В издательстве АСТ готовится к выходу в свет роман Юрия Полякова «Дедушка влюбился». После четырех книг из цикла «Совдетство», где тщательно воссоздана реальность 60-х годов ХХ столетия, известный писатель, давний автор журнала «Москва» вновь обращается к современной тематике. События, описанные в новом произведении, разворачиваются в наши дни, а главный герой Всеволод Ригин, называющий себя в шутку полупенсом (полупенсионером), работает, а точнее, дорабатывает «говорящей головой» на заштатном «Арт-канале». Как это обычно бывает у Полякова, в тексте соединены разные жанры: история любви, детектив, производственный и плутовской роман, политическая и социальная сатира, мистический реализм и многое другое. Не обошлось и без фирменной эротики автора «Веселой жизни, или Секса в СССР» — куда ж без нее...

Предлагаем читателям главы нового романа Юрия Полякова «Дедушка влюбился».

Я в эфире!

На свой первый эфир я все-таки опоздал, мы тогда еще жили с мамой Катей на Ореховом бульваре, и я просто не рассчитал время.

Жеребкова ждала меня возле бюро пропусков, явно нервничая.

— Вы Ригин?

— Он самый.

— Ай-ай-ай!

Критически осмотрев мой рабочий костюм, в котором я читал лекции студентам, Галя потащила меня по коридорам, на ходу инструктируя: работать на вторую камеру, смело вступать в дискуссию, говорить по возможности кратко, избегая непарламентских выражений.

В студии на фоне задника — полок с книгами — уже сидели три гостя, среди них я узнал хмурого Андрея Туркова и оживленного Станислава Лесневского, третьего, директора музея Шпака, я видел впервые, но он мне сразу не понравился. Жеребкова толкнула меня на свободный стул, патлатый паренек, подскочив, прицепил к лацкану петличку, а гримерша молниеносно попудрила мое лицо, объяснив:

— Чтобы вы не блестели.

— Он будет у нас блистать! — скаламбурил веселый Лесневский.

— Мотор! — раздался повелительный женский голос. — Работаем!

И началось. Шпак, безволосый человечек с лицом потомственного провизора, долго и нудно проклинал большевиков, безжалостно терзавших, травивших и моривших голодом несчастного автора «Скифов». Менжинский, сволочь, дал разрешение на выезд в Финляндию для лечения лишь в день смерти поэта. Издевательство!

— Шпаков дедушка у Менжинского как раз служил, — подмигнув, шепнул мне на ухо Лесневский.

— А пролеткультовец Струве на вечере поэзии в Доме печати назвал Блока мертвецом, — мрачно добавил Турков.

— Но ведь поэт согласился с ним... — вставил я. — «Как трудно мертвецу среди живых...» Помните?

— Он умер от «воспаления сердца», не мог видеть того, что происходит с Россией, которую любил всей душой! — задохнулся от пафоса внук чекиста.

— Вы о какой России? — спросил я.

— О коренной!

— Тогда почему же Блок всех призывал слушать музыку Революции?

— Это другое...

— А почему он работал в комиссии по расследованию преступлений царского режима? Кстати, там был неплохой паек.

— При чем тут паек? Он умер от голода! Заморили, мерзавцы!

— Ну-ну, не преувеличивайте, коллега! — блеснул лысиной Лесневский.

— Давайте ближе к фактам! — глянул на меня из-под лохматых бровей Турков.

Сообща вспомнили, что, в отличие от других литераторов, в самом деле недоедавших, поэт состоял на советской службе, а следовательно, получал питание по разнарядке. К тому же супруга его, Лидия Дмитриевна, была дамой хваткой, с большими связями, да и Нолле-Коган регулярно отправляла из Москвы Блокам в Петроград продуктовые посылки. Я осмелел и напомнил о том, что Александр Александрович неоднократно обращался к видному питерскому венерологу Пекелису — значит, причина рокового недуга и ранней кончины все-таки не голод, а вино и страсть, смолоду терзавшие жизнь великого мистика, не чуждого общения с ночными феями. Не зря же он с таким знанием дела в поэме «Двенадцать» описал их профессиональные проблемы:

...И у нас было собрание...

Вот в этом здании...

     ...Обсудили —

     Постановили:

На время — десять, на ночь — двадцать пять...

      ...И меньше — ни с кого — не брать...

      ...Пойдем спать...

Услышав такое, Шпак позеленел и снова принялся клясть Совдепию, глядя на меня так, будто именно я убедил чекистов не пускать Блока за рубеж на лечение. Турков мрачно кивал, и только Лесневский, подмигнув, шепнул мне в ухо:

— Далеко пойдете!

Уверенный, что оскандалился и страшно подвел Галю, пригласившую меня на передачу, я хотел после эфира незаметно исчезнуть из студии, даже не стерев пудры, однако в дверях меня перехватила миниатюрная, стриженая брюнетка с темным пушком над верхней губой. Это была Роз-Мари, Роза Михайловна Марьюшина, режиссер программы.

— Господи, наконец-то! — воскликнула она, прижав руки к груди.

— Что-о?!

— Наконец-то у меня в эфире появился настоящий русский интеллигент со свежим мнением, умеющий спорить и отстаивать свою точку зрения! Вы нам очень понравились, Всеволод Иванович!

— Я рад.

— Вы хорошо говорили. По делу. Не то что эти рыдальцы. И у вас есть волосы. Как же мне надоели лысые зануды!

Я смущенно улыбнулся, не зная, как реагировать.

— А не хотите, Всеволод Иванович, попробоваться у нас в качестве ведущего? — неожиданно предложила Роз-Мари.

— Ну что вы! У меня нет опыта. Я же не артист...

— Бросьте! А кто артист? Познер? Флярковский? Дибров? Фигляры! Лекции студентам читаете?

— Читаю.

— Ну вот! Любой преподаватель — артист по определению. Попробуемся?

— Почему бы и нет...

— Жеребкова вам позвонит! Вам понравилась наша Галя? — Она подозрительно посмотрела мне в глаза.

— Вы все здесь очень симпатичные.

— Ответ правильный.

Когда я вернулся домой и рассказал Инь, что мне предложили стать ведущим на «Арт-канале», она долго смеялась над этой шуткой, потом, все-таки поняв, что ее не разыгрывают, покачала головой:

— В таком случае тебе нужна другая стрижка.

Я-то по наивности думал, что меня будут долго готовить, школить перед первым эфиром, возможно, даже пошлют на какие-нибудь ускоренные курсы. Святая простота! Ничего подобного. Сначала про меня просто забыли на несколько месяцев. Жена даже перестала подтрунивать над моим доверчивым ожиданием. И вдруг как-то вечером позвонила Жеребкова:

— Всеволод Иванович, послезавтра в 15:30 эфир. Сможете?

— Да... А какая тема?

— Особняк Щапова на Бауманской улице.

— А что с ним не так?

— Сносят. Исторический памятник!

— Может, в другой раз? Я плохо знаю архитектуру.

— Не берите в голову! Я вам все напишу. Приезжайте пораньше, часа в два. Тракт прогоним.

— Что?

— Объясню на месте. Только не надевайте ничего в мелкую полоску. Ждем!

Как не волноваться? Интернет в ту пору я только осваивал, Википедия едва народилась, а о Шехтеле в моей библиотеке ничего не нашлось. Я позвонил Шуринову, он на нашем курсе лучше всех разбирался в архитектуре и мог водить экскурсии по Москве, чем, кстати, и взял Ленку Ершову. Он звал ее на свидание, однокурсница нехотя соглашалась, они бродили по столице, и Петя рассказывал ей про тот или иной дом, про архитекторов и знаменитых жильцов, она слушала, постепенно привыкла к нему и вышла замуж.

— Дом Щапова на Немецкой улице? — воскликнул Шурин. — Ну как же! Это самая первая работа Шехтеля, она даже подписана не им, а Комаровским. Особняк известен прежде всего тем, что возле него пристукнули Баумана. Погоди, перейду в другую комнату... Слышишь?

— Да.

— Как ни странно, Бауман был не евреем, а немцем, что его, конечно, не оправдывает. Рабочий щаповской фабрики Михалин увидел, как тот срывает с конторского крыльца царский флаг, схватил чугунную трубу и съездил гаду по башке. Я бы сделал то же самое! Потом там доску повесили: мол, пал от рук черносотенца, агента царской охранки. Везде этим чубайсам черносотенцы мерещатся!

— А что с домом-то теперь?

— Понятия не имею. Год назад еще стоял.

Я решил копнуть и на следующий день с утра помчался в Историчку, монографий о Шехтеле тогда было еще раз-два и обчелся, но в периодике можно было найти много интересного, в том числе и про дом Щапова. Потом я съездил на Бауманскую. Надо же, сколько лет крутился в этих местах, постоянно ходил мимо особняка с затейливыми башенками и мемориальной доской, понятия не имея, что это первое творение великого Шехтеля. Теперь дом стоял облупившийся, пустой, с выбитыми стеклами и худой крышей, да еще был обнесен забором из металлического профиля, а это верный признак: со строением собираются сделать что-то очень нехорошее.

Утром Инь отутюжила мои выходные брюки, отпарила пятно на пиджаке, которое я посадил еще на банкете по поводу моей защиты, потом мы долго выбирали к голубой сорочке галстук (у меня было их целых пять штук!) и сошлись на темно-синем в белую полосочку. В Харитоньевский переулок жена отвезла меня на машине, чтобы я не запачкал ботинки и не помял кепкой прическу. Была вторая половина ноября, но с утра повалили такие хлопья, будто природа решила за несколько часов выполнить план по снегу за всю зиму, еще не начавшуюся. Деревья вскоре превратились в белые шары, напоминающие огромные одуванчики. Головы и плечи пешеходов были так запорошены, что казалось, все москвичи — женщины, дети, мужчины — как по команде повязали белые пуховые шали. Москва намертво встала в пробках. Дворники на лобовом стекле еле успевали выскабливать глубокие амбразуры, сквозь них была видна улица, забитая мигающими и сигналящими сугробами разной величины и конфигурации — в зависимости от марки засыпанного автомобиля.

— Это конец! — стонал я, глядя на часы. — Второго опоздания мне не простят.

— Нет, это только начало! — возразила жена и въехала на тротуар, пугая пешеходов, похожих на пингвинов-альбиносов.

Первый блин

Смерив меня холодным взглядом, Роз-Мари процедила:

— У нас, Всеволод Иванович, опаздывать нельзя. Эфир не женщина и ждать не будет! Ясно?

— Все замело. Пробки. Еле добрались.

— Если хотите работать на телевидении, даже землетрясение не может вам помешать вовремя явиться на тракт! — отчеканила она и строго осмотрела меня. — Прическа неплохая, подойдет. Где стрижетесь?

— Дома.

— На дом, что ли, вызываете?

— Нет, жена парикмахер.

— Оригинально, — с родственным интересом глянула на меня Роз-Мари.

Она в молодости, как потом мне рассказала Галя, выскочила замуж за красивого парня, студента института физкультуры, перспективного пловца, но тот покинул большой спорт из-за непереносимой аллергии на хлорку. С таким диагнозом мотаться в бассейне из конца в конец — это как рассекать брассом серную кислоту. Бросив тренировки, Марьюшин запил, да так, что со временем пришлось завести домашнего нарколога-реаниматора. В итоге Роз-Мари тащила на себе по жизни безработного и беспробудного мужа, а также непутевую дочь Соню: та вбила себе в голову, что она, наделенная женскими кондициями по остаточному принципу, встретит своего принца в тренажерном зале, и не в каком-нибудь, а в самом престижном и дорогом, оборудованном в подвале «Ленкома», туда фантазерка моталась почти каждый божий день, платя за энергетический коктейль как за бутылку «Амаретто».

— Костюмчик этот мы уже видели, но так и быть, пусть остается, — покачала головой Роз-Мари, — а вот галстучек придется снять — будет стробить.

— Будет — что? — не понял я.

— Неважно. Да и лучше вам без галстука. Вы же не клерк!

— На тракт времени не остается! — подскочив, весело сообщила клинически жизнерадостная Жеребкова и вручила мне скрепленные степлером странички. — Здесь все, что нужно. Посмотрите наискосок! Остальное гость расскажет. Вы только кивайте!

— С кем мне предстоит работать в кадре? — с глупой важностью спросил я, и дамы смешливо переглянулись.

— Работать в кадре вы будете с Киршей Малкиным, — улыбнулась Роз-Мари.

— Кирша? Странное имя. После Кирши Данилова второй раз слышу.

— Вообще-то он Кирилл. Так к нему и обращайтесь. А Киршей его прозвали, потому что он за порушенную церквушку в клочки порвет, — доложила Галя.

— Даже так?

— Он из Архдозора! — объяснила она. — Скандалист! Помните растяжку на Новом Арбате: «Лужков, руки прочь от “Военторга”!»?

— Еще бы!

— Его работа. Ну, пошли, что ли!

— Уже?

— На тракт вы опоздали. Так что сразу в бой!

— Куда я опоздал?

— На тракт, на репетицию, значит.

Это была та же самая студия, где мы вспоминали покойного Блока, но теперь я сел в кресло ведущего. Роз-Мари критически осмотрела меня, поправила воротник, манжеты рубашки и пробормотала, заметив посекшийся край:

— Надо будет вас прибарахлить, Всеволод Иванович.

Мне стало обидно: по институтским меркам я одевался вполне прилично и на фоне профессора Богохульского, совсем обнищавшего после женитьбы, выглядел щеголем.

— Не хмурьтесь! — Галя положила передо мной страничку с вопросами. — Сегодня без телесуфлера. Сломался, собака. Можете подглядывать — ничего страшного.

— Угу.

— Всеволод Иванович, если будете обращаться к зрителям, смотрите на третью камеру.

— А где она?

— Перед вами. Видите, красный огонек! — указала Роз-Мари. — Запомните, я буду стоять рядом с Сансарычем.

— С кем?

— С оператором.

— Странное имя.

— Он буддист. — Жеребкова показала на двухметрового бритоголового мужика возле камеры, напоминающей гиперболоид из фильма про инженера Гарина.

Детина приветливо помахал мне рукой. Он был с ног до головы одет в джинсу.

— Когда останется до конца эфира три минуты, я покажу вам три пальца, — инструктировала Роз-Мари, пока меня пудрили, причесывали, пристегивали к лацкану петличку, а на пояс вешали коробочку с проводом. — Две минуты — два пальца. Один палец — финиш, конец, срочно начинайте прощалку. Ясно?

— Прощалку я вам написала. — Галя нашла последнюю страничку и ткнула в абзац, который я тут же пробежал глазами.

— Постарайтесь повторить подводку и прощалку близко к тексту. Как же телесуфлер некстати сломался! — покачала головой Роз-Мари. — Ай-ай-ай...

Привели Киршу, милого юношу с ранней лысиной, покрытой цыплячьим пушком. На парне был серый свитер грубой вязки, с кожаными налокотниками. В ухе маленькая серьга. Ему тоже прицепили петличку.

— Скажите что-нибудь! — потребовал голос сверху.

— Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять... — громко протараторил я.

— Теперь гость пусть скажет!

— Губителей русской старины под суд! — левитановским басом пророкотал субтильный Малкин и махнул рукой, словно командуя расстрелом.

Я заметил на рукаве свитера медную плашку с гравировкой «Brunelli». «Ого, полштуки баксов как минимум свитерок потянет! Кучеряво они там в своем “Архдозоре” живут».

— Минута до эфира! — гаркнуло сверху. — Все вон из кадра!

— Кирша! — взмолилась Роз-Мари. — Прошу, не трогай Лужкова! Не поминай всуе! Нас уволят, а мне надо мужа и дочь кормить...

— Всеволод Иванович, посмотрите еще раз первый вопрос! — попросила Жеребкова.

— А подводка?

— Не нужна. Успели сюжет смонтировать.

— Десять секунд!

Галя и Роз-Мари метнулись вон из круга света.

— В эфире! — грянуло свыше.

Пока шел маленький фильм про дом Щапова и его печальную судьбу, я прочел вопросы, прямо скажем, незатейливые. Первый был и вовсе глупый: «Кирилл Яковлевич, как вы оцениваете возможный снос особняка Шехтеля и насколько велика такая потеря для нашей культуры?» Когда сюжет закончился, я поздоровался со зрителями, представился сам и отрекомендовал гостя. Именно в тот момент я впервые испытал это удивительное чувство, когда кажется, будто тебя, словно пылесосом, втягивает в объектив камеры и уносит, распыля на атомы, в пространство. От странности ощущения я на мгновение замолчал. Повисла пауза. На лице маленькой Роз-Мари, стоявшей рядом с двухметровым Сансарычем, проявился ужас.

— Вопрос! — одними губами произнесла она.

А Жеребкова несколько раз рубанула воздух листками бумаги, скрученными в трубку, точно била меня по голове, как черносотенец Михалин бедного немца Баумана.

— Кирилл, — вальяжно начал я, очнувшись, — у мудрых китайцев вообще нет понятия «памятник культуры». Они не различают «историческое здание» и «новодел». Главное — на том же месте и примерно в том же виде. Суть не в аутентичности, а в тех исторических ассоциациях, которые объект вызывает. Взять ту же Великую стену или Домик Конфуция. Может, и нам также не заморачиваться? Жить проще...

Галя схватилась за голову от моей отсебятины, а Роз-Мари, наоборот, показала мне большой палец.

— Вот именно — проще! — вскипел Кирша. — А простота хуже воровства!

Малкин разразился гневным монологом, перечисляя утраты, понесенные Москвой и при царях, и при коммунистах, и при демократах. Он рассказывал о рукотворных пожарах, липовых экспертизах, подлых подлогах, о продажных чиновниках, за взятки дающих добро на снос памятников архитектуры. Кирша ни разу не назвал фамилию Лужкова, но мрачная тень градоначальника, именуемого то «недалеким руководителем», то «чиновным невеждой», а то человеком, «которому любовь к головным уборам заменяет голову», неизменно витала в эфире. Я с интересом слушал, кивал, как учили, задавал уточняющие вопросы, не заглядывая в бумажку, спорил с азартным ревнителем старины, увлекся, а когда вспомнил про время и глянул на Роз-Мари, обомлел: она трясла над головой указательным пальцем так, словно сильно обожглась. Малкин же страстно вещал о жуткой угрозе, нависшей над шедевром позднего советского конструктивизма гостиницей «Россия», и вновь по вине все того же неутомимого «кепконосца». Казалось, прервать словоизвержение невозможно...

— Стойте! — воскликнул я. — Остановитесь немедленно!

— В чем дело? — остолбенел гость и замолк.

— Только что мне сообщили: на улицу Баумана, к особняку Щапова, привезли экскаватор!

— Что-о? Их надо остановить! — вскочил Кирилл, срывая петличку.

— Дорогие зрители, мы прерываем нашу передачу, чтобы пресечь вандалов. До новых встреч! С вами был Всеволод Ригин.

Свет погас. Сансарыч снял наушники и выматерился совсем даже не по-буддистски.

— Всем спасибо! — раздался голос сверху. — Живенько!

— Неплохо, — произнесла Роз-Мари, с интересом меня разглядывая. — Для первого раза, без суфлера очень даже недурственно! А вы еще, оказывается, и выдумщик. КВНом в молодости не баловались?

— Было дело.

— У меня чуть сердце не выскочило, как во время первого секса! — созналась Галя. — Разве можно такую отсебятину пороть!

— Так это шутка?! — догадался Кирша, вытирая вспотевшую лысину мохнатым рукавом.

— А как еще можно было вас остановить? — развел я руками.

— Гениально! — ахнула Жеребкова. — Ох и влетит же нам от Мананы.

Потом, когда пили чай в столовой под сводами, я заметил с уважением:

— Смелый парень этот Кирша. Все же поняли, что речь о Лужкове. Как он не боится?

— А чего ему бояться, его пальцем не тронут, он же на Администрацию Президента работает, а там решили, что Юрия Михайловича надо немного ввести в берега, — усмехнулась Роз-Мари. — Слишком большие амбиции.

Тут к нам спустился Борька Донишевский собственной персоной. Мы давно не встречались и на глазах удивленных дам обнялись по-братски.

— Ты-то здесь откуда? — удивился я.

— Я-то здесь главный редактор, а вот каким ветром тебя занесло? Спасибо, девушки, порадовали! — Он благосклонно кивнул Гале и Роз-Мари. — Ну, добро пожаловать, Сева, в наш дурдом! Пойдем ко мне, отметим встречу! Сколько же мы не виделись?

— Всеволод Иванович! — крикнула Галя, врываясь в «зимний сад». — Еще пятнадцать минут!

— А тракт?

— Не успеваем. Муловой пришлось мыть голову и косички переплетать.

— Зачем?

— Понимаете... — Она оглянулась по сторонам и понизила голос. — Роз-Мари опаздывает. Сергей Васильевич снова начал чертей гонять, ждала, пока врач приедет и капельницу поставит. Позвонила — уже мчится.

— Ясно. Подождем. Что с Манукяном?

— Приехал, загримировали, Митя его лично отвел в третью студию и передал стажеру, тот якобы запишет комментарии. А что, правда Куликовская битва была в центре Москвы?

— Конечно, а Бородинская там, где сейчас панорама на Кутузовском проспекте.

— Да вы что?! Не знала... А-а-а... Смешно пошутили.

— Вову-то куда пристроила?

— Сансарыч учит его с камерой работать.

— Дело!

— Вы сегодня поаккуратнее!

— А что такое?

— Манана в студию придет. Зря вы с ней все-таки связались...

— Что было, то было. Отобьемся.

— Так-то оно так, но, говорят, Донишевский уходит.

— Десять лет говорят.

— Ну, не знаю... Побежала! — И она умчалась, цокая лабутенами.

Я еще раз набрал номер Славы, но линия была снова занята. Да что ж такое-то? Исчезла, а я уже чувствую, как «бродят, заросли ломая, желаний темных табуны» (Вяч. Иванов).

В обнимку с химерой

Из гримерки наконец вышли величавая Мулова и улыбчивый Абрамцев, их почтительно сопровождала Галя. Строгая Манана, похожая на президента Грузии, ждала их на пороге своего кабинета, чтобы пригласить на чашку чая, бокал вина или рюмку коньяка — в зависимости от состояния. Кофе перед эфиром не рекомендуется: может запершить в горле. Если персоны были самого высокого ранга — олигархи, министры, депутаты, главные редакторы, иерархи или народные артисты, — их вели к Дону. До истории с доносом на стихарей Манана вместе с гостями звала и меня, но не теперь...

В ее кабинете висел большой портрет папаши Арамова кисти академика Герасимова и стояли, как на витрине, бесчисленные переиздания книги «В поисках золотого наперстка». По традиции напитки она предлагала только грузинские, но отменного качества: «Джорджиголденти», «Киси», «Греми». Однако сегодня выдра даже не глянула в мою сторону, резко закрыв за собой дверь. Я все понял и направился в студию.

Там была обычная суета, особенно нервная перед прямым эфиром, когда кажется, что из-за накладок и нестыковок сейчас все сорвется, полетит к чертям и придется срочно менять сетку, пуская какое-нибудь нетленное старье из «Золотого фонда» — например, концерт Ойстраха 1967 года. Но в последний момент все как-то само собой устраивается, притирается, налаживается — и мы выходим вживую минута в минуту. И это всего лишь одна из необъяснимых загадок телевидения. Во всяком случае, такого срыва с заменой лично я не помню, если не считать конфузов Чипы, вернувшейся на канал со спецкурсов и после третьего, позорного облома сосланной на повышение в кремлевский пресс-пул.

А вот если передача пойдет в записи, то будут до бесконечности менять микрофоны, двигать планы, перенацеливать софиты, поправлять прически, искать, где отходит контакт, отчего фонит, бороться с бликующими очками гостя и начнут в лучшем случае через полчаса после запланированного старта.

Моя рубрика «Культ-сенсация!» следует сразу за новостями и тоже онлайн — одна из немногих. А вот когда я начинал свою телевизионную карьеру, половина передач шла вживую, но постепенно их становилось все меньше и меньше. Свобода слова требует неусыпного контроля и учета.

«Ньюсы» у нас читает пожилой юноша Фринковский, трепетный, как лань, со сложной половой ориентацией. От его приторного голоса всегда потом хочется промыть уши соленым раствором. По новой концепции, он излагает новости как бы из разных знаменитых мест, переносясь то в Третьяковку, то в Лувр, то на Соловки, то на остров Пасхи — к каменным истуканам, а то в яму Большого театра, где мускулистые скрипачки оголтело пилят Бетховена. (Я вспомнил альтистку Данилову, и сердце, растревоженное «Елды-батыром», вздрогнуло.) Современный хромакей позволяет дать на заднике любое изображение, какое только взбредет в голову. Когда у нас только появилась виртуальная студия, я с непривычки пару раз проходил сквозь стену, невидимую мне, но очевидную телезрителям. То-то смеху было!

Новостная площадка оборудована в другом конце павильона и отделена звуконепроницаемым стеклом, поэтому видно, как Фринковский ходит там, ломая руки и двигая ртом, чтобы потренировать артикуляцию. Клоун!

Я занял свое место, разложил странички, глянул на камеру. Сансарыч, сегодня с большим пластырем на лбу, пустил бегущую строку и разъяснял Вовику устройство телесуфлера. Это такой экранчик, размещенный прямо под объективом, по нему сверху вниз ползут строчки, а говорящая голова должна прочитать их, как говорили в школе, с выражением, делая вид, будто озвучивает свои, глубоко выстраданные мысли. На самом деле текст готовят редакторы, в моем случае Жеребкова. Я часто отклоняюсь от написанного, импровизирую, ведь если слово в слово повторять Галин умственный лепет, будешь походить на дебила с хорошим произношением. Она обижается, Манана терпит, точнее, терпела, а вот умная Роз-Мари, ссылаясь на мнение Дона, всячески поощряет мою самодеятельность.

Не успел я сесть, как ко мне подскочила звукооператорша Линда — мальчикового вида девушка в черном прикиде, с фиолетовым бобриком на голове, готическим макияжем и пирсингом, напоминающим своим обилием заклепки на бронепоезде. Она прицепила к моему брючному ремню блок с антенкой и вставила в ухо «жужжалку». Терпеть не могу это чудо радиотехники: шипит и фонит. Но ничего не поделаешь, по новой концепции, мне надлежит выходить навстречу гостям, провожая их на место, поэтому обычная, работающая без помех клипса с проводком тут не годится. Голос сверху попросил меня чуть подвинуться влево вместе с креслом, затем — вправо, потом вернуть все, как было. Дальше, жутко ругаясь, корректировали свет:

— Пятерочку поправь! Пятерочку, я сказал, балда!

— Привет, Сева! — появилась запыхавшаяся Роз-Мари. — Меня с собаками не искали?

— Нет вроде... Как Сергей Васильевич?

— Серый? Совсем с катушек, дурень, слетел. Встретил друга, вместе в «Динамо» плавали, — и пошло-поехало: «У него олимпийская бронза, а у меня хрен собачий!» Он же у меня самую дешевую водку пьет — и хоть бы что! А у друга свой спортзал, мужик с деньгами, дорогой вискарь выставил. Ну, мой и улетел в астрал. Знаешь, сколько одна капельница стоит? Ты можешь представить себе девушку из хорошей еврейской семьи, окончившую спецшколу с медалью, чтобы выйти за русского дурня из пьющего села? Вот она перед тобой! А тут еще Сонька вбила себе в голову, что к ней в «Ленкоме» никто не подкатывает, потому что она не так одета. Говорит, в девках помру. А знаешь, сколько модный прикид для фитнеса стоит?

— Сколько?

— Две тысячи баксов. Армани. Со стразами от Сваровски. Мир сошел с ума! Ладно... Ты-то как? Чего такой озабоченный? Опять кастрюля?

— Пустяки... Дочь с зятем поссорились, — полусоврал я.

Не объяснять же сподвижнице, что мне нужно достать сотню тысяч баксов, чтобы не лишиться крыши над головой и спасти от венских кавказцев дуру Зинку, что в гримерке я встретил взрослую дочь своей первой, безумной любви, что Слава Отрубинштейн, с которой мы условились сегодня слиться в экстазе, как сквозь землю провалилась, а чертов «Елды-батыр» будоражит организм, готовя пещеристое тело к полноценной эрекции.

— Помирятся, не впервой, — улыбнулась Роз-Мари, не поверив мне. — А глаз у тебя сегодня горит — это хорошо! Дело не в зяте. У тебя совсем другие проблемы. Ладно, расскажешь, если захочешь. Пучкову видел?

— Нет.

— Убью!

Роз-Мари очень проницательна. На заре моей телевизионной карьеры был такой случай. Я торопился на работу, выскочил как ошпаренный и только в метро спохватился, что, кажется, оставил на плите кипящую кастрюлю с мясом. Инь, уезжая к клиенту, попросила меня перед уходом выключить газ, а я, судя по всему, забыл. Дома никого, чтобы позвонить и предупредить. Что делать? Если вернуться и проверить страшную догадку, опоздаю на прямой эфир, а это ЧП, чреватое увольнением. «Будь что будет!» — обреченно решил я и продолжил путь к Дому под Овном. Отработав, я сорвал с себя сбрую, не стер грим, ни с кем не попрощался, сразу метнувшись к выходу, поймал машину и, не торгуясь, помчался на Ореховый бульвар, заранее представляя себе дымящееся пепелище. И что же? Конфорку я, конечно, выключил на автомате, и бульон уже подернулся слоем застывшего белого жира. На следующий день Роз-Мари ревниво спросила:

— Ты куда вчера умчался? На свидание, что ли?

— Нет, я боялся, что кастрюлю забыл выключить...

— Так вот о чем ты думал весь эфир, растяпа!

— А разве заметно было?

— Запомни, Сева, на экране заметно абсолютно всё! Ничего не скроешь, дурь в особенности.

Роз-Мари несколько раз прошла по студии, на глазах из маленькой растерянной женщины, измученной пьющим мужем, невостребованной дурнушкой-дочкой и рецидивирующим безденежьем, превращаясь в высшее существо, владычицу эфира, грозу телевизионной челяди, трепещущей от одного ее недовольного взгляда. Она погладила по голове Вову, а у Сансарыча сурово спросила:

— Опять?

— Прости, — потупился гигант.

Сансарыч, как большинство буддистов, был человеком почти не пьющим, но иногда срывался, превращаясь из невозмутимого добряка в буйного искателя мордобоя, причем, несмотря на свои внушительные габариты, всегда оказывался потерпевшим, возвращался домой избитым, ходил потом с синяками и наклейками на лице.

— Смотри у меня, сгною! — погрозила пальцем пани режиссерка. — Внимание! Порепетируем! — повелела она, подходя к низенькому подиуму. — Сева, встаешь и шлепаешь навстречу гостю — точно след в след. Давай!

Я вылез из-за стола и, аккуратно наступая на желтые наклейки, дошел до красного круга.

— Так, хорошо! Не смотри под ноги! Легкий поклон и целуешь ручку этой кикиморе!

— Может, обойдемся без этого? — поморщился я.

— У нас «Арт-канал». Надо учить народ хорошим манерам. Потом пожимаешь руку «искусствоведу» и, как гостеприимный хозяин, провожаешь их на места. Сажаешь даму. Понял? Где ее место?

— Слева, — ответили сверху. — Поправьте свет — троечку!

— Потом садишься сам... Понял?

— Понял, не дурак.

— И не давай этому старому пустобреху забалтываться! Отсекай!

— Не дам. А что делать с Муловой?

— Эта пусть мелет сколько влезет. Времени у нас навалом. Куликовскую битву отменили. Манукяна ублажили?

— О да! С ним все в порядке. Но вот Мулова — она же полная дура.

— Такая указивка.

— От БЛД?

— От кого же еще?

Когда я только пришел на ТВ, мне было страшно неловко перебивать гостя, я изнывал, ждал удобного момента, ловил паузу в его словоизвержении, чтобы по возможности деликатно и незаметно заткнуть фонтан. Ныне я владею добрым десятком приемов, помогающих изящно остановить «поющего Кобзона». Например: «Одну секундочку! Вы сейчас высказали очень важную и непростую мысль! Надо дать возможность нашим телезрителям ее осознать. А мы тем временем переходим к следующей теме...» Сам придумал! Теперь я обрываю пустую болтовню без колебаний, так как, по моим многолетним наблюдениям, из ста человек, которые приходят в студию, лишь двое-трое излагают что-то дельное. Остальные — просто звездят.

— Ах, какие у нас гости! — с противоестественным восторгом воскликнула Роз-Мари, превращаясь в профессиональную лису, и метнулась к входу. — Эда Германовна, вы, как всегда, ослепительны! Боже, какие бусы! Савелий Миронович, вы просто царь Соломон! Мы так соскучились по мудрости! Побалуйте! Ваше кресло справа от ведущего, а ваше, Эда Германовна, слева. Задержитесь на этой линии. — Она показала на красную полоску скотча, прилепленного к полу. — Как только кончатся новости — наша очередь.

А за стеклом Фринковский, заламывая руки и морща лобик, как Мэл Гибсон, повествовал о событиях мировой культуры, стоя почему-то на карнизе виртуального собора Парижской Богоматери, еще не сгоревшего, дружески положив руку на мускулистое плечо каменной химеры. Но вот он закончил, прощально улыбнулся пластмассовыми зубами и скрылся, шагнув, по гениальной придумке какого-то креативного идиота, в пролом увеличенного Царь-колокола. Боже, куда мы идем!

Появилась Манана, хмурая, как Баба-яга, потерявшая свое помело.

— Почему дети в студии? — рявкнула она

— Смену готовлю! — ответил Сансарыч с виноватой улыбкой.

— Опять! Еще одна такая выходка, и я сама найду вам смену. Убрать!

Жеребкова подхватила сына под мышку, как банный веник, и бегом унесла из студии, цокая лабутенами.

— Тишина! Десять секунд, — послышалось сверху. — Пошла заставка. Мы в эфире!

Трансцендентальная транспарентность

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и дала мне отмашку. Я дружелюбно глянул в камеру, а потом незаметно скосил глаза в шпаргалку. Стыдно сказать, но, несмотря на многолетний опыт, каждый раз за секунду до прямого эфира на меня накатывает неодолимая паника, когда можно впасть в ступор и забыть самые элементарные вещи — например, как называется твоя передача или как зовут тебя самого. Не шучу! На всякий случай я всегда пишу для себя первые фразы, а потом включается автопилот и все идет как по маслу.

— Здравствуйте, дорогие зрители «АРТ-канала»! В прямом эфире передача «Культ-сенсация!» и я, ее ведущий Всеволод Ригин. — Сказав это, я перевел взгляд на бегущую строку. — Только у нас вы сможете узнать о самых свежих и животрепещущих событиях в мире культуры. Сегодня мы первыми спешим сообщить вам потрясающую новость: найден и выставлен «Синий квадрат» Казимира Малевича! О том, что значит это для расширения вселенной мирового искусства (ну Жеребкова, ну коза!), нам расскажут эксперты высочайшего класса — генеральный директор московской галереи «На набережной» Эда Германовна Мулова и доктор искусствоведения, почетный профессор Сорбонны Савелий Миронович Абрамцев. Ах, вот они, уже и пришли! Иду встречать!

Чувствуя на себе ненавидящий взгляд Мананы, я неспешно встал и, по возможности точно ступая на желтые подошвы, направился радушной походкой к гостям. Они, по гениальной придумке все того же креативного дебила, стояли в виртуальных дверях Тамерлана, которые перед ними распахнули два нукера с копьями в руках и колчанами, полными стрел, за спинами. Поговаривают, эта компьютерная графика обошлась каналу в жуткую сумму — хватило бы выкупить три моих участка.

Подойдя, я поцеловал руку Муловой, пахнущую секонд-хендом, сдавил вялую ладошку Абрамцева и галантно проводил гостей к месту назначения, устроив в креслах, сел сам и продолжил, с отвращением поглядывая на бегущую строку:

— Напомню, что впервые «Черный квадрат» был выставлен в 1916 году, и тогда же его провозгласили выдающимся произведением, ознаменовавшим, как иные считают (это я вставил от себя), новый этап в истории искусства. Чем стало для вас это приобретение, а точнее, обретение, Эда Германовна?

Самое трудное в нашем святом ремесле — хранить выражение ликующей заинтересованности, когда баран, званный в эфир, блеет нестерпимую чушь.

— О, это счастье! — выдохнула Мулова, придав лицу выражение жестокого восторга. — Галеристу такое выпадает раз в жизни, когда в твоей экспозиции, как дар свыше, появляется мировой артефакт, картина-легенда! В полотне великого Малевича зашифрована беспредметная формула, соединяющая прошлое и будущее.

— Даже так? — Я подавил в себе желание уточнить, что есть «беспредметная формула», покорно обратился к суфлеру и ласково спросил: — Савелий Миронович, а почему все-таки «Черный квадрат» является вершиной мировой живописи? — Не удержался и добавил от себя: — Мы-то с вами, конечно, понимаем истинное значение этой работы, но обычный зритель пожмет плечами, мол, подумаешь, фунт изюму, я и сам так нарисую.

Роз-Мари выглянула из-за Сансарыча и погрозила мне пальцем.

— Так, да не так... — произнес искусствовед и сложил губы в задумчивую гузку.

— Поясните вашу мысль!

— Охотно! Знак бесконечности, восьмерку, лежащую на боку, может нарисовать даже первоклассник, а может и Эйнштейн. Но мы-то с вами знаем, что знак бесконечности, нацарапанный ребенком и начертанный великим Альбертом, это не одно и то же. Они содержат разные смыслы. Аналогичная ситуация с «Черным квадратом».

— Замечательное сравнение! — кивнула Мулова, морщинисто улыбнувшись. — Малевич — это Эйнштейн в живописи! Они оба обнулили то, что было до них. Один в физике, другой в изобразительном искусстве.

— Трудно не согласиться... — вздохнул я, ловя на себе бдительный взор Мананы, стоявшей возле пульта.

— Ведь что сделал Малевич? — риторически воскликнул профессор.

— А что он такого сделал? — Я не смог удержаться от гомеопатической иронии.

— Он замкнул тысячелетний цикл истории искусства.

— Гениально замкнул! — величаво уронила Мулова.

— Очень верное уточнение, — ввернул комплимент благодарный эксперт. — С чего начиналось искусство? С орнамента: кружочки, черточки, треугольнички, квадратики... Потом наскальная живопись, античная пластика, фрески Помпей, фаюмские портреты, иконы, Мона Лиза, Энгр, Делакруа, Моне, Матисс, Сезанн, Пикассо, Кандинский и снова — квадрат. Черный, словно космическая черная дыра, всосавшая в себя всю историю искусств. Понимаете?

— Пытаюсь. — Я изобразил на лице счастливую муку познания и улыбнулся, вспомнив эпиграмму с 16-й полосы «Литературки» времен Полякова:

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед,

Украли раму с «Черного квадрата» —

Позарился преступник на багет.

По счастью, вор был не искусствовед...

— Не зря же сам великий Казимир называл свое детище нулем формы! — с удивлением посмотрев на меня, добавил Абрамцев.

— И царственным младенцем, — вставила Мулова, задыхаясь от благоговения.

— Но ведь мы, коллеги, говорим сегодня о другом квадрате. Вы уверены, что и «Синий квадрат» — такой же «царственный младенец», как и черный?

— Иронию засунь себе в задницу! — прошипела мне в ухо Роз-Мари.

— Дело, уважаемый Всеволод Иванович, не в цвете...

— А в чем же? — воскликнул я живее, чем надо, подогреваемый проклятым «Елды-батыром».

— В трансцендентальной транспарентности артефакта! — вымолвил профессор, вызвав недоуменное восхищение Муловой.

— Неужели... — От такого бесстыдного интеллектуального шулерства я чуть не потерял дар речи.

— Да, да, без всяких сомнений, — настаивал искусствовед. — Таким образом, ноль становится синонимом абсолюта, трансфинитного начала и знаком отрицания. Понимаете?

— Еще бы! — кивнул я, изнывая от желания спросить, что такое трансфинитное начало и где его конец?

— Молодец, — шепнула мне в ухо Роз-Мари. — Правильно! Терпи! Поддакивай этим идиотам. Пока Манане придраться не к чему. А сейчас объяви рекламную паузу, но изящно, как ты умеешь.

— О, коллеги, не знаю, как наш взыскательный зритель, а я потрясен глубинами и высотами развернувшейся дискуссии. Дух захватывает, и надо его перевести, поэтому пора прерваться на рекламу. Кстати, Казимир Северинович был редким мастером саморекламы и того, что мы теперь называем пиаром...

— А вот это лишнее! — фыркнула Роз-Мари. — В суфлер поглядывай, умник!

Пошла реклама, теперь у нас она исключительно культурологического свойства. Вот и сейчас на экране Отелло зверски душил Дездемону...

— Минута. Можно расслабиться... — разрешил голос сверху. — Где гример? Гости блестят!

В нулевые годы, когда появился «Арт-канал», мы могли рекламировать любой товар: автомобили, мебель, сигареты, алкоголь, предметы личной и половой гигиены. Среди роликов попадались шедевры. Помню такой: над поляной летают, как бабочки, прокладки с крылышками, а за ними гоняются с сачками полуобнаженные дамы, и все это стилизовано под болезненную эротику Обри Бердслея. Наконец одна накрывает «бабочку» сачком, и на ее лице расцветает счастье полного комфорта и защищенности в критические дни. Деньги за рекламу носили портфелями, но не Дону, конечно, он выше меркантильной суеты, а тогдашнему генеральному директору Мише Шапиро, веселому толстяку с неистребимым одесским акцентом, а он уже распасовывал дальше — вверх, вниз, вбок... Миша именно в те годы построил себе шале на Рублевке, с бассейном и зимним садом, где можно заблудиться, и прикупил домик на Кипре. Я тоже ежемесячно получал свою дольку в конверте: пять новеньких стодолларовых купюр — немалые по тем временам деньги! Потом бедного Мишу расстреляли из автоматов на ступеньках ресторана «Савой»: с кем-то не поделился. Пришли распальцовщики, похоже чечены, но Митя Кувандыкин куда-то позвонил, примчался ОМОН, скрутил столичных горцев, уложив мордами в пол, и больше нас не трогали, однако рекламу взяли под суровый госконтроль, обложили налогами, никакого нала, посекундная оплата только через банк — лафа закончилась, конверты отменили. Конечно, нынешний генеральный, по фамилии Коткин, лысый коротышка с обреченным лицом, что-то там отщипывает себе и начальству, но масштабы не те, что прежде, совсем не те.

— Где эта чертова гримерша? — рявкнули сверху.

Мы тем временем передохнули, хлебнули водички, поулыбались друг другу.

— Я не слишком наукообразно излагаю? — спросил Абрамцев.

— Нет, нет, все в порядке, — успокоил я. — Зритель должен развиваться.

— Надо обязательно сказать о Ребельском! — напомнила Мулова.

— Конечно! Это предусмотрено сценарием. Не беспокойтесь! — кивнул я. — А как там знаменитый «Сук» Тунгусова — листочки еще остались?

— Почти все опали. В этом гениальность замысла, совершенно новый жанр — «динамическая инсталляция».

— Ах вот оно как!

Тут к нам подскочила Надя и большой кисточкой обмахнула пудрой наши лица, вспотевшие под жаркими юпитерами. Оказывается, она с самого начала стояла за портьерой и слушала беседу, но не поняла, что зовут именно ее, думала, в студии наготове дежурный гример, как это заведено на крупных каналах.

— Дурите нашего брата! — шепнула она, наклонившись ко мне и поправляя воротничок сорочки. — Раньше вы по-другому пели...

— Работа у меня такая, голубушка, — пробормотал я, через силу улыбаясь и чувствуя стыд библейского патриарха, явившего наблюдательной юнице свой седой срам.

— Я вообще ни бельмеса не поняла. По-моему, они все врут.

— Я тоже не понял...

— Послушаю, как вы теперь будете выкручиваться!

— Уберите эту дуру из кадра! Десять секунд! — грянуло сверху.

Надю как ветром сдуло, а рекламный ролик «Буки-банка» тем временем шел к счастливой развязке. Его разрешили нам крутить, так как в основе коммерческих сюжетов были знаменитые литературные произведения, и Отелло душил жену за то, что она, не разобравшись, крупную сумму, подаренную к юбилею свадьбы, вложила в шарашкину контору со смешными процентами. И вот когда Дездемона уже хрипела, почти агонизируя, в кадре появился с иголочки одетый менеджер и успокоил мавра, мол, вклад можно легко перевести в «Буки-банк», причем накопленные проценты не сгорят, а будут возмещены, да еще выдан премиальный бонус. Все живы и счастливы!

— Вы в эфире! — рявкнуло сверху.

Я расправил плечи, вздохнул и нашел взглядом Надю. Она стояла, опершись на зачехленный рояль под раскидистой синтетической сиренью, оставшейся в студии от юбилейной «Рахманиады» с дохромакейных времен. На лице дочери Парфеновой играла снисходительная усмешка, я ощутил досаду и смущение, вспомнив, как однажды мне в кафе не хватило денег, чтобы расплатиться, и Мила, осклабившись, достала новенькую аметистовую четвертную с каменным профилем Ильича. Тогда я догадался, что она снова встречается со своим тренером.

Битва негров в черной пещере

— Эда Германовна, — сдобным голосом спросил я, чувствуя, как завожусь, — а каким образом очередной «Квадрат», на этот раз синий, попал к вам в галерею?

— Что значит «очередной»? — вскинулась она, тряхнув индейскими косами.

— Да-да, неудачная дефиниция в отношении шедевра, — посетовал Абрамцев.

— Это не очередной, а уникальный дар просвещенного мецената, — холодно сообщила галеристка.

— Неужели в России есть еще бескорыстные благотворители?

— Как видите.

— И он решил остаться безымянным? — тонко улыбнулся я.

— Ну, почему же... Это Павел Сергеевич Ребельский.

— Ах вот оно как! Невероятная щедрость! — воскликнул я с простодушием ребенка, нашедшего утром под подушкой подарок от Деда Мороза.

Всем было известно, что Ребельский так долго и бессовестно химичил с налогами, что Сенсей в назидание другим ловчилам повесил на него сборную России по дерби, строительство храма в Усть-Илимске, восстановление Театра миниатюр в Луганске, разбомбленного «укропами», и покупку «Синего квадрата», всплывшего в Лондоне.

— Да, Павел Сергеевич приобрел это полотно на аукционе «Сотбис» и передал на хранение нашей галерее.

— А сколько же он за нее выложил, если не секрет?

— Секрет, точнее, коммерческая тайна. — Мулова томно закатила глаза. — Но уверяю вас, все, что связано с творчеством великого реформатора кисти, оценивается очень, очень высоко. Речь о миллионах и миллионах...

— Рублей?

— Не смешите! — поморщилась музейная дама так, словно в принципе брезгует брать в руки отечественные бумажки.

— Эда Германовна, думаю, в России предпочтительнее называть цену в местной валюте, — мстительно поддел я.

— Это лишнее! — упрекнула меня в ухо Роз-Мари. — Ты в суфлер-то поглядывай, импровизатор хренов!

— Я учту ваши пожелания... — прошипела в ответ Мулова.

Надя, стоя у рояля и с интересом слушая наш разговор, благосклонно кивнула. Мной завладело чувство веселой вседозволенности, очень опасное для телеведущего. А тут еще «Елды-батыр» делал свое черное дело, возбуждая меня без нужды.

— А вот как вы думаете... — начал я, пренебрегая советом пани режиссерки. — Если бы нашли супрематическую урну, в которой хранился прах Малевича, сколько она могла бы стоить?

— Почему вы об этом спрашиваете? — нахмурилась Мулова и глянула на меня с подозрением. — Урна, к величайшему сожалению, утрачена, и следы ее затерялись.

— А все-таки — дороже или дешевле, чем «Синий квадрат»?

— Да что ты пристал к ней как банный лист к ж...? — рявкнула Роз-Мари.

— Надо полагать, не меньше, — отозвался Абрамцев.

— Спасибо за честный ответ! Но вернемся к нашим квадратам. Первый равносторонний параллелепипед был написан, если не ошибаюсь, в 1915-м, потом появились авторские повторения, в том числе и разноцветные... Сколько? Пять, если не ошибаюсь?

— А вот и ошибаетесь, и с количеством, и с датой, — отечески улыбнулся профессор Сорбонны. — Первый «Черный квадрат» появился в 1913-м. Об этом есть масса свидетельств. Например, датировка, написанная рукой Малевича на оборотной стороне холста. Кроме того, при постановке оперы Матюшина «Победа над солнцем» в том же 1913-м «Черный квадрат» был изображен на занавесе. До последнего момента науке известны три ЧК...

— Извините, не понял?

— Профессиональная аббревиатура. Три «Черных квадрата»: 1913 года, 1923-го и 1930-го... — снисходительно улыбнулся он.

— А ведь еще были БК и КК... — добавил я.

— Простите великодушно? — слегка нахмурился профессор.

— Ну как же, «Белый квадрат» и «Красный квадрат», — с готовностью пояснил я.

— Кончай стебаться! — добродушно приказала Роз-Мари.

— Да, Казимир неустанно расширял границы новизны, стремясь к абсолюту, — согласился, оценив мои нововведения, Абрамцев.

— А в чем же различия этих черных квадратов? — спросил я с пытливостью юнната.

— Оно колоссально! — воскликнула Мулова, хватаясь за виски.

— Эда Германовна, позвольте, я поясню, так как это терра инкогнита не только для нашего уважаемого ведущего, но и для многих телезрителей.

— Да уж, если можно... — ответил, глянув на заскучавшую Надю и ощутив прилив ярости: «Ишь ты, какой лектор общества “Знание” выискался! Я тебе сейчас покажу “терру инкогниту”!»

— Не ведись, Сева, умоляю! — почуяв неладное, прошептала мне в ухо Роз-Мари, но было поздно.

— Начнем с того, — занудил искусствовед, — что первоначально, в 1915 году, на последней выставке футуристов, «Черный квадрат», повешенный в красном углу, как икона, носил название «Четырехугольник».

— А какая разница?

— Огромная! Ведь черный квадрат, в сущности, не совсем и квадрат... Его углы отнюдь не прямые, если внимательно приглядеться. Улавливаете?

— Не улавливаю, извините...

— А зря! Эта сознательная неточность гения влияет на восприятие шедевров. Постойте перед квадратами в Русском музее, Третьяковке, «На набережной», и вы почувствуете, как от полотен исходит совершенно разная энергия, а в вашем сознании соответственно возникают различные мысли, образы, эмоции, фантасмагории. Уникальная в истории мирового искусства реципиентная дифференциация!

— Что вы говорите! — Я метнул многообещающий взор в сторону заскучавшей Нади. — А как же знаменитый черный четырехугольник Альфонса Алле «Битва негров в темной пещере», выставленный в Париже за много лет до Малевича? А что вы скажете о его же, Альфонса, красном квадрате под названием «Сбор красного винограда апоплексическими кардиналами у Красного моря»?

— Это совсем другое, это же в шутку... — заерзал искусствовед. — Альфонс был мистификатором, гаером, фельетонистом, шутом, обожал розыгрыши, приколы... При чем тут прорыв в космическую гармонию?

— К тому же Малевич вообще не знал о существовании Альфонса Алле, — вставила Мулова, каменея.

— Да, — согласился я сдобным голосом. — По свидетельствам современников, Казимир был не очень образованным человеком. Думаю, он даже не понял бы то, о чем мы сейчас с вами говорим... — И получил в ответ снисходительную улыбку Нади.

— Чушь! — взвилась галеристка. — Он сочинял трактаты. А подлый слух, что квадрат написан поверх неудачной работы, запущен завистниками мастера!

— Да, такая версия имеет место быть, но доказательств никаких нет! — вставил Абрамцев.

— Так уж и нет? — съязвил я.

— Остановись! — взмолилась невидимая Роз-Мари, а Манана, стоя у пульта, посмотрела на меня как снайпер-убийца, забывший дома винтовку.

— Нет и быть не может! — подтвердила Мулова.

— Да что вы! — засмеялся я, понимая, что совершаю роковую ошибку. — А как же последние исследования? В инфракрасных лучах видно, что квадрат намалеван поверх какой-то абстрактной композиции...

— Что значит — намалеван?! — по-ишачьи взревела Мулова.

— А то и значит. Дети замалевывают неудачный рисунок. Вы сами так в детстве никогда не делали? А в углу рукой Малевича написано: «Битва негров». Так что мы имеем дело даже не с приколом, а с репликой на чужой прикол. Другими словами, с откровенным плагиатом. Вот такой прикол века!

Надя беззвучно захлопала в ладоши.

— Это ложь и вранье! — задохнулась галеристка. — Мы подадим на вас в суд за клевету! Обвинить великого художника в плагиате... Неслыханно!

— Можете подать в суд на «Литературную газету», где прошла эта информация.

— Ты идиот! Тебе этого не простят! — тихо и печально пробормотала мне в ухо Роз-Мари. — У тебя три минуты — выпутывайся и заканчивай!

— Не будем горячиться, коллеги! Я сейчас вам все объясню, — голосом доброго волшебника начал Абрамцев. — Микеланджело изваял своего Давида вслед за Донателло... Но разве можно обвинить его в плагиате? Это называется в искусстве пре-ем-ствен-ность! Каждое новое поколение стоит на плечах предыдущего. Самое время вспомнить об аккумулирующей сущности супрематизма, а следовательно...

— Хорошо сказано! Густо! — перебил я. — Дадим же зрителям возможность осмыслить глубину вашей мысли. У меня же вопрос к вам, Эда Германовна: в вашей галерее есть «Грачи прилетели» Саврасова?

— Да, конечно, авторское повторение. Это дар мецената Мурата Маратовича Мюридова.

— Очень достойный человек! — подтвердил профессор.

— Не сомневаюсь, — кивнул я, вспомнив грандиозный скандал с гаремом из девятиклассниц, после чего Сенсей обложил Мюридова такой грандиозной данью, что стоимость авторского повторения Саврасова можно опустить как неуловимо малую величину.

— Так вот, скажите, Эда Германовна, — продолжил я бесцветным голосом, — если, не дай бог, в вашей галерее случится пожар и можно будет спасти лишь одну картину, то какую вы на себе вынесете, как знамя из боя, — «Грачей» или «Квадрат»?

— Глупый вопрос. Конечно же Малевича! — воскликнула она и осеклась, поняв, что попалась.

— А вы, дорогие телезрители, кого бы спасли — Саврасова или Малевича? — глядя в камеру с честной улыбкой, спросил я. — Присылайте ответы на наш сайт! С вами были Всеволод Ригин и передача «Культ-сенсация!».

На мониторе, отсчитывающем время прямого эфира, появились четыре нуля. Финиш. Все-таки я профи! А Надя, восхищенно улыбаясь, показала мне сразу два больших пальца.

— Это провокация! Вы пожалеете! Я вас уничтожу! — вскочила галеристка, запуталась в проводах, и ее бросились отстегивать.

Манана, метнув в меня гневно-торжествующий взгляд, увела оскорбленную Мулову к себе — отпаивать то ли валерьянкой, то ли коньяком.

Маленькая, обреченная Роз-Мари стояла рядом с рослым Сансарычем, глядела на меня «безутешными карими вишнями» (Вознесенский) и крутила пальцем у виска. Обычно улыбчивый, буддист был хмур и печален. И я сразу вспомнил про сто тысяч евро, которые нужно заплатить за дачный участок и картежницу Зинку. Вот уж точно, два больших пальца Милиной дочки не стоят больших неприятностей. Я вынул из уха жужжалку, снял с пояса антенный блок и шагнул к пани режиссерке, чтобы объясниться, но она замахала руками, крикнув издали:

— Сейчас не подходи — задушу!

На экране тем временем шла очередная реклама: Пушкин стреляется с Дантесом, но остается невредим, так как у поэта в кармане сюртука лежит платиновая карточка «Буки-банка».

Под сводами

Переодевшись и дотошно осмотрев себя в зеркале на случай, если встречу в коридоре накурившуюся Наденьку, я направился в столовую — подкрепиться. Питаемся мы в подвале, оставшемся от палат семнадцатого века, там сохранилась сводчатая кирпичная кладка. Кормят у нас вкусно и недорого: на пятьсот рублей можно налопаться так, как в городе и за тысячу не поешь. Многие берут еду домой, особенно котлеты по-киевски, бигус по-краковски и венгерские ватрушки.

В столовой пахло усиленным питанием. На большом плазменном экране, прикрепленном над дверью, шли беззвучные новости «Арт-канала»: видный реформатор сцены Эдик Бесомолов, морща неандертальский лобик, вещал, судя по всему, о своей скорой премьере (он ставил только классику), следом показали сцену из будущего спектакля: Хлестаков в чем мать родила охмуряет такую же раздетую дочку городничего (ее играет почему-то волосатый актер-кавказец), а чтобы зритель не запутался, кто есть кто, имена написаны красной помадой на голых ягодицах персонажей. Жуть! А ведь этому сраму еще и «Золотую маску» дадут — к гадалке не ходи! Фривольный в тайных мыслях и порывах, идя на поводу у плотских желаний, я тем не менее твердо стою обеими ногами на граните традиционной морали, воспринимая моногамный брак мужчины и женщины как лучезарную цель всего человечества, вроде коммунизма.

Народу в столовой было мало, а вот если в Акустическом зале записывается симфонический оркестр или академический хор, можно застрять надолго: когда впереди, выстроившись в затылок, стоят артисты в черных концертных фраках и белых манишках, возникает ощущение, будто томишься в очереди вместе с рослыми королевскими пингвинами. Но сегодня ни оркестрантов, ни хоровиков нет — простор и малолюдье!

Я положил поднос на полозья, тянущиеся вдоль всей раздаточной, и, продвигаясь к кассе, взял на закуску салат оливье с крабами, полхарчо, судака под польским соусом и компот из сухофруктов — отраду советского общепита. Расплатившись, я огляделся, выбирая свободный столик, так как стараюсь принимать пищу в одиночестве: еда, как и секс, процесс интимный, а не групповой. Не скрою, в моей жизни был эпизод многофигурного соития, и от него осталось ощущение плавания в переполненном бассейне.

Но тут я увидел, как Абрамцев машет мне рукой, кивая на пустой стул рядом с ним. Делать нечего, придется сегодня претерпеть коллективное питание. Профессор, видно, решил наесться на неделю вперед: я насчитал четыре пустые вазочки из-под закусок, да и борща он взял полную порцию, о чем свидетельствовала бордовая кайма, идущая по самому краю тарелки. По всему, рубленый бифштекс с яйцом давался ему уже с трудом, а впереди ждали вишневый штрудель и кисель из облепихи.

— Присаживайтесь, — пригласил искусствовед, освобождая на столе место для моего подноса.

— Спасибо! Как не расставались...

— Зря вы это, Всеволод Иванович! — упрекнул он, едва я уселся и по старой общепитовской привычке протер салфеткой приборы. — Ох и напрасно!

— Вы о чем, Савелий Миронович?

— О Малевиче.

— Положа руку на сердце, вы и в самом деле думаете, что Казимир — гений?

— Я?

— Вы.

— Честно?

— По гамбургскому счету.

Абрамцев внимательно огляделся, убеждаясь, что соседи нас не слушают, потом попросил:

— Положите ваш телефон на стол!

— Пожалуйста. — Я вынул из кармана мой «Самсунг» и включил экран, показывая, что тайной записи не веду.

— Спасибо, извините... — Профессор подался ко мне и тихо, но страстно зашептал: — Конечно же нет, никакой он не гений! Я же не идиот. Я всю жизнь изучаю «мирискусников». Великий Бенуа от одного имени Казимира впадал в бешенство. В живописи он бездарь, рисовальщик никудышный, колорист тоже так себе, его четырежды не брали в училище живописи, ваяния и зодчества. Но Малевич — виртуоз прохиндейства! Как и все бездари, он мечтал стать первооткрывателем, основоположником, провозвестником неважно чего. И стал! Никакого «Черного квадрата» в 1913 году и в помине не было, Казимир в ту пору еще кубизм дожевывал. Но ему надо было во что бы то ни стало закрепить свое первенство, так как к 1915-му геометризм проявился уже и у Клюна, и у Розановой... Начались подлоги, выдумки, мифы. Мистификатор тот еще был! Вы правильно сказали: «Черный квадрат» — чистой воды прикол, причем, как верно заметили, сплагиаченный у затейника Альфонса Алле...

Пока профессор, опасливо озираясь, говорил, то страстно повышая, то пугливо понижая голос, я питался, а он с сожалением поглядывал на свой остывающий бифштекс.

— Вижу, Савелий Миронович, вы все это понимаете лучше меня, — прожевав, сказал я.

— Еще бы! Я же специалист. Но согласитесь, из несвежего фортеля изготовить символ эпохи, приписав себе прорыв в вечность, это надо уметь. Не случайно он больше времени уделял путаным трактатам, нежели живописи. Чтобы поддерживать в людях иллюзию своей гениальности, надо тратить уйму энергии. И ему верили, причем на самом верху, тот же Луначарский, образованный и неглупый большевик. Казимиру отдали целый Институт современного искусства, а когда умер, хоронили как члена ЦК! Кстати, почему вы заговорили про супрематическую урну? Вы что-то про нее знаете?

— Да так, кое-что... — многозначительно пробормотал я, стесняясь признаться, что прочел про нее утром в Интернете.

— Учтите, — перешел он на шепот, — есть люди, которые только за информацию о месте ее нахождения готовы хорошо заплатить.

— Учту.

— Очень хорошо! — добавил искусствовед и набросился с новыми силами на бифштекс.

— Но если вы со мной во всем согласны, зачем спорили? — спросил я, покончив с судаком.

— Всеволод Иванович... — не сразу, а прожевав мясо, ответил профессор. — Как вы не понимаете! Малевич — это бренд, коммерческая легенда, вроде духов «Шанель».

— Коммерческая? Интересно... Растолкуйте! — Я со студенчества усвоил: стоит проявить пытливое непонимание, и преподаватели, рдея от педагогического восторга, забыв о дополнительных вопросах, ударяются в лекцию.

— Ну конечно, коммерческая! Какая же еще? Страшно подумать, сколько написано книг, защищено кандидатских и докторских диссертаций о Малевиче и его пресловутом квадрате! Какая-нибудь карандашная загогулина Казимира стоит теперь сотни тысяч долларов! А за этот «Синий квадрат» Ребельский вывалил — страшно сказать сколько! В нашем мире усомниться в Малевиче — это подписать себе приговор.

— Ну ведь не расстреляют же вас!

— А зачем расстреливать? Мне просто не продлят в университете контракт. Возраст, скажут. Меня перестанут звать на телевидение. Я больше никогда не поеду за границу читать лекции, а это немалые заработки. Издательства вернут мне принятые к печати монографии о Добужинском и Остроумовой-Лебедевой, мол, у нас внезапно изменилась редакционная политика. И я очень скоро стану нищим изгоем, парией, прокаженным, от которого все будут шарахаться!

— Почему же нищим? Вы станете обычным российским пенсионером. Пенсию-то у вас не отберут.

— Не отберут. А вы пробовали жить на одну пенсию?

— Нет, не пробовал... Я покуда полупенс...

— Как вы сказали?

— Полупенс. Полупенсионер.

— Забавно! Вот когда станете пенсом — узнаете!

— Но откуда же этот коллективный заговор, да еще такой жесткий? — спросил я страстно, словно в самом деле не понимая.

— Так договорились. Возможно, это прозвучит как богохульство, но все обстоит именно так: Казимир Малевич канонизирован, а «Черный квадрат» стал супрематической иконой авангарда, вроде, прости господи, «Троицы» Рублёва. И спорить с этим бесполезно.

— Так уж и бесполезно?

— Бесполезно и опасно. Более того, я уверен, вам, голубчик, сегодняшнее казимирохульство, простите за неологизм, выйдет боком.

— Посмотрим! — улыбнулся я, допил компот и хотел встать.

— Знаете, когда вы заговорили о пропавшей урне Малевича... Кстати, прикладником он был неплохим, дорожный «кирпич», например, его работа. Знаки различия в петлицах придумал тоже он по просьбе Троцкого. Одно время Казимир служил штатным художником Сестрорецкого завода. Да, по сравнению с временами, когда он руководил секцией ИЗО в Наркомпросе, это чудовищное падение. Но там он себя и нашел. Согласитесь, заготовить эскизы вместилищ сначала собственного трупа, а потом и пепла — в этом есть какое-то эстетическое мужество!

— Пожалуй...

— Так вот... Если бы мне удалось отыскать эту чертову урну, я бы ее продал, обеспечил себя и своих потомков и вот тогда бы опубликовал за свой счет все, что думаю о Казимире...

— Считаете, помогло бы?

— Нет, конечно. Замолчали бы, осмеяли, сказали бы, что я, как Чацкий, спятил. Но я все равно бы это сделал!

...И тут под своды сошла Манана — тощая, носатая, в черном платье без талии. Волосы блекло-золотистого цвета, что выдавало в ней тайную брюнетку. Спину дочь Арамова держала изнурительно прямо: так дети, встав у планки ростомера, тянутся изо всех сил, чтобы казаться выше.

— Ну я побежал, тысяча извинений, на лекцию опаздываю... — вскочил Абрамцев, опасаясь, что руководство увидит его со мной за одним столом и вычеркнет из списка экспертов «Арт-канала».

Манана прошла мимо, даже не глянув на меня, за ней тянулся странный запах, такой, наверное, оставляла бы иномарка, заправленная дорогим парфюмом.

Альтистка Данилова

Вернувшись в «оранжерею», я почувствовал себя несчастным. Во-первых, меня, считай, уже уволила мстительная Манана. Во-вторых, надежда перехватить денег у щедрого Дона растаяла, как снег на опушке. В-третьих, мне было до слез жаль Славу, потерявшую деликатного кормильца, но либидо, разбуженное «Елды-батыром» и взволнованное «Русской идеей» тройной очистки, било крылами, желая куда-то лететь. Невольник порыва, я стал, как в ненасытной молодости, просматривать список абонентов и, дойдя до буквы «Д», нажал кнопку «позвонить». В ответ пошли длинные гудки, никто не брал трубку.

«Да что, они все сегодня сговорились, что ли?» — Я рассердился до слез.

Альтистка Данилова возникла в моей жизни нежданно-негаданно. Раз-два в неделю у нас в Акустическом зале записывались симфонические оркестры. Там был даже небольшой орган, его купили в Германии, привезли и установили в те времена, когда у Дона были большие связи на Старой площади, а деньги за рекламу носили сумками. В дни записи Дом под Овном наполнялся коренастыми духовиками во фраках и мускулистыми скрипачками в переливчатых концертных платьях. В паузах и перерывах они, в основном женщины, высыпают перекурить во внутренний садик, оккупируют столовую под сводами, едят жадно и помногу. Видимо, симфоническая музыка истощает.

Открою один секрет: мне всегда хотелось, не знаю почему, пощупать бицепс у скрипачки. Я просто изнывал от этого странного, хотя и не предосудительного желания, ведь не ягодицу же я хотел ущипнуть или грудь! Но все как-то не складывалось. И вот однажды у нас записывался оркестр «Брависсимо» знаменитого маэстро Кармадонова, лохматого дирижера с безумными глазами, очень похожего на беглого пациента психушки, если бы не концертный фрак. Он без конца гастролировал, мотался по свету, к тому же руководил еще парой коллективов за рубежом — в Мексике и Бельгии. К нам маэстро обычно прилетал издалека, его всегда ждали, волнуясь, с опаской, проверяя, не опаздывает ли самолет. Я вообще удивляюсь, как это он до сих пор не откинул лаковые копыта во время очередного трансатлантического броска. Нагрузки-то немалые! Своих многочисленных оркестрантов по именам он, конечно, не помнил, поэтому на репетициях им справа на груди прикалывали бейджики с крупно написанными фамилиями, которые можно разглядеть, стоя у пюпитра.

И вот однажды, отэфирив, я направлялся к выходу, как вдруг заметил в кресле скрипачку, альтистку, если судить по размеру стильного футляра. Она листала журнал «Новый мир», что по нынешним временам такая же редкость, как в советские годы чтение в людном месте «Пари матч», «Морнинг стар» или даже «Посева». На бейджике я прочитал: «Анна Данилова». Лет тридцати, недурна собой: темная шатенка с легким пушком над верхней губой, в модных очках, а на приятном лице выражение усталой неприступности.

Ну и что тут особенного, спросите? Ничего, если вы не читали роман «Альтист Данилов» — про демона на договоре, служившего в оркестре Большого театра. Эта вещь, опубликованная в «Новом мире» в начале восьмидесятых, ошеломила нас своей смелой, но узнаваемой фантасмагорией, имевшей к советской литературе такое же отношение, как барс к барсуку (Леонид Мартынов). Сейчас послушаешь какого-нибудь желторотого путаника, вещающего в подкасте, мол, при совке ничего, окромя соцреализма, не было. Чепуха! Все там было, и гораздо интереснее, ярче, талантливее, чем сейчас. Говорю вам как свидетель и соучастник той великой эпохи.

Я так и замер, глядя на даму с «Новым миром». Она некоторое время делала вид, будто не замечает меня, не отрывала глаз от страниц, но хмурилась и подергивала полуголым плечом от смущения. Наконец альтистка резко опустила журнал, сурово глянула на меня серыми, почти стальными глазами и спросила:

— В чем дело? Почему вы на меня так смотрите?

— Любуюсь, как вы читаете! Интересно, что?

— Это так важно?

— Конечно! Скажи, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты... — улыбнулся я, вспоминая этот забытый ныне советский способ знакомиться с девушками в транспорте, где все ехали, уткнувшись в книги, журналы, газеты.

— Какую-то чепуху про девочку, которая обожает ушедшего из семьи отца, ненавидит мать и нарочно каждую ночь мочится в постели, хотя недержанием не страдает, мамаша в отместку водит домой случайных любовников, а потом рыдает от отвращения к себе...

— Литература травмы. Мужайтесь! «Новый мир» окончательно испортился. Печатают черт знает что.

— Это точно. Но почему?

— Все зависит от главного редактора.

— Похоже. А почему вы все-таки на меня так смотрите?

— Пытаюсь понять...

— Что именно?

— Как ваше отчество. Меня, кстати, зовут Всеволод Иванович, я местный, работаю здесь.

— Кем же? — заинтересовалась она и положила журнал на колени.

— Инспектором пожарной безопасности.

— А-а-а... Очень приятно...

— Простите, Анна...

— Можно без отчества.

— А все-таки? Мы едва знакомы...

— Леонидовна.

— Ах, как жаль!

— Почему?

— Я до последнего момента надеялся, что вы дочь альтиста Данилова.

— Вы читали этот роман? — порозовела она.

— Конечно, вся страна читала, даже в нашей пожарной части очередь была. Журнал выдавали на сутки.

— Мой дядя тоже служил в Большом театре, правда, играл на гобое. У них это была культовая книга. А вы когда-нибудь видели автора?

— Володьку-то?

— Да, Владимира Орлова! — Она глянула на меня исподлобья.

— Конечно, даже выпивал с ним.

— Неужели?

— Честное слово, причем в той самой пивной на улице Королева, которая описана в романе. Помните, Данилов там созорничал — вернул девственность двум гулящим девицам?

— Гулящим? Хм... Теперь говорят: женщинам с низкой социальной ответственностью.

— Если ты переходишь проезжую часть на красный свет или пьешь алкоголь за рулем, у тебя определенно низкая социальная ответственность. А гулящая — совсем другое дело, гораздо точнее и выразительно. О народ-языкотворец!

— Это верно.

— Заметьте, каков наш великий русский язык: выпала всего одна буква — «ю», и прогуливающаяся вполне добропорядочная дама превратилась в потаскуху.

— Вы точно пожарник?

— Помилуйте, Анна Леонидовна, конечно, нет. Я по-жар-ный! Две буквы, а разница огромная. Если верить Далю, пожарник — это виновник возгорания, а пожарный — огнеборец!

— Простите, но откуда, Всеволод Иванович, вы при такой профессии близко знаете писателя Орлова?

— Знал. Он умер три года назад. Огромная потеря для нашей словесности. А знал я его, потому что Владимир Викторович приезжал к нам на съемки, и особенно часто в передачу «Книгочай». Там за чашкой чая писатели и критики, не обинуясь, обсуждали новинки литературы и даже порой роняли доброе слово о собратьях по перу.

— Да, знаю такую передачу. Скучновата...

— Это потому что ведет ее теперь литературовед Игорь Клязьмин, педант и зануда. Здесь его зовут Клизмин.

— Точно! Но ведь у вас с Орловым... как бы это выразиться... разные сферы деятельности. Или вы во время каждой передачи, пардон, стоите наготове со шлангом? — Она тонко усмехнулась, глянув на меня поверх очков.

— Ценю ваше остроумие, Анна Леонидовна! Нет, конечно, не стою. Мне вверено все противопожарное оборудование в комплексе, я, с вашего позволения, пожарный, а с брандспойтами стоят ствольщики. Улавливаете? Тут дело в другом... Нередко гости являются на запись или даже на прямой эфир в тяжелом состоянии, особенно мастера художественного слова. Парнас — место злачное. Осмелюсь напомнить, что Литературный фонд в девятнадцатом веке был создан для помощи неимущим и запойно пьющим писателям. Так вот, взбодрить гостя, вернуть его в рабочее состояние поручают нам, инспекторам пожарной охраны. Такая традиция...

— Странная традиция. Почему именно вам? — искренне удивилась альтистка.

— Мы знаем меру. Профессия обязывает. У нас большой опыт. Пожары случаются редко, а на Руси чем всегда скрашивали досуг? Красненьким да беленьким. Покойный же Владимир Викторович нередко приезжал к нам с больной головой, скажем так... Кстати, Анна Леонидовна, не выпить ли нам с вами... кофе под сводами?

— С вами... Почему бы и нет, — неуверенно кивнула она. — Кармадонов застрял в Стамбуле, опоздал на стыковочный рейс. Времени достаточно.

Пожарник Ригин

Мы спустились в подвал, устроились за столиком в углу. Я принес кофе, штрудель, панакоту, еще что-то вкусненькое. Мы разговорились. Поначалу Анна озиралась, видимо, оценивая, как воспринимают окружающие то, что она, альтистка из знаменитого «Брависсимо», общается с обычным пожарным, но телевизионщики со мной приветливо здоровались, дружески хлопали по плечу, перекидывались шуточками. Сансарыч, похожий на улыбчивого коня в джинсовой попоне, показал на часы и предупредил:

— Иваныч, горим! Не рассиживайся!

— Опять? — Я кивнул на асфальтовую ссадину на его лбу.

— Поскользнулся...

Это окончательно успокоило скрипачку, она отмякла, прониклась ко мне симпатией, и мы увлеклись беседой: говорили о романе Орлова, о литературе, о музыке. Осторожно оглядевшись, как давеча Абрамцев, Анна согласилась со мной, что Губайдулина, за исключением треков для мультфильмов, — полная дребедень.

— Откуда вы все это знаете при вашей-то профессии? — удивлялась она.

— Голубушка, вообразите, сколько смен я отдежурил во время записей и прямого эфира, пока дорос до инспектора. Нахватался. Вот мой друг служит пожарным в Камергерском, так он там весь репертуар знает наизусть, даже суфлером иной раз подхалтуривает. Очень ругает Зудину, говорит: чистая Салтычиха...

— Ну да, конечно, как-то не сообразила...

Улучив момент, я, потупясь, как мальчик, сообщил, что у меня есть к Анне одна просьба, довольно пикантная.

— Что такое? — Она нахмурилась. — Мне кажется, вы, Всеволод Иванович, торопитесь как на пожар.

— Вопрос снимается.

— Нет, уж теперь продолжайте!

— Даже не знаю, с чего начать... Вы все равно откажете...

— Ну хватит жеманиться! Чего вы от меня хотите?

— Ладно, была не была... Я всю жизнь мечтал... безнадежно мечтал... пощупать...

— Что-о-о?! Вы, кажется, забываетесь!

— Бицепс скрипачки! — выдохнул я.

— И всего-то? Даже смешно. Ха-ха! Вы дурачитесь? — Кажется, моя новая знакомая слегка разочаровалась.

— Истинная правда! Можно?

— Да ради бога! — Она, как культуристка, напрягла руку, и я сдавил пальцами ее оплетенный голубыми жилками мускульный комок, твердый, как хурма-королек.

— Ого!

— Еще бы. А вы попробуйте с шести лет поводить смычком туда-сюда по пять часов в день!

Мы так увлеклись, что я, несмотря на предупреждение Сансарыча, забыл про тракт. Но тут под своды влетела взбешенная Роз-Мари:

— Спятил? Гости собрались, а ты черт знает чем занимаешься! Извините, девушка! Чтобы через минуту был в студии! — И умчалась, пылая гневом: она всегда злилась, заставая меня с хорошенькими женщинами.

— Вот видите, Анна Леонидовна, без меня съемку начать не могут, — вздохнул я, вставая. — А почему? Потому что противопожарная безопасность — это главное на телевидении! Заметьте, при мудрой советской власти телефон пожарной службы был 01, милиции — 02, а скорой помощи — 03. Улавливаете иерархию? Кстати, а какой у вас телефон? — Я положил перед ней салфетку.

— А стоит ли... — заколебалась она. — Вы такой занятой специалист... Ну, так и быть. — Альтистка достала из сумочки карандаш.

И в этот момент на большом плазменном экране над входом появилась заставка моей передачи «Звездная пара», ее записывали месяц назад, а сегодня наконец пустили в эфир. Возникли крупным планом Меньшов и Алентова, еще не сделавшая роковой пластической операции, а между ними, знаменитыми супругами, сидел... кто бы вы думали? Я собственной персоной...

— Вот возьмите... — Анна протянула мне салфетку, и тут ее взгляд уперся в телевизор.

Сначала альтистка удивилась, потом оторопела, затем нахмурилась и наконец захохотала, откинув голову и блестя ровными влажными зубами, кажется еще своими собственными.

...Через неделю, разомкнув ноги, скрещенные на моей пояснице, она легла рядом, отдышалась, успокоилась и снова засмеялась:

— Как же ты классно меня разыграл! Но я-то, я-то... повелась, как дурочка из переулочка. Артист! Знаешь, когда я поняла, что мы рано или поздно окажемся в постели? — спросила Анна, взлохматив мою шевелюру. — Тебе говорили, что у тебя офигительные кудри?

— Говорили.

— Часто?

— Ты вторая.

— Трепач!

— И в какой же момент ты это поняла?

— Когда ты пощупал мой бицепс.

— А я думал, когда пожалел, что ты не дочь альтиста Данилова.

— Нет, если бы ты этим ограничился, тебе пришлось бы долго добиваться меня, гораздо дольше.

— Сколько?

— Ну, не знаю... Допустим, год. Смог бы?

— Запросто. Я настойчив. Ты замужем?

— Теперь уже нет. Но собиралась.

— За кого?

— За Витю Лаврина. Он трубач в нашем оркестре. Чертовски талантлив!

— А теперь?

— Все зависит от тебя! — Она словно невзначай проверила мою готовность к продолжению (я, конечно, подстраховался таблеточкой «Елды-батыра») и одним ловким движением оседлала меня, как индейская женщина мустанга...

Как тут не вспомнить нашего златописца Котомкина:

Неземная скрипачка Иветта.

В васильковых глазах Дебюсси.

И она тоже делает это?

О, да так, что святых выноси!

С тех пор мы стали встречаться, но не часто из-за ее постоянных разъездов, поэтому, когда вернулась в строй похорошевшая от счастливого материнства Слава, тоже редкая гостья в Москве, я, несмотря на свой неюный возраст, справлялся, меж двух богинь деля «восторг и негу». Опять-таки Бенедиктов.

Все эти воспоминания пронеслись передо мной как счастливый ураган, я снова набрал телефон Анны, и она, о боги, отозвалась!

— Привет тебе, о дочь альтиста Данилова!

— Привет, огнеборец Сева, рада тебя слышать. Ты куда пропал?

— Боролся с пожарами.

— С июня?

— Прости, я онтологически неправ! — Меня искренне удивило, как давно мы не виделись. Казалось, максимум месяц. — Виноват — исправлюсь! Какие у тебя планы на вечер?

— У нас концерт.

— А что потом делаешь?

— Ничего особенного. Рутина.

— Могу тебя встретить после концерта.

— Не стоит.

— Почему?

— Есть две причины.

— Какие?

— Одна объективная, вторая субъективная. С какой начать?

— С первой, разумеется.

— Я на гастролях в Амстердаме.

— Ого! Там же можно курить травку.

— Без проблем.

— Пробовала?

— А то!

— Тебя на что пробивает — на смех или слезы?

— На смех.

— Тогда все в порядке. А субъективная причина?

— Я вышла замуж.

— За Лаврина?

— За него.

— Он все еще талантлив?

— Чертовски!

— А для измены ты пока еще не созрела?

— Нет. И вряд ли созрею. Мне в школе безумно нравилась Татьяна Ларина, а я теперь Лаврина. Улавливаешь?

— Улавливаю, но не зарекайся! Я буду ждать...

— Не стоит. Пока!

2019, 2025–2026
Переделкино