1

Помню, кирпичное здание школы и формой напоминало кирпич — приземистая пятиэтажка, скучно лежащая под мутным петербургским небом и бессмысленно глядящая в асфальт взглядом из десятков квадратных окон.

Она была неуловимо похожа на мой детский сад — те же тусклые тона, те же полоски коричневой краски по краям ступеней, у стен и перил, тот же запах щей и каши из столовой. Правда, детский сад в свое время казался мне гигантским — с небесно-высокими потолками, с тянущимися в бесконечность коридорами. Со школой было совсем не так; школьное пространство укладывалось в несколько точек, несколько похожих друг на друга образов.

Помню столовую на нулевом этаже: за стеклом витрины — маленькие тарелки с салатами, на подносах — белые кружки с мутным компотом. Помню морщинистое и усталое лицо женщины за прилавком, ее синий фартук и волосы, окрашенные в густой черный цвет, — так она скрывала седину.

Помню кабинеты; они были очень похожи друг на друга, поэтому теперь смешиваются в памяти, сливаются в один, и рядом с мечтательным ликом Пушкина воспоминание вешает портреты Декарта и Дарвина, рядом с таблицей Менделеева — список английских неправильных глаголов.

Помню короткие школьные коридоры, большие окна, от которых на деревянный пол падали зыбкие квадраты света, золотые циферки-номера на коричневых дверях кабинетов и скамейки из ДСП, занятые группками моих одноклассников.

Связь между нами оборвалась очень давно. Наш разрыв после окончания школы оказался таким же естественным и лишенным сожаления, как моментальное растворение во всемирной толпе пассажиров автобуса, который доехал до последней точки. Но на протяжении школьных лет класс был целым микрокосмосом, образом мира. О мире мы знали очень немного; он казался нечетким и неоново-ярким пространством осуществления наших смутных мечтаний тех лет.

Жизнь была зажата в неестественно узкую сферу, потому все элементы внутри нее получали неадекватно большое значение. Оттого я так вглядывался в людей, на которых теперь, пожалуй, не обратил бы внимания. Тогда же казалось, будто мы соединены некой таинственной связью, будто всех ожидает нечто огромное, закодированное загадочным для моего пятнадцатилетнего мозга словом «юность» и буйной рок-музыкой, энергетика которой пропитывала мои мечты о будущем. Будущее представлялось сверкающим, как огни Невского проспекта в ночи.

Конечно, ничего огромного нас на самом деле не ждало, не считая чека за выпускной бал — в итоге из двадцати пяти человек на него пошло девять. А вот таинственная связь, которая была между нами, теперь мной вскрыта.

Мы существовали в общем смысловом поле, и все его смыслы были функциями от гормонов, возившихся в наших пубертатных телах. Касается это и музыки групп, которые тогда значили для меня так много. И наши мечты, и наши песенки — все символически описывало жажду бурной эякуляции, великого осуществления желания, которое должно было вот-вот произойти. Это предвкушение бурного и экстатического, небесно-розового счастья заряжало жизнь волнительными импульсами, волнительным «скоро», волнительным «почти».

Впоследствии выяснилось, что это великое желание жизни распадается на множество маленьких желаний, исполнение которых никогда не насыщает вполне; тогда юность кончилась.

Но было же когда-то это, теперь недоступное, единство! Симпатичные одноклассницы в обтягивающих брюках и черных осенних пальто олицетворяли для меня будущее счастье так же наглядно, как каменные идолы выражали связь с предками для племен эпохи мегалита.

Одноклассники, которые курили гашиш в женском туалете, смотрели порно на уроке ОБЖ и в качестве приветствия орали «Sieg Heil!», сопровождая это характерным жестом, казались бесстрашными, почти героическими революционерами.

Таковы были эти навсегда, слава богу, минувшие дни.

2

Главным заводилой в нашем классе был Кирюша Ларионов, сам себя провозгласивший «символом поколения» и «воплощением риска и шизанутости». Высокий, волосы — выбеленные, с одной розовой прядью; даже в школе он не снимал темные очки и вообще заботился о внешности почти патологически.

Способом его существования был бесконечный и бесцельный эпатаж. Эпатируя, Кирюша не пытался сойти за мачо, как делают иногда парни с окраинных улиц, ради самозащиты стремящиеся казаться гопниками, не пытался он и прослыть интеллектуалом, как это пытаются делать студентики гуманитарных вузов. Кирюша вообще не вкладывал в эпатаж каких-либо смыслов, потому что смыслом эпатажа был сам эпатаж.

Я перешел в ту школу в восьмом классе, и одно из первых воспоминаний о ней связано как раз с Кирюшей. Мы сидели тогда на уроке французского, и, пока я тщетно всматривался в параграф о Passé Composé[1], он достал большую, явно не учебную тетрадь.

— Пс, Егыч, — сказал он, — зырь. Нарисовал вчера.

Я взглянул. На клетчатом листе А4 ручкой нарисована была анимешная девчонка, задирающая футболку и обнажающая не вполне еще сформировавшиеся груди. Рот у нее был округлый, как у резиновой куклы, а рядом с ним Кирюша пририсовал облачко, внутри которого было написано: «О, сэмпай[2]...»

— Как тебе? Я вчера за час нарисовал. Просто Инет дома отрубило, а фапать было не на что...

— Прикольно, — сказал я. — А кто такой сэмпай?

— Ну ты и даун, — отозвался Кирюша и, перевернув страницу, приступил к новому рисунку.

Одно из последних школьных воспоминаний тоже связано с ним. Было это в начале мая, на одном из уроков алгебры, в преддверии Дня Победы.

Кирюша и остальные пацаны придумали большую шутку, вытекавшую из их привычного приветствия. Когда в начале урока алгебраичка спросила, есть ли желающие ответить у доски, неожиданно вызвался Кирюша.

Учительница радушно кивнула ему, даже улыбнулась (как больно было смотреть в тот момент на ее лицо...), но когда Кирюша вышел к доске, он вдруг достал телефон, пару раз клацнул по экрану, и на весь класс заиграла «Was wollen wir trinken» — песня, которую почему-то все считали походным гимном SS (позже оказалось, что это, напротив, чуть ли не антифашистская песня, но по-немецки в нашем классе никто не знал ни слова). Когда вдохновенный немецкий голос запел «Was wollen wir trinken, sieben Tage lang, was wollen wir trinken, so ein Durst...», Кирюша бросил руку от сердца к солнцу в характерном жесте, и в ту же секунду все парни класса поднялись с тем же движением. Девчонки смеялись. За окном было чудесное майское утро.

Если бы за спиной алгебраички не было учительского стола, она, наверное, упала бы на пол.

— Вы что? — растерянно проговорила она. — Вы совсем?

— Деды воевали! — закричал Кирюша, пунцово-краснощекий от волнения и необыкновенного самодовольства. — Я просто хочу почтить память своего деда! Он воевал, служил в Бухенвальде и в Освенциме! Рубил дрова для печи! Дайте мне почтить память дедушки! Sieg Heil!

— Sieg Heil! — отозвались остальные пацаны.

— Вы что... вы оборзевшие, просто оборзевшие, вы понимаете это?

— Деды воевали! Скоро День Победы. Я просто хотел почтить память своего деда, — сказал Кирюша и поспешил обратно на место.

Я поначалу тоже поднялся, но вскоре сел обратно: как-то мне все это не нравилось, это было уже слишком. Кирюша за это на следующей перемене объявил меня ссыклом.

Не то чтобы Кирюша действительно увлекался нацизмом, как это иногда бывает у подростков, — он просто не мог придумать ничего более вызывающего. Любимыми темами его шуток были матери, в том числе собственная, а еще религия и гомосексуализм. Сила Кирюши была в том, что для него не существовало ничего святого. Он мог вывести из себя кого угодно, оставаясь при этом абсолютно невосприимчивым к ответным выпадам. На «Я твою мамку трахал!» он, пожимая плечами, бросал: «Ну, я в курсе. Ее полгорода трахало».

Отношения с учителями у нашего класса были не самыми лучшими. В первую очередь это касается нашего классрука — Александра Витальевича. Это был один из немногих учителей, кого я запомнил; могу даже сказать, что воспоминание о нем почти не поблекло и не истерлось. Оно напоминает не помятую черно-белую фотографию, а скорее ролик в Тик-Токе или Инстаграме, который видишь столь часто, что он надоедает до ненависти — однако запоминается наизусть. Вот я, опоздавший, забегаю в школу, вот на вахте стоит Александр Витальевич и не пропускает меня, потому что вместо брюк у меня джинсы, хотя сам он одет... Впрочем, на этом можно остановиться и подробнее.

В нашем классе над ним по некоторым причинам иронизировали. И действительно, много в нем было чего-то уж слишком... не мужественного. Александр Витальевич носил обтягивающую розовую футболку-поло, натянутую поверхность которой на груди сверлили острия сосков; штаны тоже были обтягивающими, обычно желтыми или синими. У него была черная, аккуратно подстриженная бородка и аккуратная же прическа с вертикально стоящей челкой и коротко стриженными висками. Кожу покрывал средиземноморский загар.

А человек Александр Витальевич был, я считаю, очень хороший, хотя и ужасно эмоциональный от бессилия. Ему часто доставалось от директора за наши опоздания и прогулы, и он в свою очередь горячо и немножко смешно отчитывал нас. Он угрожал разбить об стенку наши телефоны, если мы продолжим играть в них на алгебре, угрожал вызвать полицию, если мы снова будем курить в туалете, но ни до чего такого так и не дошло. Веталь — так мы между собой называли Александра Витальевича — был человек мягкий, даже добрый и не мог сердиться долго. Да и учителем он был блестящим. Веталь преподавал биологию, и я до сих пор более или менее помню, из каких компонентов состоит кровь и как образуется в теле первичная моча. Рассказывалось все очень доступно и последовательно. Но, к сожалению, почти никто из наших все равно не слушал.

Один из самых больших наших — и лично моих — конфликтов с Веталем начался вот как.

Вторая половина сентября 2015 года — мы только перешли в десятый класс. Нам объявили, что в среду у нас будет всего три урока, а потом мы все вместе поедем в Мариинский театр, где давали оперу «Мадам Баттерфляй». Помню нашу улюлюкающую радость — сентябрьский холодный воздух словно пропитался теплой майской свободой. Вообще говоря, это было странно. Снимали нас только с трех уроков, при этом все наши ребята периодически прогуливали и получали целый свободный день, однако обрадовались мы так, словно на нас свалились внеочередные каникулы. Предположение, что настоящим источником радости было собственно грядущее бесплатное посещение театра, я исключаю.

Помню двухэтажный синий автобус (такой же увез нас полтора года спустя на выпускной вечер), на котором мы поплыли сквозь улицы и проспекты к Мариинскому театру. Помню мягкие кресла, ткань которых была покрыта цветными узорами сомнительного эстетического качества, помню слегка затемненные окна, сквозь которые мы глядели на красно-золотое сентябрьское солнце, — кажется, ранней осенью оно горит особенно ярко. Помню, как мы ехали мимо стоящей близ школы тополиной аллеи, и помню темно-зеленые листья, лишь кое-где тронутые желтизной, отдаленно напоминающей золото.

А вот саму оперу не помню. Честно говоря, мы ее и не смотрели. Это была новая сцена Мариинского театра. Ее тогда только построили.

Старенькие театралки плевались, глядя на эту стекло-бетонную коробку, а юные обитательницы Инстаграма — тоже только появившегося в России — вирусили соцсеть бесконечными и почти идентичными фотографиями из зеркал местного туалета. Мне очень легко представить себе восторг этих инстаграмщиц, потому что я сам испытывал этот восторг.

Неоново-золотое свечение стен отбрасывало свое сияние на хрустальные шары, свисающие с самого высокого потолка в моей жизни. Световые потоки переливались в какое-то сказочное сияние. Этот танцующий в хрустале свет казался символом исполнения желания, которое, может быть, случится этой же ночью.

Когда мы шли по залу к забронированным местам, я увидел в толпе несколько знакомых лиц. Это были мои одноклассники из прошлой школы — видимо, проходила какая-то большая общерайонная акция, и в театре собрались ребята из нескольких школ. Не могу сказать, что сами по себе они могли бы вызвать у меня какие-то особенные эмоции, — они относились к тому времени, когда вся жизнь была вовсе сжата до нескольких книг и пары компьютерных игр. Однако эта встреча ткнула меня эндорфиновым уколом — подтверждалась бесценная уверенность, что что-то должно случиться.

В театр поехал не весь наш класс, а поехавшие — впрочем, все мы тогда были немного поехавшие, — как это и всегда случалось, распались на маленькие группки. В моей группке, помимо меня, оказалось всего два человека — Андрей и Артем.

У Андрея единственного в нашем классе росла борода; она придавала ему взрослости. С ней он смахивал на Хемингуэя, только лицо у него было попроще. Андрей во многом похож был на Кирюшу, только потише и чуть мужественнее. Его многие уважали за то, что он вломил наглому девятикласснику-боксеру, который терся около наших девчонок; по обезьяньей привычке сильных, но излишне уверенных в себе людей тот подошел слишком близко к Андрею, опустив руки, и Андрей, который некогда получил желтый пояс по дзюдо, бросил его через плечо прямо на немилосердно твердый кафель... Помню, мы как-то сцепились с Андреем перед уроком физкультуры. Андрей повалил меня подсечкой на маты, но я обхватил его корпус ногами и взял шею в захват «гильотина» — я тогда занимался самбо. Захват вышел не слишком плотным, Андрей не сдавался; под смех девчонок и напряженное внимание нескольких пацанов мы провозились до тех пор, пока в спортзал не вошел физрук.

Артем был полной противоположностью Андрея и самым амбивалентным в нашем классе персонажем. Он был единственный в классе — включая девчонок, — кто не умел ни отжиматься, ни подтягиваться. Сам Артем ссылался на астму; не знаю — курил Артем, как паровоз. Он был невысокого роста, с очень смазливыми чертами лица, пухленькими щечками и аккуратно зализанной назад челкой. Артема в классе все одновременно любили и недолюбливали. Любили — потому что ни одна тусовка как-то не могла обойтись без него, и даже трудно было представить, чтобы Артема не позвали. Недолюбливали — потому что и за спиной, и в лицо Артема постоянно называли Собака Тэмий, или Сын Собаки, и вообще общались с ним довольно пренебрежительно; однако общались все и постоянно. Не могу сказать, что Артему не нравились эти прозвища. Если кто-то заходил слишком далеко, Артем мог добродушно возразить, сказав, например: «Слышь... я твой рот шатал» или: «Мамаше привет», — но по-настоящему он никогда не обижался. Артем любил приврать и часто рассказывал всякие небылицы о том, что вон та симпатичная девчонка из девятого однажды сделала ему то-то и то-то или что на прошлой вписке в клубе он завел условную Катюху в туалет и между ними случилось вот такое и эдакое. Как ни странно, Артему всегда поначалу плюс-минус верили — несмотря на всю предыдущую ложь, — а когда наводили справки, говорили с усмешкой: «Ну это же Артэмий! Псина...» — а Артем улыбался, пожимал плечами и говорил, что просто любит пошутить.

После первого акта мы пошли к ребятам из моего прошлого класса. Большинство и не узнало меня, но двое — Даня, которого почему-то всегда называли по фамилии — Дьяков, и Лера, которую я почти не помнил, — даже обрадовались. Мы договорились выйти на улицу — подышать, покурить. Немножко жаль было покидать зал — огромный и светлый. Я будто предчувствовал, что мы уже не вернемся.

Когда мы вышли, уже стемнело — перед спектаклем для нас устроили сомнительную и невероятно долгую экскурсию по зданию театра.

Черно-синее дымчатое небо висело над нами, как гигантский купол, а уличные огни, мерцавшие золотыми, красными и зелеными кляксами, заменяли звезды, скрытые свинцовыми тучами.

— Какая ночь! — сказал Андрей, выдыхая в темноту серые клубы сигаретного дыма.

— А чё, может, это... — деловито сказал Артем. — Может, на хер? Ну, оперу эту? А то там визжат так, что уши вянут.

— Ой, у меня тоже, тоже! — подхватила Лера. — Так бесит. Лучше б все шесть уроков отсидели, и то веселее.

Наши лица обдувал приятный сентябрьский ветер. Гудели машины, из окон театра на нас лился густой золотой свет. Загадочно мерцали неоновые вывески на магазинах...

— Надо нажраться, — определил Артем, будто придав оформление некоему разлитому в воздухе предчувствию.

В присутствии Леры он говорил не спеша и басом, так что и подумать было невозможно, что такого солидного молодого человека кто-то может называть собакой. А Лера действительно впечатляла. Лицо у нее было смазливое, но как бы скучное; зато фигура, напоминавшая песочные часы, была такой, что Артем потом сказал: «Мля, тяночка[3] на десять из десяти... не, мля, на одиннадцать».

Андрей задумчиво поглядел вниз, нахмурил брови:

— Да, можно...

— Ну так сходи купи!

— Да ё-моё, — произнес Андрей полным сожаления голосом, — я это... паспорт забыл.

— Да и черт с ним, у тебя ж борода! Тебе и так продадут...

— Паспорт? — с интересом спросила Лера. — Тебе что, есть восемнадцать?

— Да не, там это... ксерокопия, а я черной ручкой поправил дату рождения... Ну это так, иногда прокатывает, иногда нет...

— Ого!

— Лер, а тебе не холодно? — спросил Артем, снимая пиджак. — Может, дать?

— Ой, давай, — сказала Лера. — Спасибо!

Она надела пиджак и подошла к Артему поближе. Он приобнял ее за плечо... Андрей пихнул меня локтем — мол, смотри-ка, Тэмий-то, пес льстивый! Я кивнул. Артем довольно улыбался. Дьяков, подумав, сказал:

— Это... тут хач-магаз есть недалеко. Отпадный вообще. Там это... никогда не спрашивают.

— Во! — сказал Андрей. — Другой базар.

Мы скинулись по сотке — у каждого столько и было. Инфляция тогда только началась, на 400 рублей можно было неплохо разжиться. Мы купили несколько литровых бутылок «Блейзера» со вкусом вишни — несколько дрянных прозрачных бутылок с кроваво-темной и пенистой жидкостью. Магазинчик был маленьким, грязным; свет лампочки отражался в поблескивающих этикетках от семечек и шоколадных батончиков. На кассе стояла бессловесная азиатка неопределимого возраста, в синем фартуке, как у нашей столовщицы. Мы запихали бутылки в рюкзак Андрея и вышли на искрящуюся городской подсветкой вечернюю улицу.

Мы скрылись от всех потенциальных угроз в тихом дворе на одной из перпендикулярных улиц. Шум машин стал приглушенным, смешивался с шелестом высоких тополей; сквозь их гигантские темно-лиловые кроны до нас доносился липкий желтый свет из окон. Мы сидели на детской площадке, окруженной со всех сторон старыми деревьями, устремленными в небо.

Это был первый раз в жизни, когда я по-настоящему напился.

Все размывалось, и размытые объекты будто плясали в темноте. Искренне казалось, будто эта пляска всего окружающего связана с тем, что мир раскрывает наконец свою добрую, гостеприимную сущность, а не со впитывающимся в наши печени этанолом.

Артем раз за разом опускал руку с Лериного плеча на талию и ниже, а та раз за разом в шутку закатывала глаза и поднимала руку обратно к плечу. В какой-то момент Артем спросил:

— Слушай, Лер, у тебя это... комар прямо на жопе... Можно я его прихлопну?

Лера прыснула смехом и слегка пихнула Артема локтем.

— Молодой человек, где же ваша галантность? — спросила она мечтательным голосом.

— Простите, мадам... просто... жо вуз эм... вуз эт мон кёр.

— Ой, ты что, говоришь по-французски?

— Да... у нас школа с углубленным изучением французского...

— Ого! Вот здорово! — сказала Лера, хлебнула «Блейзера» и положила голову Артему на плечо.

Мне вспомнилось, как пару дней назад наша жирная француженка и по совместительству завуч, которую прозвали Мадам Тоталитэр, орала Артему, что его надо выгнать из школы к чертовой бабушке, «ou grand-mere de le Diable!», с таким-то уровнем знания французского языка.

— Вот повезло Тэмию, сыну собачьему, — тихо проговорил Андрей и сделал несколько глотков. — Такая девчонка...

Дьяков пожал плечами. Он был пухлым, крепким пацаном с небритыми усиками и довольно длинными волосами. Он увлекался буддизмом, много рассказывал о какой-то книжке про дзен и велосипеды и о чем-то еще, но скоро мы нашли намного более интересную тему: оказалось, что Веталь преподавал и в той школе тоже.

— А чё, у вас он классрук? — спросил Дьяков. — Реально?

— Да-а! С пятого класса...

— О-ох, хреново дело... не завидую. А он не приставал ни к кому из ваших пацанов, не?

Мы с Андреем крикливо засмеялись, Дьяков улыбнулся и пояснил:

— Не, я серьезно... он же того, ну... голубой. Вы чё, не в теме? — Дьяков достал пачку «Ротманса», которая стоила тогда всего сотку.

— Чего? Погоди... мы думали, метросексуал просто, модник фигов, — возбужденно затараторил Андрей. — Стоп, а к вашим приставал, что ли?

— Не, этого пока не было, — не вполне внятно проговорил Дьяков, сжимая в зубах сигарету. — Но! Но... — Он нашарил в кармане зажигалку, встряхнул ее, посмотрел на нас с Андреем, сказал: — Будет еще кто-нибудь?

Андрей скривил лицо.

— Фу, мля, «Ротманс», — сказал он. — Давай лучше я дам. У меня «Капитан Блэк».

— О-хо-хо, вот это благодарочка, — сказал Дьяков, поспешно пряча свою помятую зубами сигарету обратно в пачку. — Откуда у тебя бабки-то на «Капитана»?

— Да я это... маме сказал, мол, на шторы надо, в школу типа сдать — и вот закупился на косарь. Взял две пачки «Капитана Блэка» и шапку из «Кастл Рока» со «Slipknot»[4].

— О-о, тоже Слипов слушаешь?

— Обожаю!

— Бро...

— Бро...

Дьяков с наслаждением затянулся длинной коричневой сигариллой.

— Как хорошо, — сказал он. — «Капитан Блэк»!

— Ну так дерьма не держим, — ухмыльнулся Андрей. — Так это, а что Веталь-то? Ты начал рассказывать.

— А, ну да. Он из этих. Доказано.

— Чего? — Андрей аж согнулся. — Чего?!

Артем, уже перешедший с Лерой на шепот, встрепенулся, придвинулся обратно к нам:

— Что? Веталь — гей? Вы его с кем-то видели?

— Тём, а ты не знал? — весело спросила Лера. — Вы думали, он просто это, шмоточник? Ха!

— Короче, — начал Дьяков, задумчиво глядя на серое облачко сигаретного дыма, летевшее, растворяясь, в пепельное и черное небо. — Пару недель назад мы, значит, заходим в кабинет биологии... самого Веталя еще нет, но на его столе стоит ноутбук... — Дьяков затянулся, выдохнул, проводил взглядом еще одно сигаретное облачко. — Открытый...

— Так! — Андрей бросил взгляд на меня, на Артема, щеки у него были разогрето-красные, под стать «Блейзеру», под стать тронутым уже краской кленовым листьям, а глаза пьяными звездочками блестели в темноте. — Так! Ну? И?

— А там, значит, открыто «Баду»... ну, знаете, сайт знакомств такой?

— Знаем!

— Ну и там переписки его... с мужиками. Только с мужиками. Он им сердечки шлет, скобочек кучу...

Андрей визгливо захохотал, Артем расплылся в длиннейшей пьяной улыбке, я тихо смеялся, глядя на редкие темные листья, пересекающие черно-синий небесный свод.

— О-хо-хо, мля! — заливался Андрей. — Надо Кирюше рассказать... надо... а-ха-ха, надо написать в беседу класса! Мля, так он слабозадый, а ведь мы так и думали...

Химозный привкус «Блейзера» отдавал чем-то ностальгическим, далеким и родным; может быть, потому, что такой же привкус был у лимонадов «Золотой ключик» и «Байкал» по 15 рублей за двухлитровую бутыль, которые я пил в оставшемся в нулевых солнечном детстве с уже забытыми друзьями тех лет.

Сонмы витавших в области мечтаний образов и картинок стали вдруг такими же реальными, как битый асфальт двора, окутавшая город тьма и огненно-желтый свет из окон. Помню одну такую картинку-образ, сотканную из воспоминаний о семейной поездке в Абхазию, влияния позднего Хемингуэя («Острова в океане») и чего-то уже забытого. Картинка эта — вот: темно-синее сияющее пространство, вверху испещренное алмазными звездами и огромной серебряной луной, а внизу поблескивающее отражениями светил на переливающейся глади волн. Далекий остров где-то в Атлантике, очень тепло, темный воздух пропитан тропической влагой. Я лежу на белом шезлонге, и рядом со мной... как бы это сказать? Абсолютно метаморфозное существо, состоящее из всех привлекательных девушек, кого я видел в жизни или в кино, о ком читал в книгах... лежит медсестра Кэтрин с чертами лица одной симпатичной девчонки из девятого класса, и в руках у нас прозрачные красивые стаканы, и в них... тоже метаморфоза: что-то сладкое и крепкое, зеленое, или красное, или синее и на вкус приторно-сладкое, во вкусе пятилетних детей. И вот Кэтрин-девятиклассница встает, сбрасывает белую рубашку и идет к волнам... но в это время она уже гораздо больше похожа на Голшифте Фарахани, иранско-французскую актрису из фильма «Друзья». Плавая по волнам, она обретает черты одной девушки, с которой мы как-то разговорились на пляже в Абхазии и вместе купались в последний вечер перед отлетом в Питер. И если описывать дальше, то эти бесконечно переливающиеся и трансформирующиеся элементы, может быть, никогда не закончатся.

Таких вот картинок было множество, не только про море. Были среди них ночные города, которые предстоит посетить, буйные концерты, дорогие бары и многое-многое другое. Впрочем, среди всего этого множества явственно ощущалось и некое единство; в пространстве мечты звезды горели точно таким же светом, как неоновая подсветка городов и сверкающие софиты в клубах, и свет этот отражался от волн, в которые я погружался, точно так же, как от стаканов с коктейлями, которые я пил, и от глаз девушек, которыми я владел.

Помню, сидя на красной крыше деревянной горки и глядя в беззвездную небесную муть, я чувствовал себя лежащим на шезлонге у моря под звездами, или танцующим в испещренном разноцветными огнями клубе, или несущимся по бескрайнему хайвею на сияющей в темноте машине... Все это было так же реально, как горка, и двор, и «Блейзер», и ребята, все существовало как бы одновременно и генерировалось чмокающими глотками приторной багровой жидкости в быстро пустеющих бутылках.

— Егыч, — сказал мне Артем, держа смеющуюся Леру за руку и слегка шатаясь. — Слезай оттуда, надо купить еще...

— Только не навернись, — посоветовал Андрей, зажимая в зубах сигариллу.

Я аккуратно спустился, но, поставив обе ноги на землю, все равно чуть не упал — Дьяков поддержал меня. Мы пошли, обнимая друг друга за плечи и хаотично глядя по сторонам. Синева совсем почти исчезла с широкого неба, все вокруг почернело. Вместе с ней исчезли и остатки летнего тепла, на город опустился тревожный предчувствием зимы осенний холод. Дьяков был весьма взволнован. Он говорил, размахивая рукой и глядя мне прямо в глаза:

— Всего этого, мля, нет... вокруг на самом деле одна пустота, понимаешь? Нет, ты понимаешь? Этой реальности, мля, не существует, она состоит из слов... А слова... Ты знаешь, что такое слова? Это, мля, просто бирки, наклеенные на другие бирки, и под ними на самом деле ничего нет... понимаешь? Вокруг одна пустота...

— Понимаю, — сказал я. — Ты очень умный...

— Мы все на самом деле просто зеркало, мля, понимаешь? Просто зеркало, отражающее все эти бирки, вот что мы такое... Но знаешь, что самое главное? Что зеркало — это тоже слово... то есть, мля, тоже бирка...

— Кабзда... — отозвался я.

Не понимаю, как все это приключение, которое в связи с идеей купить еще «Блейзера» вышло на новый уровень волнительности и предвкушения, вдруг так резко оборвалось, только в какой-то момент Дьяков и Лера куда-то исчезли, а мы втроем оказались на Мариинской площади, перед Веталем, взбешенным, как никогда.

— Нажрались? Нажрались? Вместо того чтоб смотреть оперу, нажрались? Молодцы. Молодцы! Мы вызвали полицию, вы в курсе? Вот уже едет. И родителям вашим позвонили, — сыпал Александр Витальевич, глядя на нас яростно вращающимися глазами. — Мне стыдно за вас. Просто стыдно. Вы — быдло, понимаете? Просто тройное быдло. Такая опера красивая! А вы...

В полицию, конечно, никто не звонил, обошлось родителями. Помню, как мать забрала меня, усадила в свой «рено» и повезла домой, приговаривая: «Егор-Егор... а мы думали, что ты умный мальчик!»

Выражение «тройное быдло» стало вирусным мемом, и на следующий день его можно было услышать на каждой перемене. Мы воспринимали это не без гордости: теперь и вокруг нас был ореол «тусовочности», как у Кирюши. Правда, продлилось это недолго. Уже через день о «тройном быдле» вспомнили только дважды, а еще через несколько дней этот мем стал старой локальной шуткой, которую могли оценить только мы втроем.

3

Прошло две недели. Мы с Андреем и Артемом сбежали после пятого урока и пошли сидеть в ближайшую шаверму. Каждый съел по огромной, сочной, разваливающейся и протекающей шаве; наши лица были измазаны пересоленным белым соусом. В те годы шаверма казалась мне божественно вкусной.

Скоро Артем поднялся, сообщил нам, что идет к Лере и что сегодня он у нее ночует, многозначительно улыбнулся и, накинув рюкзак, вышел на улицу.

— Пока, девственники, — сказал он на прощание, махнув рукой.

— Спроси у мамы своей, какой я девственник, — рявкнул ему вдогонку Андрей. — Шавка ты плешивая!

Но дверь за Артемом уже захлопнулась.

— Мудозвон везучий, — сказал Андрей, выковыривая зубочисткой кусок огурца изо рта. — Такая тяночка... надо решительнее быть.

— Да, — согласился я. — Мне тоже.

— Слышь, Егыч... — Андрей понизил голос, наклонился ко мне. — А у тебя... было?

— Не, — ответил я. — Не было. А у тебя?

— Мля... ты только не говори никому...

Меня обдало волной зависти.

— Конечно. Ты ж меня знаешь...

— Короче... была у меня одна тяночка. Встречались два месяца. И вот... мы как-то у нее остались, выпили... ну, там уже слово за слово... но у меня... Я просто перебрал. Напился как сука... Так обидно было. Ты это... когда будет... ты, короче, слишком много не пей.

Я почувствовал, что зависть сменяется товарищеским сочувствием. Это было куда приятнее; первая волна словно отталкивала меня от Андрея, вторая, напротив, несла ему навстречу.

— Понимаю... — сказал я. — Спасибо.

Мы помолчали.

— Мля, да я уверен, что ничего у него с Лерой не было, — быстро, словно отгоняя мысль, сказал Андрей через минуту, надевая на голову шапку с принтом «Slipknot». — Это же Тэмий, дворняга помойная... Ему верить — себя не уважать.

— Согласен.

— Ну чё, — сказал Андрей, вставая, — валим?

— Пойдем.

Мы махнули на прощание лукавому тучному азиату, который стоял за прилавком (их мы называли «маэстро» — совсем не в насмешку, а искренне восхищаясь изумительному, как нам тогда казалось, вкусу шавермы), и вышли в серое, прохладное пространство улицы.

Мы договорились встретиться с Кириллом и пойти вместе пить пиво на старое заброшенное депо, которое было всего в паре сотен метров от школы, рядом с торговым центром «Варшавский экспресс», но Кирилл сказал, что сможет только вечером, и перед нами оказалось несколько пустынно-свободных часов. Решено было все-таки пойти на депо и подождать Кирилла там; место это было большое и могло долго не наскучить.

Уже несколько лет этих руин не существует — на их месте, кажется, построили высотные коробки многоэтажек. Но в свое время для нас это было культовое место — и не самое безопасное. Помимо школьников, оно нравилось окрестным алкашам и наркоманам, скинхедам и кавказцам, бомжам и розововолосым девчонкам в пальто и клетчатых колготках — очаровательному суррогату субкультуры нулевых, которая тоже была, если разобраться, суррогатом западной субкультуры, давно вышедшей из моды на родине и пришедшей к нам умирать.

Удивительно было, что развалины депо стояли всего в сотне метров от «Варшавского экспресса». Трудно представить себе два более противоположных друг другу места. Внутренность «Варшавского экспресса» залита густым искусственным светом ламп, а небольшие эскалаторы, исполненные алгоритмической человеколюбивой силы, легко транспортируют посетителей с этажа на этаж — от блестящего упаковками шоколадных батончиков и финских йогуртов супермаркета «Призма» до заваленного клетчатыми рубашками и сияющего зеркалами «H&M», который тогда еще работал. Помню, гуляя по его залитым светом залам и глядя на кипы окружавшей меня красивой одежды, я думал, что это благополучие константа, которая всегда будет удерживать на дорожке счастья мою жизнь.

Депо, тянущееся куда-то далеко в промзону, было иным. Свет туда доходил только от слабого северного солнца, чьи преломленные тучами лучи падали на руины через зияющие дыры в деревянной крыше, возведенной некогда над цехами и сохранившейся только частично.

Порой трудно было поверить, что это здание было возведено когда-то для служения человеку. Казалось, будто руины образовались под действием некоего космического вихря, сметавшего сюда все слишком истощенное существованием, все разрушенное и не причастное уже жизни, все безвольно тоскующее от созерцания своего распада. Иные цеха были столь завалены, что пройти в них было невозможно, только некоторые были доступны нашему исследованию. Один за другим тянулись цеха куда-то вдаль, окруженные небольшой полосой отчуждения. Она была покрыта высокой блеклой травой. За ней начинались сытые и серые ряды многоэтажек-путинок; они были выше и как-то симпатичнее, чем хрущевки и брежневки, но отдавали такой же неясной тоской.

Мы с Андреем купили в «Призме» литровую «Миринду» и пошли на депо. Говорить не очень хотелось — и мы молчали. Кисло-приторный вкус «Миринды» позволял отрешиться от грустного вида развалин; он словно напоминал, что нас-то с Андреем ждет не распад, а розовое буйное счастье и великое исполнение желания.

Помню, мы стояли в центре одного из цехов и глядели на одинокую обгоревшую балку, возвышающуюся метра на три-четыре от покрытой грязью и кирпичным крошевом земли. Она осталась одна на всей территории цеха; остальные уже лежали, засыпанные черно-серой грязью, пожелтевшими листами газет и уродливыми фрагментами неопределимых предметов. Балка эта местами была черной от огня, местами же сохраняла свой прежний мутно-деревянный цвет. Помню, обглоданные огнем черные куски напоминали мне чумные пятна. Будто страшная болезнь поразила дерево и превратила его в этот мутно-черный обрубок, разлагающийся среди других, уже распавшихся тел.

Стоял густой, тяжелый запах гари, смешанный с десятками острых, но неопределимых других испарений. Помню, мне казалось, будто он исходит от балки.

Андрей поморщился, наклонился, поднял пыльный кусок оранжевого кирпича.

— Ты чего? — спросил я.

— Да чё-то бесит меня эта херовина... — сказал Андрей и, размахнувшись, метнул кирпич в балку.

Он врезался в нее, отскочил и упал наземь, стукнувшись о ржавую и расплющенную консерву. На черно-выгоревшей поверхности балки остался едва заметный охристый след.

Андрей поднял еще кусок кирпича, чуть больше, но и тот, отскочив от балки, затерялся среди хлама, загромождавшего цех.

— Думаешь, получится ее повалить? — спросил я.

— Да хрен его знает... — задумчиво ответил Андрей, передавая мне рюкзак. — Подержи секунду...

Андрей сделал пару шагов назад, разбежался и, подпрыгнув, ударил балку ногой. Она не дрогнула. Андрей, приземлившись, с трудом сохранил равновесие и встряхнул ногой — видимо, ему было больно.

— Ладно, — сказал он. — Погнали отсюда.

Мы вышли на поросшую блёклой травой полосу отчуждения и пошли прочь от развалин депо.

Помимо Кирюши, мы позвали с собой еще и Дьякова — удовольствие от прогулок тогда прямо зависело от числа гуляющих. Гулять толпой лучше, чем вдвоем, — это казалось аксиомой. А четверо — это уже практически толпа.

Мы договорились встретиться у Макдоналдса неподалеку от нашей школы. Помню, как мы ждали их у входа, затягиваясь «Филип Моррисом». Желтый свет от массивной «М» разрезал сумеречный воздух, наполнял грудь необъяснимым приятным чувством; оно смешивалось с расслабляющими волнами, что проходили по телу от каждого табачного вдоха, смешивалось с кисло-сладким вкусом энергетика «Флеш энерджи» и, охватывая меня целиком, приводило к убеждению в правильности всего, что происходит в мире, мир казался исполнен наслаждениями и приключениями, которых ждать осталось совсем чуть-чуть. Когда я бросил окурок в пустую банку от энергетика, у Андрея зазвонил телефон.

— Здорово, псина, — сказал Андрей развязным голосом, и я понял, что звонит Артем. — Чего? А-ха-ха! Чё, обломался? Чё, ни фига, да? Ну-ну! Ну! Верю, мля, как же! Тяв-тяв! Тяв-тяв! Ладно, ладно... хорошо. Скоро будем. Давай. Лерке привет...

Он положил телефон в карман, посмотрел на меня с широкой улыбкой.

— Чё, Артем? — спросил я.

— Да, — сказал Андрей. — Просит забрать его от Лерки... Прикинь?

— М-да... — протянул я. Мне хотелось дождаться реакции от Андрея и подстроиться под нее, потому что меня на самом деле все это не очень волновало, а у Андрея неудача Артема вызывала бурный восторг, который хотелось разделить.

— Вот Кирилл ржать будет, — сказал Андрей. — Не, ну я так и думал... Да я уверен, они даже целовались пару раз... Я думаю, Артем вообще никогда ни с кем, он только свистит...

Я грустно опустил взгляд, потому что тоже ни разу ни с кем, и даже не целовался; именно поэтому, думаю, я замечал иногда у Кирилла и Андрея несколько покровительственное отношение ко мне.

— О, вон они! — сказал Андрей.

Кирюша был одет в фиолетовую куртку; несмотря на осенний холод, он обходился без шапки — видимо, Кирюша не хотел скрывать своих бело-розовых волос. Он что-то рассказывал Дьякову, одетому в серую старую парку и грузно идущему чуть позади.

— Ку! — крикнул Андрей.

— Здорово, педики! — сказал Кирилл.

— Батя твой педик, — парировал Андрей.

— Мой батя служил во Вьетнаме, мразь ты эдакая, его убили ссаные гуки. Мог бы и проявить уважение, ублюдок! — ответил Кирилл.

— Да? — Андрей сделал удивленный вид, развел руками в притворном недоумении. — А я думал, твоего батю пустили по кругу бомжи и трахнули насмерть...

— Ладно, ты прав. — Кирилл достал пачку «Мальборо». — И одним из этих бомжей был Егор.

— Пошел ты... — попытался парировать я и тут же огорчился, что так неискусно отвечаю на выпад Кирилла.

— Мало того, что батю моего убил, так еще и посылает. Егор-Егор, ну что ты за человек?

— Короче, — быстро сказал Андрей. — Тебе Тэмий сказал, куда идет?

— Собака Тэмий? Сказал. Бедная тяночка, такой ей кобелёк подвернулся херовенький!

— Так вот, так вот. — Андрей сиял. — Он нам только что позвонил, говорит: «Мля, пацаны, заберите меня от Леры, пожалуйста». Прикинь? А понтов было сколько...

Глаза Кирилла сузились, верхняя губа пренебрежительно поднялась.

— Чиво? — выдохнул он. — Боже, какое же он днище... ну я ее понимаю так-то, Лерку. Ой, мля! Ой, собака опущенная! Но самое главное — мы ж сейчас придем, а он как начнет заливать, мол, пацаны, пацаны, я только что трахнул Лерку! Он же никогда не признает, что он лох, просто лох... Ладно, погнали. Слышь, Егыч, ты же с ней раньше учился? Знаешь, куда идти?

Мне было приятно, что Кирюша спросил меня, а не Дьякова.

— Знаю, — уверенно сказал я. — Идти с полчаса...

Мы двинулись по холодному асфальту с залитого светом фонарей Измайловского проспекта в сторону «Адмиралтейских верфей» и маленьких домов, стоящих в тени их гигантских кранов. В одном из них жила Лера. В пятом классе она по очереди просила всех мальчиков проводить ее, и я более или менее помнил тот дом.

— Вот Тэмий — такой конченый, — продолжил Кирюша. — Я так ору с него, боже... Вот он недавно купил куртку за тринадцать кэсов[5]. Тринадцать кэсов — это ж до хера! Говорит, это «Армани». Но выглядит как пуховик какой-то, вот в таких бабки на Троицком рынке сёмками торгуют. «Армани», мля... — Кирюша сделал последнюю затяжку и бросил окурок на асфальт.

Мы прошли мимо огромного синего купола Троицкого собора, усеянного звездами, и скоро оказались у Фонтанки. В ее темных переливчатых волнах оранжевым маревом растекался отраженный свет фонарей. Дул свежий, но пробирающий и тревожный ветер. Это изредка случалось со мной тогда, а теперь случается часто: будто кольнет вдруг мысль, что в мире, где столько зла, и мне едва ли удастся избегнуть страдания, и, что бы я ни делал, оно уже таится, ждет... Помню, на минуту мне внезапно стало совсем грустно, и я растерянно глядел в иссиня-черное небо. Но тут Кирюша сказал:

— Ну чё, пацаны, по пиву? Я у бати свистнул. Угощайтесь!

— Оп, оп! — сказал Андрей. — Благодарочка... ого, «Бад»... Егыч, ты чё там завис?

— Ничего...

— Держи, — сказал Кирилл, протягивая мне красно-белую банку «Бада».

Вкус пива — даже «Бада» — мне не нравился, но зато очень нравился его эффект. Я пьянел легко, и банка пива действовала на меня почти как бутылка портвейна. Я шел и чувствовал, что улыбаюсь, а желтые огоньки фонарей, печально рассекавших беспредельную темноту, расплывались и увеличивались в размерах, становились похожими на маленькие солнца, светившие специально для нас. Казалось, будто над нами соткался непроницаемый купол, сквозь который нас не может достигнуть окружающее зло.

Я чувствовал формирование этого купола даже физически. Сначала тревожные порывы ветра словно доносили до меня какие-то импульсы, исходящие от сердца реальности, они были печальными и горькими, словно умерщвляли наши мечты своим неизвестным содержанием. Но защитный купол вскоре стал блокировать их. Пиво под конец банки казалось очень вкусным. Когда я бросил порожнюю красно-белую банку в мусорку, мир вокруг снова был понятен и прост, а будущее вновь виделось сладко-розовым горизонтом исполнения желаний.

Кирюша выбросил банку прямо в черную воду Фонтанки, и мне почему-то это очень понравилось.

Среди черноты неба уже видны были циклопические громады подъемных кранов, возвышавшихся над верфью. Впереди была туберкулезная больница, по другую сторону черной реки сверкал грустным случайным бликом крест православной церкви. Меня вдруг пронзила мгновенная грусть — как будто невидимый купол дал трещину. Но, словно закупоривая ее, Кирилл сказал:

— Опа! Пацаны, слышьте! Вот в этом дворе живет моя бывшая... Давайте это... Короче, заходим сейчас во двор, орем «Саня, доброй ночи!» и быстро валим. О’кей?

— Го! — согласился Андрей. — Бомбовая идея.

— Слышь, Дьяков, ты можешь на шухере встать у арки? А то мало ли...

— Ага, — кивнул Дьяков.

— Зашибись. Ну чё, погнали?

Вся та энергия пива и табака, что до этого как бы успокаивала нас и умиротворяла, теперь вдруг воспламенилась и наполнила нас чувством преступного восторга. Мы подошли к черной арке, за которой начиналось узкое пространство двора-колодца. Неподалеку от выхода стояли двое парней в спортивной одежде; один был нашего возраста, другому на вид было лет восемнадцать-девятнадцать. Они пили энергетик из литровой бутылки «Торнадо» и о чем-то негромко переговаривались. Я заметил, что парни смерили нас троих недобрым взглядом, когда мы быстро вбежали в арку.

Помню грязно-желтые стены домов и горящие в темноте окна, помню, как мы подбежали к нужному окну, зачем-то схватили друг друга за плечи и заорали во все горло: «Саня! Доброй ночи!» Помню, как мой голос потонул в пьяном оре Кирилла и Андрея, помню, как мы, спотыкаясь, побежали к выходу со двора.

Смеясь, мы выбежали обратно на улицу, и первые секунды ничего, кроме нашего смеха, не существовало. А затем смех был разорван мощным и кратким окриком:

— Э!

Это был один из тех двух, что стояли рядом с аркой, — тот, что помладше. Он был невысокого роста, с короткой стрижкой, быстрыми чертами лица. Парень сделал несколько длинных шагов в нашу сторону и сказал:

— Вы чё орете? Люди спят. Совсем, что ль, конченые? — Голос у парня был низкий и взрослый.

Кирюша с вызовом бросил ему:

— А ты чё, самый культурный?

Парень сделал еще шаг в нашу сторону, вытащил руки из карманов:

— А ты чё — самый любопытный?

— Ой, да иди ты... — поморщился Кирилл, жестом зазывая нас идти дальше.

— Слышь... — Парень сделал несколько угрожающе длинных шагов.

— Дэн, — вдруг окликнул его тот, что был сзади.

Он был лысым, с жидкой бородкой, недобрым взглядом и каким-то каменным голосом — похожий был у моего тренера по самбо.

Дэн (наверное, Денис) обернулся.

— Забей, — сказал старший.

Денис бросил на нас короткий взгляд и пошел обратно.

— Чё, погнали? — сказал Кирилл нарочито солидным голосом.

И мы быстрыми шагами пошли дальше.

— Моралфаг[6] нашелся, — сказал Кирилл, когда мы отошли на некоторое расстояние, и пренебрежительно сплюнул.

Исполинские железные тела подъемных кранов были теперь совсем близко. Мы шли по Калинкину мосту, впереди лежал уже чужой район, бесконечные Адмиралтейские верфи и тихий, но не вполне спокойный округ Коломна, где между холодных, темных дворов стоял дом Леры.

Кирюша вскочил на темно-зеленые перила моста, за которыми зияла Фонтанка, и, балансируя, пошел по ним. Лицо у него было сосредоточенное и серьезное.

— Ого, — сказал Дьяков.

— Осторожнее, — сказал я.

— Не навернись только, — посоветовал Андрей, и я вспомнил вечер у Мариинского театра.

Мост был совсем не длинный, и скоро Кирюша спрыгнул обратно на асфальт.

— Вот мля, Тэмий так ни хера не может, — вдохновенно заговорил он. — Тэмий не выкупает такого... Он думает, что надо просто соответствовать каким-то стандартам, чтоб тебя уважали. Вот он, тьфу, Армани себе купил, чтоб быть модным, тёлку завел, думает, что любит ее... Он не понимает, что смысл не в каких-то ачивках[7], которые у тебя есть, смысл — в эстетике. Он этого не чувствует... Он просто всем заливает, что кого-то трахнул, потому что ищет социального одобрения... Такой даун, мля.

— Егыч, нам куда дальше? — спросил Андрей.

— Туда. — Я указал на темную арку в грязном, но все равно красивом темно-желтом доме.

Мы вошли в нее. Двор был довольно длинный, вдоль домов росли деревья, еще не вполне опавшие. Они шумели, колыхаемые октябрьским ветром.

По холодному асфальту неслись потоки желтых и темно-зеленых листьев.

— Ты считаешь, что Артем не любит Леру?

— Да я что хочешь готов на это поставить, — сказал Кирилл. — Это он просто идет за стереотипами. Да и вообще, если по факту, любви — нет ее.

— Согласен, — сказал Андрей.

— Любви нет, — сказал Кирилл снова. — Вот 99 процентов того, что называют любовью, — это все просто привязанность, просто привычка, либо дань тренду, дань моде... Настоящая любовь — это, мля, такая редкость... — И он поправил растрепанную ветром челку. — Да и вообще, это все чисто гормоны, это все инстинкт размножения... Проще надо быть. Есть такое изречение: «Carpe diem». Переводится как «Наслаждайся моментом». Это сказал знаменитый римский поэт Эсхил. Отлично сказано, я считаю...

— Да, — вздохнул Андрей, — зашибенные слова...

— Любовь нам навязывается обществом, — сказал Кирилл. — А так-то херота все это полная...

— Мля, — сказал Андрей, когда мы уже почти прошли двор. — Вы как хотите, а я отойду...

— Я с тобой, — отозвался я.

Мы отошли к одному из деревьев, что росли под окнами. Помню легкое журчание наших струй в темноте, свежий ветер, обдававший наши пьяные щеки, помню чувство легкости, которое охватило нас после того, как мы закончили. Мы дышали полной грудью, глядели на загадочное небо и неспешно возвращались к Кириллу и Дьякову. Они курили и протыкали темноту своими маленькими красными огоньками.

Вдруг нас окликнул злой, но явно детский голос, судя по акценту, принадлежавший жителю Кавказа или Средней Азии:

— Э-э! Э-э-э, би-ля! Вы чё тут делаете, черти?

Мы обернулись. Вслед за нами шло пятеро пацанов невысокого роста и восточной внешности. Каждому из них на вид было лет по двенадцать-тринадцать. Они шли быстро и уверенно, как будто не замечали, что любой из нас гораздо выше и шире в плечах, чем они. Когда я увидел это, по моему телу пробежал разряд адреналина, как перед турнирами по самбо.

— Чё вам надо? — сурово крикнул им Андрей.

— Это наш двор, би-ля!

— И чё?

— Чё вы тут свинячите?

— Да идите вы на хер!

— Вы чё, би-ля? Оборзели? — это сказал невысокий, но бойкий мальчик с длинной черной челкой и монобровью над глубокими карими глазами. Под конец фразы он уже стоял прямо перед нами.

Я не выдержал и пихнул его обеими руками в грудки. Он пошатнулся, но не упал, а потом вдруг сделал быстрый шаг в мою сторону и, подпрыгнув, больно ударил меня правым хуком в ухо...

— Пес! — выпалил он, сверля меня глазами.

Я схватил его за горло и изо всех сил толкнул в сторону. Мальчик потерял равновесие и упал, ударившись об асфальт выставленными вперед ладонями. Помню, мне хотелось пнуть его в голову, я не без труда удержался. Будто какая-то сила, ранее спавшая, получила теперь шанс проснуться и бешено рвалась из меня во внешний мир.

— Ну все, — сказал мальчик, вставая и делая шаг назад. — Теперь вам точно крышка...

— А чё ты нам сделаешь, обезьяна? — ухмыльнулся Андрей. Последнее слово он произнес явно с наслаждением.

— Мля, пацаны, — сказал Кирилл, — пойдемте отсюда! Ну их в баню... Нас там Артем ждет...

— Я сейчас таким пацанам позвоню, которые вас просто опустят... У меня кент[8] — КМС[9] по вольной борьбе!

— Мля... — тяжело прошептал Кирилл.

— Алё, Мага? — запищал мальчик. — Тут надо чертей одних покарать...

— Пацаны, реально, пойдемте, — необычно серьезно сказал Кирилл. — Там нас Артем ждет, некрасиво все-таки, сами понимаете...

— Би-ля, они нагадили в нашем дворе! — пищал между тем мальчик. — Я тебе отвечаю, Мага!

— Пойдемте, пойдемте! — сказал Кирилл и сделал несколько шагов вперед.

Этот его звонок Маге нам с Андреем очень не понравился. Помню, Андрей с сожалением посмотрел на азиатов, сплюнул и двинулся за Кириллом. Я пошел вслед.

Когда мы вышли на соседнюю улицу, оказалось, что пацаны идут за нами.

— По херу, по херу, — заговорил Кирилл. — Сейчас оторвемся... Идем и не оборачиваемся.

— Так охота им навалять, — сощурившись, сказал Андрей.

— Мля, Дрюс, не надо, — сказал Кирилл. — Сейчас дойдем — Тэмию наваляешь... А эти сейчас достанут биты — и звездец... У меня одного знакомого так зарезали...

Я понимал, что Кирилл был прав. Мы молча шли вперед по темной и старой улице, а пацаны преследовали нас, поминутно гундя и выкрикивая что-то нечленораздельное. Уже через минуту, обернувшись, я обнаружил, что их стало намного больше — чуть ли не с десяток. Правда, среди них все еще явно не было никого старше тринадцати лет. Но их злость и двухкратное преимущество в числе делали потенциальную драку серьезной.

— Э-э! — орал кто-то из преследовавшей нас толпы. — Чё, струсили, да?

Октябрьский ветер постепенно вымывал из нас опьянение. Шумели обнажающиеся деревья во дворах. Среди холодного уличного пространства тепло горели прямоугольные окна в старых и грязных, но очень красивых домах.

— Э-э, петухи! Э-э, би-ля! — орали нам вслед. — Сейчас Мага с волками приедет!

Кирюша прибавил шагу.

— Чего это им надо? — задумчиво сказал Дьяков.

— Может, они так ко всем, кто с другого района, — рассудил Андрей.

— Я думал, такое только в глубинке бывает.

— Всякое бывает... — проговорил Андрей.

— В этом-то и жесть, — тихо сказал Кирюша.

Впереди показался квадратной формы сквер с большим крестом в центре. До революции здесь стоял храм, который потом взорвали большевики. Широкое и открытое пространство сквера контрастировало с тесным и длинным пространством улицы; отчего-то я почувствовал необъяснимое облегчение. В ту же минуту я вдруг понял, что они преследуют нас уже больше пяти минут, и, если бы в самом деле хотели драться, давно бы напали. Я обернулся; пацаны остановились и о чем-то оживленно болтали, даже не глядя в нашу сторону. В руках у одного из них я заметил баскетбольный мяч.

Когда мы зашли внутрь квадратного сквера, их шагов и голосов уже не было слышно.

— Ну, теперь можно и покурить! — сказал Кирюша.

Мы остановились у большого черного креста, возвышавшегося к небу и напоминавшего обнаженное зимой дерево, и закурили.

— Мля, малолетние гопники, — ухмыльнулся Андрей. — Вот ведь...

— Интересно, почему они отстали, — сказал Дьяков.

— Может, их территория кончилась...

— Интересно, они реально звонили Маге?

— Ой, да лажа это все! Мамаше он своей звонил, отпрашивался погулять подольше...

— Хрен его знает... лучше не связываться. Ладно... Егыч, куда дальше?

— Да вон, — сказал я. — Туда.

Дальше дорога шла через маленький переулок, мимо здания почты и старого отеля и выходила на набережную реки Пряжки. По ту сторону ее холодных волн начинался завод «Адмиралтейские верфи», чуть в стороне располагалась психиатрическая больница, а напротив завода и больницы стояла моя бывшая школа. Лерин дом был недалеко, внутри большого двора, который мои прежние одноклассники называли Девятнариком.

Это было очень странное пространство. Двор был продолговатым, длинным и широким; он тянулся от большой баскетбольной площадки к краснокирпичному зданию художественной школы, куда я ходил когда-то на изо. Все место между ними занимало огромное заброшенное здание с обшарпанной стеной и зияющими чернотой четырехугольными воронками окон. В центре стояли гаражи, за которыми традиционно курили старшеклассники, и неказистая детская площадка, а за всем этим, в дальней от Пряжки стороне двора, был обычный жилой дом, в котором нельзя было обнаружить ничего примечательного, кроме большого лилово-зеленого граффити. Оно изображало разведенные мосты как целующихся улиток. Это и был дом Леры.

Мы вошли во двор.

— Опа, это чё, заброс? — спросил Андрей, глядя на громаду покинутой постройки.

— Да, — сказал я. — Только здесь лазить опасно. Бомжей много.

— Ничего себе, — сказал Кирилл. — Так Артем с Лерой живут, получается, по соседству!

Мы коротко посмеялись, прошли мимо помойки (Андрей пошутил, что Собака Тэмий живет не в самой заброшке, с обычными бомжами, а внутри мусорного контейнера — это его будка), обогнули баскетбольную площадку и оказались перед жилым домом.

— Тут, — сказал я.

Артем долго не отвечал на звонки, и мы собирались уже орать ему под окна, но тут он перезвонил, попросил подождать еще три минуты, а еще через десять минут они с Лерой наконец появились.

Помню затянувшееся ожидание, огоньки сигарет, тихую ругань и однообразные шутки Кирилла с Андреем, помню немного скучающий взгляд безмолвного Дьякова и странное ощущение от пустоты окружавшей нас холодной погоды. Помню, я думал приблизительно так: вот теперь мы ждем выхода Артема, вообще же мы ждем волнительно-розового лучезарного счастья, и, может быть, все так и сведется к зябкому ожиданию чего-то невыясненного посреди равнодушно и бессмысленно совершающегося движения жизни.

Артем наконец вышел — краснощекий, растрепанный и пьяный. Кирилл с Андреем бросили ему пару стандартных фраз в приветствие, и мы тронулись назад. Артем подошел ко мне и, как самому доверчивому, стал шептать на ухо все, что у него только что было с Лерой. Его густое дыхание было пропитано дешевым портвейном; я подозревал, что он снова врет, но все-таки завидовал. Мы возвращались.

— Чё ты там ему бормочешь, Тэмий? — спросил Кирилл.

— Про то, чем мы только что с Леркой занимались, — довольно и громко ответил краснощекий Артем.

Переговариваясь таким образом, мы покинули мрачный прямоугольник двора и вышли обратно к темным водам Пряжки, отражающим скудный свет слабых фонарей.

— Слышь, Тэмий, — сказал Андрей, когда мы уже выходили из квадратного сквера. — Прикинь, мы пока к тебе шли, чуть с таджиками не помахались. Короче, мы идем по двору, никого не трогаем, и тут на нас мелкие какие-то гопники черные вылезли, стали докапываться... Мы с Егычем им вломили, но так, знаешь, слегка, и пошли себе дальше, а те за нами увязались, кентов еще своих позвали.

— В натуре? — спросил Артем. — И чё, вы им потом вломили как следует?

— Да не, — сказал Андрей. — Они отвязались потом...

— Да вы чё?! — Артем резко обернулся к Андрею. Его багряные пьяные щеки как будто светились в темноте. — Надо было, вы чё! Надо было им вломить!

— Ну вот сам и вломи, Тэмий, — сказал Кирилл.

— А чё, а я вломлю! Чё, думаете, я такой слабый? Надо их найти! Где это было?

— Да здесь и было... — сказал Андрей. — Тут они от нас отстали...

— Так давайте найдем их, вы чё! — сказал Артем.

Он был ужасно взвинчен, никогда прежде и никогда после я не видел его таким.

— Успокойся, Тэмий, — скривился Кирилл.

Артем остановился и заорал:

— Э-э-э, вы где? Выходите, бить вас будем!

— Мля, Артем, — процедил сквозь зубы Кирилл, ускоряя шаг. — Заткнись!

— Я как имам драл ваших мам! — кричал Артем. Откуда-то у Артема даже открылся дар к стихосложению.

— Мля, Артем, реально — заткнись, — сказал Андрей. — Если что вдруг, ты ведь даже драться не будешь...

— Ты чё, Андрюх, ты ж меня знаешь! Я, если надо, первый лезу!

— Ты ведь даже отжиматься не умеешь, — вставил я.

— Не, Егыч, это всё — херота. — Голос у Артема был очень серьезный. — Понимаешь, в драке самое главное — это злость... У меня, когда надо, просто красное перед глазами, я начинаю просто... — Артем поднял к небу выпученные глаза, сжал кулаки. — Я просто уничтожаю все, что вижу, там уже пофиг, сколько отжимаюсь, сколько на скакалке прыгаю... Я те отвечаю. Я в четвертом классе Жеку Суслова отмутузил, который чемпион Питера по плаванию!

— Ну так плавание это ж не единоборства...

— Ты чё, — возмутился Артем, — пловцы знаешь какие сильные! У них мышцы все очень развиты... я тебе отвечаю...

Между тем мы снова оказались в большом дворе — в том самом, где столкнулись с южными пацанами. Артем не унимался:

— Вы чё, думаете, я ничего не могу? А я могу розочку сделать!

— Чиво? — поморщился Кирилл.

Артем с неожиданной скоростью поставил рюкзак на асфальт, и через две секунды в его руках оказалась недопитая бутылка портвейна.

— Опа! — радостно сказал Андрей.

Но в то же мгновение Артем с силой ударил бутылку об асфальт, и она разлетелась вдребезги, наполнив октябрьский воздух тревожным звоном. В руках у Артема действительно оказалась розочка, острые и хрупкие зубья которой угрожающе чернели среди холодного воздуха.

— Ты чё, долбанутый? — спросил Кирилл.

— Э-э-э! — раздался за нами знакомый нерусский голос. — Ты чё делаэшь?

Мы обернулись. Метрах в семи за нами стоял невысокий мальчик лет десяти, восточной внешности, очень похожий на тех, кто преследовал нас, только чуть меньше.

— Сука... — прошептал Кирилл.

— Слышь, — властно бросил ему Артем, делая шаг вперед. — Зови своих уцышек[10], скажи, опускать вас сейчас будем!

Он стоял, широко расставив ноги и по-наполеоновски скрестив руки, в одной из ладоней он держал розочку. Я подумал, что у них с Лерой, может быть, действительно что-то было, потому что Артем был уверенным и агрессивным, как никогда.

— Сука! — снова прошипел Кирилл.

— Вали, — внушительно сказал Артем. — Зови своих.

Мальчик внимательно посмотрел на Артема, развернулся и пошел к железной двери подъезда.

— Так, — обстоятельно сказал Кирилл. — Валим. Быстро идем отсюда, но не бежим... А ты, Тэмий, собака сутулая, можешь оставаться здесь, если хочешь. — И Кирилл быстрыми шагами пошел через двор.

Мы последовали за ним. Артем подождал две секунды и, поняв, что мы в самом деле уходим, бросил розочку и засеменил за нами вслед.

Кирилл шел впереди всех самыми длинными шагами, постоянно озирался по сторонам, точно его голова была на шарнирах. Андрей шел, как бы слегка подпрыгивая, и поминутно хрустел шеей. Я разминал костяшки кулаков и вспоминал тренировки по самбо. Дьяков что-то еле слышно шептал, странно скрестив руки. Я прислушался.

— Прости меня... все это — не по моей воле. Я не хотел этого. Прости. Прости.

— А что ты делаешь? — спросил я.

— Молюсь, — ответил Дьяков. — Драка — это преступление против милосердия и философии ненасилия. Я прошу у Будды прощения...

— Понимаю, — с уважением сказал я.

Артем семенил за нами, выкрикивая всякое.

— Погодите, мужики, вы чего... не по-пацански!

— Не по-пацански болтать, когда не умеешь драться, — отрезал Андрей.

— Да ты чё, Андрюх! Я умею, я кирпичом их, я те говорю! Кину в них, и кабзда...

— Ты его и бросить-то не сможешь, — сказал Андрей.

«Зря это он», — подумал я и не ошибся.

Артем тут же ринулся куда-то в сторону, а потом обогнал нас. В руках у него оказался очень некстати подвернувшийся кусок кирпича.

— Смотри, Андрюх, — сказал Артем, размахнулся и бросил кирпич куда-то в неизвестном направлении.

Раздался глухой звук удара, и за ним двор стали разрезать пульсирующие и тревожные звуки автомобильной сигнализации. Каждый новый гудок сирены тяжелым камнем бил по нашим перепуганным сознаниям. Все на секунду перемешалось, все обрушилось на нас, и страх перемешивался со вдыхаемым воздухом.

— С-сука! — закричал кто-то из нас, и мы побежали.

Нас окутывал осенний холод, раздавался оголтелый стук ударов подошв об асфальт, как мелькающее в арке пространство набережной Фонтанки все приближалось, а потом окружило нас, визг сигнализации преследовал нас уколами страха. Страх преследовал нас своими пульсирующими уколами, заставляя бежать быстро, как никогда, а когда мы выбежали из двора, он перерезал нам путь монолитной стеной.

Мы резко затормозили, потому что путь нам преградили трое огромных кавказцев — бородатых и широкоплечих, одетых в спортивные куртки. Они исподлобья глядели на нас и чем-то неуловимо напоминали мне не то опричников, не то энкавэдэшников, не то людей из гестапо. Я почувствовал, что меня тошнит, и случайные образы моей несбывшейся жизни замельтешили передо мной.

— Вы Мага? — растерянно спросил Кирилл, делая шаг назад и обращаясь к тому, что стоял в центре и чуть впереди.

Кавказец (он был похож на Хабиба[11], только выше ростом) слегка наклонил голову.

— Нэт, брат, — сказал он. — Я Абубакр. А который Мага тебе нужен?

— Никакой, — охотно ответил Кирилл. — Это я так, перепутал вас с одним моим знакомым...

— А... Харащо. От кого бежим?

— Да так... в догонялки играем...

— А... Молодцы. Пиво нада? — Он ткнул большим пальцем себе за спину, указывая на красные буквы «Продукты» и маленькую грязную дверь под ними. — Мы всэм продаем, — прибавил, заметив наше недоумение. — Школьникам тоже.

Мне вспомнился полузабытый момент из детства, когда я жил с дедушкой и бабушкой в Тольятти, маленьком городке на Волге, — момент, когда я впервые в жизни сел на четырехколесный велосипед и рассекал на нем теплое асфальтовое пространство с головокружительной, как тогда казалось, скоростью и мое тело обдувал нежный июньский ветер. Почему он мне вспомнился, я не знаю — может быть, потому, что никогда в жизни мне не было так легко и свободно. Андрей улыбался. Дьяков глубоко дышал и смотрел в небо. Кирилл сказал:

— Да... было бы неплохо. Спасибо.

— Заходите, — сказал Абубакр и обратился к двум стоявшим рядом с ним, заговорив на родном языке.

Мы нырнули в дверь. Внутри было тепло и светло, узкое и не совсем чистое пространство магазина казалось родным и исполненным детской нежности. С минуту мы ходили по грязному кафелю и разглядывали неброский ассортимент, а потом вошел Абубакр и встал за кассу. Выбор пива был не очень большой: из приемлемых вариантов — только лимонный «Гараж» и крепкое «Хайнекен» в темно-зеленых банках. Мы взяли несколько бутылок «Гаража» и одну банку «Хайнекена», рассчитались с Абубакром и вышли обратно на набережную.

— Кавказцы — молодцы, — констатировал Андрей, доставая сигарету. — Правильные ребята.

— Да, — согласился Кирилл, с облегчением выдыхая в октябрьскую тьму табачную тучку. — А вот ты, Артем, чмырь. Чуть не огребли из-за тебя...

— Да это ты терпила, Кирилл, ты чё... — Артем жадно отхлебнул «Гаража». — Вы ж сами говорили, там они все мелкие были.

— Так они бы позвали пацанов постарше! У них кент — чемпион России по борьбе, Мага этот... Слава богу, не встретились с ним...

— Да они ж гонят, Кира, ну ты чего! Врут как дышат... а дышат они часто...

— Иди ты, Артем, — сказал Кирилл и сделал несколько глотков «Гаража». — Просто иди в жопу.

Я чувствовал, что пьяный защитный купол вновь смыкается над нами. Мы пересекли Калинкин мост; идти оставалось недолго. Я подумал, что неплохо бы, проводив Андрея с Кириллом, пройтись еще немного с Дьяковым, поспрашивать его про буддизм. Что-то осталось в груди от едва ушедшего страха, какое-то колкое чувство, и оно целиком обратилось теперь в желание узнать что-то новое о жизни, исследовать ее, пока есть возможность. Реальность снова начала перемешиваться с фантазиями, в них тот вечер преломлялся до неузнаваемости, и я превращался в усталого Хемингуэя, только что подравшегося у бара с несколькими пьяными артиллеристами, или в мечтательного Ремарка, который с приятелями-ветеранами отбился от юных и злобных сторонников НСДАП... Блики этих жизней перемешивались с моей обычной подростковой жизнью, перемешивались с небесно-розовыми мечтами о счастье, и идти было хорошо.

Я думал, мечтал и слушал разговор Артема с Кириллом.

— Ты же тупо струсил, — говорил Артем, не успевший протрезветь от портвейна и уже заливавший в свое пухлое тело «Гараж». — Вот и всё...

— Тэмий, я просто соображаю, в отличие от тебя, — говорил Кирилл и большими глотками, как в рекламе пепси, пил свое пиво.

— Ты испугался мелких гопников... — отвечал Артем. — А знаешь, почему?

— И почему?

Мы снова проходили мимо туберкулезной больницы и сравнялись почти с домом, где жила Кириллова бывшая.

— А потому что ты — ссыкло... Ты всегда им был! Вот помнишь, как тебе в прошлом году Жека Суслов дал пенделя, а ты ему ничего не сделал? Тот самый Жека Суслов, которому я вмазал в четвертом классе, вот Андрюха не даст соврать — я ему рюкзаком по роже вмазал, и Жека упал...

— Пошел ты...

— Кидаешь-кидаешь понты, а сам Жеку Суслова завалить не можешь...

— Иди подальше, дворняжка! Тяв-тяв-тяв!

— Вот ты меня собакой называешь, а сам галимое ссыкло...

Кирилл вдруг резко остановился и ударил Артема кулаком в плечо. Артем отшатнулся, отпрыгнул в сторону.

— Ты чё, — сказал он, — оборзел?

— Если не заткнешься, я тебе втащу!

— Ты дэбич, да? Я астматик, даун, мне драться нельзя... чё, словами не можешь? Быдло!

Вдруг воздух разрезал тяжелый свист. Мы обернулись.

Около арки, ведущей во двор бывшей Кирилла, стоял невысокий человек, одетый по-спортивному.

— Стоять! — крикнул он.

— Чё за фигня? — не понял Андрей.

Человек быстро приближался к нам широкими, наступательными шагами. Он был нашего возраста, с короткой стрижкой.

— Это вы тут орали? — спросил он, подойдя вплотную.

Я узнал его. Это был Денис — тот, которого час назад послал Кирилл. Вид у него был недобрый, но после трех бородатых тяжеловесов по ту сторону реки воспринимать его всерьез не получалось.

Кирилл поставил бутылку на асфальт и сделал шаг навстречу Денису.

— Чё, мля? — быстро сказал он.

— А ты не слышал? — Голос Дениса зазвучал более низко, совсем басом. — Спрашиваю, вы тут орали «Саня, доброй ночи!»? Вы?

— Ну мы, и чё? Нельзя?

— Нет. — Денис сделал еще маленький шаг вперед и теперь стоял прямо перед Кириллом. — Нельзя. Берега надо знать.

— Иди в задницу, быдло, — небрежно сказал Кирилл. — Понял?

Вместо ответа Денис сделал полшага назад и быстро влепил Кириллу тяжелый пинок под зад.

— Ой, мля! — крикнул Артем. — Кирилл, ну втащи ж ты ему!

Кирилл рванулся вперед и изо всех сил — а Кирилл был крепкий — толкнул Дениса в грудь обеими руками. Дениса тряхнуло назад, он потерял равновесие и, смешно качнувшись, шлепнулся прямо в холодную лужу.

На лице у Кирилла была широкая улыбка. Он посмотрел сверху вниз на упавшего Дениса и выставил ему в лицо руку, венчавшуюся вытянутым вверх средним пальцем.

— Мамаше привет передашь, — сказал он. — Я ее...

Но Кирилл не успел закончить фразу. Денис рывком поднялся и в ту же секунду выбросил вперед правую ногу; она мигом описала полукруг и всей своей тяжестью врезалась в палец Кирилла.

Помню, мое дыхание обожглось едким импульсом, когда я увидел, что итифаллическая прямая Кириллова пальца[12] превратилась как бы в треугольник, вершина которого была местом, куда пришелся удар.

Кирилл истошно заорал, упал на асфальт. Когда-то я смотрел фильм про войну во Вьетнаме — там был момент, когда солдату оторвало ногу; наверное, ничего, что больше напоминало бы Кирилла в ту минуту, я вспомнить не могу. Он страшно кричал, держался за палец, трясся и катался на спине. Его оглушающий крик разрывал вечернее пространство, разрывал на клочки вновь было возникший вокруг нас купол, наполнял тело чем-то омерзительно горьким, будто тяжкое истечение сердцевины реальности достигло нас наконец и окутало безвозвратно. Палец, очевидно, был сломан.

Несколько секунд мы стояли молча, слушали Кирилловы вопли и с удивлением глядели на Дениса, который чего-то ждал; ноги его были присогнуты, корпус чуть развернут, как у боксеров в бою.

Наконец Андрей сделал шаг навстречу Денису.

— Чё, вчетвером на одного? — спросил тот, и в его голосе я расслышал скорее азарт, нежели упрек.

— Крышка тебе, карлик опущенный, — возразил Андрей. — Я два года дзюдо занимался...

Денис усмехнулся:

— А я — карате. Пять лет. И муай-тай[13] полтора года. И сейчас смешанными единоборствами уже восьмой месяц...

Андрей поморщился.

— Гонишь, — неуверенно сказал он.

Денис покосился на корчащегося Кирилла.

— Проверь, — пожал он плечами.

Андрей задумался.

— Знаешь что, не до тебя сейчас, — сказал он. — Нам надо кента домой отвести. Завтра с тобой разберемся. Знаешь заброс у «Варшавского экспресса»?

— Ну?

— Вот давай там. Завтра. В шесть.

— Согласен, — улыбнулся Денис и махнул рукой. — До завтра, дзюдоист. — Он развернулся и скрылся в арке.

Кирилл к тому моменту перестал уже орать и только тяжко кряхтел, прижимая к груди ладонь со сломанным пальцем.

— Помогите, мля, подняться, суки, — сказал он, когда Денис ушел.

Помню долгий и молчаливый путь до травмпункта на Вознесенском проспекте, его белые стены и грязный кафель, безмолвного и сухого врача лет семидесяти, наложившего Кириллу гипс, помню, как мы шли по домам и какой внезапно странной и грустной показалась жизнь. Это горьковатое, терпкое ощущение перемешалось с предшествующими и последующими фантазиями о сияющем будущем, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что наполнявшее тот вечер чувство стало первой весточкой, первым шагом к тому, чтобы понять: мечты юности не сбудутся... вернее, сбудутся, но окажутся только мертвым слепком с того, о чем мечталось.

Андрей не пошел на стрелку с Денисом. Мне он сказал, что хочет заставить Дениса почувствовать себя лохом. «Ты прикинь, он придет, будет ждать меня среди этой вонючей параши, как чмошник, а я буду дома катать в КС». Я молча кивнул Андрею и подумал, что в принципе оно действительно того не стоит.

Кирюша пропустил неделю занятий, а после пришел с перебинтованным пальцем.

Артем с Лерой расстались через три недели.

Дьяков к концу года забросил буддизм и увлекся культурой инков.

Что сказать о себе, я, честно говоря, не знаю. Приходит в голову только вот что.

Мы с Денисом потом еще встретились. Через несколько месяцев после того октябрьского вечера зал, где я занимался самбо, закрылся, и я пошел тренироваться в большой клуб смешанных единоборств на Московском проспекте, рядом с «Электросилой». Помню, я зашел в зал и сразу узнал Дениса: он колотил руками и ногами большой подвесной мешок; в момент, когда удар сотрясал цель, бесстрастное лицо Дениса на секунду искажалось легкой гримасой ярости. В конце тренировки, во время спаррингов, меня поставили вместе с ним; я очень хорошо запомнил ту схватку. Денис был ниже меня ростом, но гораздо быстрее; уворачиваясь от моих несколько неуклюжих ударов, он резко сокращал дистанцию и взрывался молниеносными двойками, которые я с трудом отбивал. Мои руки потом были все в синяках, но Денису так и не удалось пробить мне в лицо или в корпус. Зато ногами Денис попадал практически каждый раз — видимо, он не врал Андрею про карате. Его обжигающие лоу-кики[14] тяжко врезались мне в тело и пронзали его сверлящими импульсами боли. Я шатался, пытался ответить, пятился назад, а Денис атаковал все быстрее и яростнее. Наконец он бросил ногу особенно высоко, видимо рассчитывая попасть мне в голову и закончить схватку, но я поймал ее и подсечкой швырнул Дениса на ковер, а сам опрокинулся на него сверху, накрыв всем телом. Я пытался выйти на залом руки, но Денис извернулся, обвил ногами мою шею и вышел на удушающий прием «Треугольник». Дышать стало тяжело, но захват у Дениса вышел не очень плотный. Я поднялся на ноги, накатил Дениса на плечи и всей обоюдной тяжестью наших тел начал давить на его шею, но Денис не сдавался и только холодно сверлил меня взглядом, не распуская душащих меня ног. Тогда, извернувшись, я наступил коленом Денису на висок и вжал его голову в ковер. Денис закряхтел, но не распустил захвата.

Необыкновенно хорошо помню этот момент: мое колено давит на Денисово лицо, Денис зло сопит и душит меня ногами, дышать все сложнее, и я уже не знаю, что делать. Тогда взгляд мой вдруг, будто бы сам собой, переносится от наших сопротивляющихся тел и тяжелых, змеиных объятий наверх — и я вижу источник омывающего нас света: странно большую, напоминающую солнце лампу, установленную на далеком, небесно-высоком потолке.