Тень эха

Если вздымаются волны печали
и им уже ничто не помеха —
я откликаюсь на крики чаек
и превращаюсь в тень от их эха.

Волны растут до девятого вала.
Тучи сползают в бурлящую пену.
Эхо бросается тенью на скалы,
как сумасшедший в припадке — на стену.

Только на миг дотянувшись до гребней,
снова соскальзывает к подножью
и на поверхности моря прибрежной
рябь лихорадит отчаянной дрожью.

Мечется эхо взволнованной тенью.
Дыбятся волны громадной пучиной.
Тысячелетия, словно мгновенья,
в ней растворяются невозвратимо.

Все, что, как водится, в муках рождалось,
существовало с надеждой на что-то,
распознавало и горечь, и сладость, —
тонет в бездонности водоворота...

Если спускаются чайки на камни
в штиль, чтоб дремать, молчаливо спокойны,
мне возвращает по капельке память
облик потерянный, прежний, исконный.

Каждая капля хранит отраженье
множества разных штрихов мирозданья.
Ищет следы моего появленья
в этом скоплении самопознанье.

Силюсь постигнуть свою идентичность,
и, как мальки сквозь теснину излуки,
пусть и коряво, и косноязычно,
но в слова пробиваются звуки.

То застревая в расщелинах впадин,
то вырываясь со скрипом и стоном,
кровоточа из царапин и ссадин,
но продираются к смыслу простому.

И, скорлупу черной тени разрушив,
вылупившись из безликого гама,
я выкарабкиваюсь наружу
и вспоминаю в себе Адама.


Воспоминание

В глазах не слезы — просто брызги
прозрачных мыльных пузырей.
Стою, осилив путь неблизкий,
в знакомом сызмальства дворе.

Малец пускает с крыши в небо
шальные мыльные шары.
Перемешав и быль, и небыль,
сверкает радуга игры.

Я жду, что скрипнут половицы,
откроется входная дверь —
и выглянут родные лица,
проникнув из «тогда» в «теперь».

Еще б хотя бы на мгновенье
к щекам родительским прильнуть...
Но черных рамок оцепленье
мне не по силам разомкнуть.

А шустрый мальчуган на крыше
поет, не ведая невзгод,
быстрей, смелей, свободней, выше
вслед за собой меня ведет.

Как жаворонок, голос детский:
«Я все такой же, то есть ты...»
Вдыхаю воздух, посвежевший
на взлетной полосе мечты.


Цветенье цикория

За все мелочное, пустомельское
в сердце колют укоры цикория,
провожая на кладбище сельское,
причащая страданьем прискорбия.

Проходя поминальной дороженькой,
солидарному с небом цикорию
низко кланяюсь в стебли, как в ноженьки,
влагу глаз на зарытые корни лью...

Будто бы у амвона церковного,
по тонюсенькой нити наития
на простое цветенье цикория
я молюсь, как на образ Спасителя.

Разрастаясь блаженною силою,
бесконечное, светлое, горнее
открывается отроку сирому
в исцеляющей сини цикория.


Осенние листья

Листья падают, листья падают...
С.А. Есенин

Листья падают, и недалече
ледяное безмолвье зимы.
Блики осени тают, как свечи,
на краю у разверзнутой тьмы.

Листья падают, и недалече
мгла, в которой не видно ни зги,
и невольно сутулятся плечи,
замедляясь, грузнеют шаги.

Листья падают, и недалече,
ближе, ближе последний приют,
тот, куда нам расчерчен, намечен
от и до изначально маршрут.

Как ни медли, и я в ту обитель
должен буду уйти на покой,
и меня вы сейчас полюбите
заодно с пожелтевшей листвой.

Эти чувства простые поймите.
Как строка примыкает к строке,
проходя, мне в глаза загляните
и рукой прикоснитесь к руке.

Просто так, без какой-то корысти
на закате побудьте со мной,
ведь опавшие, чахлые листья
на ветвях зеленели весной...


Восхождение

Продырявив лучом туман,
над вершиной солнце блеснет.
Это знак нам судьбою дан,
чтобы смело идти вперед.
Суету, пустоту, обман
и корыстный скупой расчет
вмиг сметает как ураган
та мечта, что на пик влечет.

Обдираются пальцы рук.
Неприступна скалы стена.
Но вбивается скальный крюк,
и веревка в связке прочна.
Учащается сердца стук.
Громче грохота тишина.
Сброшен вниз как балласт испуг.
Стала воля вдвойне сильна.

Облачая в снежный тулуп,
на глаза налепляя муть,
ветер кожу срывает с губ,
рвется с кручи в бездну столкнуть.
Несогбенный друг ледоруб
в мерзлоте выгрызает путь.
В детстве так прорезается зуб.
Слышен звук архангельских труб.
Остается до неба чуть-чуть...