* * *
Вот Владимир Витальич с дровами стоит,
Рыжий пес что-то роет в снегу.
Долгий взгляд и небритые щеки твои
Я на фото увидеть могу.

А еще, если карточку переверну,
Прочитаю простые стихи,
Как тоскливо и скучно тебе одному
Вековать по местечкам глухим.

Ты на фото не знаешь, что дом твой сгорит,
Что от водки истлеет душа.
Что когда артиллерия заговорит,
То не скажет тебе ни шиша,

Что узнаю о жизни неброской твоей,
Когда ты целиком — на листке,
Со стихами и ветром в чудной голове
Согреваешь полешки в руке.


* * *
Быть старше фресок в новом храме
И удивляться все сильней:
Святые в рукописной раме —
Как люди выглядят вполне.

Залюбоваться и узором
На платье девушки одной,
Так сочетается который
С изящной мраморной волной.

Мгновенно батюшке поверить
За голубой веселый взгляд
И тут же мысленно примерить
Его работу и наряд,

Старушкой малой умилиться:
Пришла со списочком грехов,
С огнями свечек взглядом слиться —
Огнем из глубины веков,

И в целлофановом мешочке
Просвирку ласково сжимать,
И у крыльца простой цветочек
Перешагнуть, а не ломать.


* * *
Короткий промежуток меж дождей,
Из сосен ты мне светишь желтой курткой.
Деревья и черника — всё в воде,
Как будто отраженья, только утка

Не разметает этот мир, проплыв,
Он неподвластен внешнему движенью.
Качаются скрипучие стволы
В такт нашему с тобой воображенью.

Тебя здесь принимают за свою
Лисички, тоже в желтом, и навстречу
Выскакивают. Я уже люблю,
И даже — вечер, даже — зябкий вечер.


* * *
Когда затихнет в комнате под крышей
Твое дитя и смеркнется камин,
Читаем старый том в обложке рыжей,
Опутаны сюжета нитками.

Темно снаружи, кисло от иголок.
Я слушаю твой голос не дыша:
Кюре въезжает на осле в поселок,
Над серебром рыдает Жан Вальжан.

Все правильно, незыблемо и вечно,
Я вслух читаю следующий лист.
И ласково струится мне на плечи
Волос твоих смородиновый бриз.

Втянувшись, ты всерьез переживаешь
О судьбах живших двести лет тому,
А что сама в судьбу мою врастаешь,
Пока известно Богу одному.


1905

На Миколу прозрачно глядеть в небеса.
Борода индевеет, и льдинки под носом.
Морды фыркают паром и просят овса,
Ошалелая псина летит под полозья.

Через улицу бухнет, вороны — вразлет,
Парень с синенькой дырочкой из-под картуза
Привалился к столбу и насмешливо ждет
Санитарных саней под брезентовым грузом.

Задубевший в сквозном переулке расчет
Жжет газету, укрывшись за клепаной сталью.
И усатый солдат карамельку грызет,
Будто в детстве — спеша, чтобы не отобрали.

На такую картинку не хватит чернил,
А конверт надорвется от тяжести груза.
Я пишу, как красивы ночные огни,
Белый лист положив на горелые брусья.


* * *
Лежать в гамаке вдвоем,
Пока не подкрался ливень.
Смотри, светлячок — пугливый,
Он гаснет, когда о нем

Мы вспомним, и только красным
Дыханьем сквозит костер.
Укусы свои натер
Я «Звездочкою» вьетнамской.

Укусы твои легки
И душу мне не тревожат.
Под бронзовой толстой кожей —
Погасшие светляки...


* * *
В вагоне спят. Мой поезд ранним утром.
Залиты солнцем спящие тела.
Серьезный гладко выбритый кондуктор
Закрыл собой окно, где ты была.

Одна на полустанке сиротливом,
Не первом, не последнем на пути.
Шел к месту, унося с собой, счастливый,
Твоей ладони след в своей горсти.

Проснулся — ленинградская природа
Все тянется и чахнет вдоль пути.
От станции идя вдоль огородов,
Смотри, как все качается, блестит...


* * *
А такого холодного лета
Не припомнить, хоть рой в сундуках.
Над сосной пролетела комета
И оставила нас в дураках:

Загадать ничего не успели,
Раздувая из веток костер.
Вот сухие иголки затлели,
И продолжился наш разговор

Об искусстве, о дамах и рыбе
(В тихой речке рыбалка легка),
И чернели неровною глыбой
Сосны над головой рыбака.

Ты запомни, дремучее лето:
Вот рыбак и какой-то дурак.
Мне по пальцу скользнула комета,
Из костра улетая во мрак.


Память

Шлаковой пылью город с зимы покрыт:
Сыпали в гололед, зачерпнув с отвала.
У тополей струятся из-под коры
Сок и весна, слышатся крики галок.

Можно дождаться рейсовую «газель»,
Долго смотреть кино в затемненных стеклах.
Лучше пешком сквозь город, как сквозь музей,
Чтобы промокла обувь, душа промокла.

...Там на газоне лежали у яблонь двух,
Глядя в большое небо с оттенком мяты,
И не услышали шарканья двух старух:
«Спины застудите, глупые вы зверята».

Лиственницы спилили, растут кусты.
Там на пригорок влезли (цвели ромашки),
Город открылся ярким до слепоты,
От зеленей не мог отстирать рубашку.

Глупости лезут в память, на всех углах
Кучами снега — груды воспоминаний.
Снег-то растает вскоре, и все дела.
Память растет повыше казенных зданий.

В рыжей хрущевке с бабкой она жила.
Имя меняла, возраст и телефоны,
Стала поблекшей карточкой со стола,
Снегом за ворот, лентой магнитофонной...

Рабица. Божья коровка скользнула вниз
Красным на зеленя, разорвав рубаху.
— Петр Семёныч, опять вы ушли одни!
Там журналист, хочет про Волноваху.

Пальцами по забору прощальный жест:
Дальше нельзя, и ветер пробрал, в халате.
Много на свете было счастливых мест,
Место нашлось у двери в большой палате.

Сыплет на город редкий последний снег.
Больше всего уходят весной, в начале.
Меньше и меньше времени в каждом дне.
Выше — громады памяти и печали.


* * *
Листья кривые, засохшие, как грибы.
Щебень, окурки, шляпка от шампиньона.
В сквере под дубом стоят пожилые лбы,
Слушают рок в футболках, как чемпионы.

Друга не видел год-полтора всего,
Он пробежал забег, стал сухим и твердым.
Я перестал и отрастил живот,
Летов орет под дубом, а мне не бодро.

Даже не добро мне, только стыдно мне
За пожилых парней, водочных компаньонов.
Желуди щелк — и прыгают по спине
Корки земной, распираемой шампиньоном.

Глупая, я не ною, сентябрьский звон
Будит во мне неформала и рифмоплета.
Я, словно гриб, ломаю горбом бетон
Серого дня, матерясь на мотив «Пилота».