы жили в разных государствах.

С началом войны на оккупированной территории местная полиция брала на контроль всех советских активистов, в их число попала и советская учительница. В деревне хватало своих предателей, кто пошел служить в полицию. Белорусскую молодежь угоняли на работы в Германию. Люда Савченко могла в любой момент попасть в немецкие списки. В марте 1943 года девушка с подругой спаслись бегством из деревни Доры, пробирались тайными тропами в лес, к партизанам.

Из воспоминаний учительницы Першайской школы, местного краеведа Д.В. Шавловской: «Однажды в отряде появилась симпатичная девушка 19 лет. А было так. Приехала она, Людмила Сельверстовна, из Минска работать учительницей в начальных классах дорской школы в 1940 году. Неожиданно война, армия отступает... Ее фашисты хотели расстрелять, но заступился батюшка дорской церкви, по фамилии Ждан. Он сообщил, что девушка его племянница. Тогда партизанское движение только начиналось. Как ей пробраться в лес? Она собрала много медикаментов, установила связь с партизанами, пошла в деревню Лютино и так оказалась в партизанском отряде. Женщин там было мало, а девушек — единицы».

23 июля 1943 года во время карательной операции «Герман» в дорской Свято-Покровской церкви фашисты заживо сожгли 257 мирных жителей — целую деревню, среди них 36 детей. Деревня Доры повторила судьбу белорусской Хатыни. Фашистские захватчики собрали всех жителей деревни Доры и поделили их на две части: одна часть должна была отправиться на принудительные работы в Германию, а вторую, состоявшую из детей, стариков и женщин, согнали в местную церковь. Спастись удалось лишь трем жителям, которые спрятались в лесу и потом ушли в партизаны.

Людмила, как и другие знакомые в округе, скоро узнала о страшной судьбе сожженных односельчан и своих маленьких учеников. Понимала, что могла оказаться со всеми в пылающей деревянной церкви, но вот Бог уберег. Судьба дала девушке шанс, хотя новая жизнь среди партизан ничего не гарантировала. Она не была слабой, но искала защиту, мужское крепкое плечо и нашла его. Из воспоминаний Д.В. Шавловской: «А девушка была очень симпатичная, так богато одарила ее природа: волосы пышные, золотистые, глаза черные, длинные черные ресницы. Война войной, а молодых партизан много, к красавицам поклонников отбою не было... Пошла замуж за Курмана, который взял ее под свое крыло, а чтобы обнародовать все, сыграли свадьбу у костра. Любовь была взаимной. Он тоже был привлекательного вида. А как великолепно танцевал этот энергичный кавказец! Умел танцевать все национальные танцы. Людмила ходила на боевые задания, размножала листовки, написанные от руки, в них была правда о войне, о победе на фронте. А когда в отряде появилось много семей с детьми, то работала в “лесной школе” учительницей».

В тяжелом бою в деревне Волчки в апреле 1944 года Кипкеева тяжело ранило в левую ногу, в партизанском госпитале хирург Юрий Тайц сделал операцию по ампутации. Командование Барановичского партизанского соединения приняло решение переправить раненого командира в госпиталь в Москву.

Из личного листка по учету партизанских кадров: «Тов. Савченко... в партизанский отряд вступила 28.03. 1943, а 14.05.1944 самолетом вылетела из тыла противника, сопровождая раненого мужа, ком. отряда Кипкеева. Замуж вышла в п/о  05.03.1943».

Боевая подруга, самый дорогой человек в жизни командира, Людмила была рядом с Курманом, поддерживала раненого мужа, вместе они уже строили планы на будущую мирную жизнь. Наконец она могла не стесняться своей нежности, приободряла добрым словом своего Сулико.

К.Кипкеев рассказывает о жене Людмиле: «Днем и ночью не отходила от моей постели жена Людмила... Тяжелые, суровые годы, проведенные мною в белорусских лесах, подарили мне законную долю простого и великого человеческого счастья, называемого любовью. Разумеется, тогда мы были очень молоды, нам предстояло пройти через многие испытания, открыть для себя многие истины, но никто и никогда не понимал меня так, как эта женщина с тонкой славянской душой...»

Родила Людмила сына в июне 1944 года в роддоме города Черкесска, куда отправил ее муж с рекомендательными документами БШПД[1] к своей близкой родне. «Местные власти ей материально помогли: выделили квартиру и талоны на продукты».

Только на родине мужа молодую женщину никто не ждал, семья Кипкеева вместе с другими представителями кавказских народов была депортирована еще в ноябре 1943 года в Среднюю Азию. Была такая мрачная страница в истории карачаевского народа. Реабилитация депортированных карачаевцев началась с отмены Указа ПВС СССР № 115/13 от 12 октября 1943 года «О ликвидации Карачаевской автономной области и об административном устройстве ее территории» и статьи 2 указа от 16 июля 1956 года в части запрещения карачаевцам возвращаться на прежнее место проживания.

На представление К.Кипкеева к званию Героя Советского Союза партизанское командование подготовило документы, но Москва откажет: партизанский командир на тот момент принадлежал к депортированному народу.

В мае 1945 года из московского госпиталя вернулся в Белоруссию и Курман Кипкеев: «Поправился, на протезном заводе сделали мне протез, научился ходить». По рекомендации штаба партизанского движения Белоруссии воссоединился со своей семьей, работал директором средней школы в селе Першаи. В 1957 году семья Кипкеевых вернулась на родину мужа. И все дальнейшие годы рядом с Курманом в счастье и бедах была его любимая женщина Людмила, мать троих детей — Геннадия, Руслана и Елизаветы.

Каждое слово автора воспоминаний имеет свой вес и цену, за ними стоят годы войны, мирные дела, большая ответственность:

«Линия моей жизни — парня из Теберды — навсегда переплелась с судьбой земли, не покорившейся врагам, не сдавшейся им на милость, не сложившей оружия, земли, где издавались газеты со сводками Совинформбюро, где немцы, сломившие сопротивление Парижа и Вены, Праги и Варшавы, так и не смогли справиться с партизанами. Интернациональное чувство было для меня и моих друзей столь же органично, как и великое чувство патриотизма.

Пережитое неотступно возвращает меня в череду тех дней, когда усилия партизан и жизнь местного населения — все смешалось, и возник неповторимый образ народной войны. Самоотверженной войны. И еще: есть какая-то высшая мудрость в том, что внутренний и внешний облик того или иного народа, его историческая перспектива, как в прошлом, так и в будущем, находится в полной гармонии с природным окружением. Там, в Белоруссии, я узнал мудрую печаль осени и звонкую, возносящую в небо радость, радость весны, цену дружбы и — истинную любовь. Заканчивая рассказ о своей военной одиссее, хочу сказать: наше поколение сделало все, на что было способно. Новые поколения должны сделать отчизну еще более сильной, более счастливой».

Для современных исследователей книга «Огненный путь длиной в четыре года» представляет несомненный интерес как с точки зрения открытия новых историографических источников, так и мало изученных страниц военной и краеведческой литературы.