200 лет назад, 14 (26) декабря 2025 года, на Сенатской площади Санкт-Петербурга состоялось выступление (восстание) декабристов.

«Самое удивительное во всей этой истории — это то, что нас с тобой тогда не пристрелили», — не раз говорил впоследствии царь Николай I своему младшему брату Михаилу. И самодержец ничуть не преувеличивал опасность, которой подверглась императорская семья: в великого князя Михаила Павловича практически в упор стрелял Вильгельм Кюхельбекер («Ах, мимо!»), а сам император, его жена и дети, согласно указаниям наиболее радикальных из декабристов — Кондратия Рылеева и Павла Пестеля, — должны были быть умерщвлены утром 14 (26) декабря посредством теракта.

Провозвестники колхозов?

Начать с того, что замыслы участников восстания были и впрямь революционными для своего времени, то есть — из ряда вон. Да настолько, что за осуществление некоторых «прожектов» 1825 года в нашей стране взялись только спустя столетие.

Вкратце суть планируемых декабристами нововведений сводилась к ликвидации абсолютной монархии и освобождению крестьян — при сохранении помещичьего землевладения (что, по мнению многих, обрекало мужиков на голод, но об этом решили додумать потом, после захвата власти). В мечтах была и повсеместная организация «колхозов» — ну, скажем так, некоего их подобия: частью земель, помимо помещиков, должна была, по представлениям идеологов декабризма, владеть крестьянская община.

Что ж, недаром Ленин так ценил наследие декабристов, хотя и говорил, что «страшно далеки они от народа»...

Рылеев и Пестель стояли за полную централизацию власти в руках назначаемых «диктаторов» (отметим для порядка, что никаких общих, «на двоих», программных документов у этих лидеров «Союза благоденствия» не было, они весьма и весьма расходились по многим вопросам и были бы, надо думать, сильно удивлены, если б узнали, что через 200 лет между их взглядами на будущее России некий автор посчитает возможным поставить знак равенства)... Так вот, «Русская правда» Пестеля предполагала после победы восстания упразднить все местные налоги, и в дальнейшем все подати должны были стекаться в «центр», который затем распределял бы деньги по своему усмотрению. (Согласитесь, идея оказалась живучей, не правда ли?)

Вскользь упомянем и о планах насильственного обращения в Православие всех проживающих на территории России человеческих особей (когда читаешь «Русскую правду» Пестеля, невольно складывается ощущение, что именно так, как к «особям», относился Павел Иванович ко всем недворянам своего Отечества; ну, по крайней мере, к «инородцам» — это уж точно). Что касается участи иудеев в России победившего декабризма, то предлагаю наиболее въедливым читателям самостоятельно ознакомиться с точкой зрения автора «Русской правды» на сей счет, от себя лишь добавлю, что ровным счетом ничего хорошего евреев (не будем повторять то слово, которым Пестель именует представителей этой нации) не ожидало.

Чаемые новые порядки вожди декабристов откровенно называли диктатурой (в чем разница между диктатором и самодержцем, кроме наследования трона при монархическом правлении, идеологи новой России толком в своих «прожектах» не разъясняли). Ее, диктатуру, предполагалось ввести на первые 15 лет после свержения самодержавия, вплоть до полного подавления... чего? Очевидно, всяческих проявлений инакомыслия. И лишь потом — приступить к проведению всеобщих выборов на руководящие посты в государстве. Справедливости ради упомянем, что за этот отрезок времени предполагалось обучить российское крестьянство азам грамоты.

Судьба царской семьи определенно вызывала дискуссии среди вождей «Союза благоденствия» (так именовалась тайная организация мятежников). Ну, что касается Николая Павловича, то тут особых разногласий не возникало: убить. Заговорщики порой для приличия использовали слово «изолировать» (сейчас бы сказали — нейтрализовать). Третий по старшинству сын императора Павла I был в высшей степени непопулярен и нелюбим среди русского офицерства той поры. И вправду, за что его было любить-то? Мало того, что Николай Павлович сам не пил и не курил, так еще и открыто осуждал курильщиков и любителей спиртного; он вообще не играл ни в карты, ни в какие-либо другие азартные игры; ненавидел охоту (кошмар! и это «первый среди дворян»!). Да еще и вставал в 6 утра, а работал по 16–18 часов в день (при этом никогда не пропускал воскресные церковные службы).

Как писал о Николае Павловиче его современник святитель Иннокентий (Борисов), по долгу службы часто общавшийся с монархом (святитель был членом Синода), «это был <...> такой венценосец, для которого царский трон служил не возглавием к покою, а побуждением к непрестанному труду».

Впрочем, оговоримся: для членов «Союза благоденствия» не было разницы, кого именно предстоит умертвить на российском троне. Изначально планировался теракт против Александра I, но тот «спутал карты»: умер (якобы) своей смертью в ноябре 1825 года. Кстати, в высочайшем «Манифесте о совершении приговора над государственными преступниками», опубликованном в день казни пятерых главных декабристов, Николай I в качестве основной вины приговоренных называет именно планирование убийства своего старшего брата — императора Александра Павловича (Александра Благословенного). Очевидно, на следствии руководители мятежников не скрывали свои планы — как изначальные, так и скорректированные временем.

А царские дети? Тут, понятное дело, перед декабристами возникала морально-нравственная заминка (ну не людоеды же, в конце концов, собирались вести Отечество к прекрасному будущему!). И, как мы все знаем, «запинаться» об этот неудобный вопрос революционерам предстоит еще без малого век... Павел Пестель, один из самых авторитетных заговорщиков, настаивал на поголовном умерщвлении всей императорской фамилии, чтобы никто не мог претендовать на верховную власть «по праву крови». Восклицал при этом: «Сие не есть преступление уголовное, а политическая необходимость!»

Не правда ли, за этой фразой так и слышится картавый говорок другого, более (увы!) удачливого вождя другой революции?..

Кондратий Рылеев, частенько дискутировавший с Павлом Пестелем по поводу видения государственного устройства России, был полностью солидарен с товарищем по сообществу разве что в одном вопросе: он также считал «необходимым истребление всей царствующей фамилии» (из показаний Рылеева на следствии).

Кого же приговорили к смерти идущие вослед за «звездой пленительного счастья»? К декабрю 1825 года у Николая Павловича было четверо детей: сын Саша (7 лет, будущий император Александр II Освободитель), дочка Маша (6 лет), дочка Оля (3 года) и дочка Саша (полгода от роду).

Лично у меня не вызывает сомнений, что будь у Николая II в 1918 году дети в столь же юном возрасте, какими были в 1825-м дети у его прадеда, Николая I, то большевики не пощадили бы и семилетних, и грудных младенцев. Но... Будем считать, что при решении этого морального вопроса Ленину со товарищи повезло больше, чем декабристам: младшему отпрыску последнего русского императора, убитому в Екатеринбурге цесаревичу Алексею, было как-никак четырнадцать годков.

5 (17) июля 1826 года, после семи месяцев следствия, Верховный уголовный суд приговорил обвиняемых по делу о «цареубийстве, бунте и воинском мятеже» дворян-офицеров (всего — 120 человек): к смертной казни — 36 человек, к пожизненной каторге — 17, к различным срокам каторжных работ и затем к пожизненной ссылке — 40, к пожизненной ссылке в Сибирь — 18, к разжалованию в солдаты — 9 человек.

10 (22) июля того же года Николай I заменил смертную казнь вечной каторгой для 25 человек и 20-летней каторгой еще для шести мятежников. Император снизил (за редкими исключениями) и сроки наказания всем остальным представшим перед судом дворянам. К моменту смерти Николая Павловича (18 февраля (2 марта) 1855 года) практически все осужденные были помилованы с возвращением им большинства утраченных прав.

Баловни судьбы: чего им не хватало?

Если уж мы заговорили о последователях декабристов, то...

Как явствует из всемирной истории, обычно маховик великих революций приводится в движение «профессиональными революционерами», то есть людьми, главным делом жизни которых стала организация смут, забастовок, терактов. Проще говоря, личностями, ни на что больше не пригодными, кроме как заваривать кровавую кашу. Теми, кто полностью дискредитировал себя на каком-либо ином поприще (Робеспьер и Ленин оказались никчемными юристами, Троцкий вообще не овладел никакой профессией, прочие успешные бунтари также не запомнились своими достижениями в созидательном труде, равно как и в науке, искусстве и т.д.).

И еще: как правило, вожди революций были, мягко говоря, неказисты внешне, а то и попросту уродливы; до своего бунтарства особой женской благосклонностью не пользовались, что отчасти и побудило их в юные годы ступить на стезю «борьбы со старым миром». Впоследствии очень многие из них восклицали: «Всем в своей жизни я обязан революции!» Вот уж точно: вне революции, открывшей им доступ к власти (и ее производным), эти люди остались бы никем и ничем.

Однако сказанное никак нельзя отнести к наиболее прославленным в отечественной историографии декабристам. Их без преувеличения можно назвать лучшими людьми той эпохи — как в своем Отечестве, так (чего уж там!) и всей Европы. К.Ф. Рылеев вместе со своим другом и соратником «по революции» А.А. Бестужевым-Марлинским издавал журнал «Полярная звезда», где печатались А.С. Пушкин, В.А. Жуковский, И.А. Крылов — да и сами издатели были далеко не последними людьми в перечне выдающихся литераторов своего времени; князь С.П. Трубецкой, избранный декабристами «диктатором» восстания, к тридцати годам уже стал полковником, без пяти минут генералом, а помимо того, был знатен и богат по рождению, женился по большой любви и счастливо жил со своей избранницей... Весьма избалованы женским вниманием были и другие декабристы. Еще бы! Все как на подбор — гвардейские офицеры, гусары и драгуны, многие — блистательные кавалеры высших наград Отечества за подвиги в недавних сражениях с Наполеоном.

Нет, не получится отыскать среди лидеров восстания тех, кто испытывал бы затруднения хоть на любовном, хоть на финансовом или карьерном фронте (из более или менее известных — ну разве что В.К. Кюхельбекер откровенно прозябал, причем — во всех смыслах слова, но он-то как раз авторитетом среди восставших не пользовался и ничем, кроме дружбы с Пушкиным и неудачного выстрела в великого князя Михаила Павловича, себя не прославил).

Во многом именно по причине одаренности, богатства и успешности — а, собственно, почему ж еще? — декабристов принято считать этакими романтиками, бескорыстно стремившимися к общественному благу и процветанию «новой России». Ну как же! Большинству из них было что терять, ох как было! В отличие от большевиков и эсеров, деятелей Парижской коммуны или Великой французской революции. К.Ф. Рылеев на следствии так обращался к самолично допрашивавшему его императору Николаю I: «...будь милосерд к моим товарищам: они все люди с отличными дарованиями и прекрасными чувствами». И, видит Бог, это было правдой, и правду эту видел и понимал Николай Павлович, шокированный непонятной для него изменой со стороны тех, кого считал он цветом нации... «Я все могу понять и простить, кроме подлости» — эту фразу, сказанную во время следствия, приписывают Николаю I.

Поневоле напрашивается дурацкий вопрос: чего не хватало всем этим пестелям, рылеевым, трубецким? Сынкам губернаторов и сенаторов (Пестель), столбовым дворянам (Рылеев), потомственным гедиминовичам (Трубецкой) и так далее... Им что, делать больше было нечего, кроме как подбивать солдатскую массу на мятеж против царя-батюшки? Скука одолела? (Кстати, последнее предположение — весьма, как мне кажется, недурная версия возникновения «одержимости революцией» среди лидеров декабризма.)

Возможно, декабристы, находясь «внутри» тогдашнего образованного общества, не замечали и не могли заметить, что устои этого общества стремительно меняются — в сторону европейского Просвещения, причем для этих перемен не требуются гвардейские заговоры и кровопролитие. Постепенность, органичность обновления общественной жизни — это было неинтересно для бунтарей, скучно, долго... А жизнь так коротка, это они уяснили во время недавней военной кампании.

И еще не смогли понять члены общества «Союз благоденствия»: насильственное ниспровержение существующей власти невозможно без большой крови. Лидеры декабристов оказались морально к ней не готовы, хотя бывали не раз в мясорубке. Потому они и проиграли. Большевики — да, были изначально нацелены на большую кровь, жаждали ее. (Вспомните хотя бы песни, которые распевали на «маевках» еще задолго до 1917-го, — сплошь про «пожар мировой», про «кровью окропим», про «как один умрем», про «последний и решительный бой», — да-да, готовились, примеривались!) Потому и победили.

В скобках заметим, что жены декабристов — в том числе и те из них, кто впоследствии добровольно последовал за мужьями в Сибирь, — вплоть до визита в их дом жандармов ничегошеньки не знали о том, что их замечательные, любимые и процветающие мужья затевают... ну, много чего затевают, и среди прочего — надо ж такому прийти в голову! — истребление монаршей семьи. Не говорили декабристы своим вторым половинкам и о грандиозных прожектах по переустройству России. Предпочитали скрывать. Почему? Рискну предположить: эти неглупые люди (декабристы) прекрасно понимали, что ни на какое проявление супружеской солидарности с их замыслами со стороны вменяемой женщины — любой! — они рассчитывать не могут. А это, если вдуматься, говорит о многом, если мы имеем в виду качество идей.

И все-таки...

В том-то, видимо, и заключается загадка декабристов (с точки зрения нынешнего миропонимания), что это были вполне состоявшиеся личности; их творческая, карьерная и всякая иная самореализация шла вплоть до злополучного зимнего дня 1825 года столь успешно, что лучше и не придумаешь. Ну да, конечно, многие из будущих мятежников надышались вольным воздухом во время заграничных походов русской армии 1813–1814 годов (а некоторые декабристы в связи со служебными обязанностями задержались в «просвещенной Европе» вплоть до 1817 года). И тошно им, понимаете ли, было снова оказаться посреди родных, но унылых равнин. Думалось поневоле: как бы и Россию сделать страной с европейским укладом?

Вот, собственно, и додумались.

Немыслимое свободомыслие

Не станем в очередной раз описывать события того рокового для российской истории зимнего дня. Но на некоторых обстоятельствах, которым (по разным причинам) не уделяется особого внимания, хотелось бы остановиться.

Итак... К моменту восстания декабристов Российская империя уже была буквально опутана разномастными тайными обществами. Одних только масонских лож и родственных им организаций насчитывалось полтора десятка, а уж названия всевозможных «союзов» (спасения, благоденствия, содействия, общественного блага и проч.) было затруднительно перечислить даже алчным до освоения госбюджета спецслужбам того времени. Сотни молодых дворян охотно и невозбранно входили в эти общества и... вскоре выходили из них ради вступления в другие такие же — текучка во всех подобных «кружках» была высока до чрезвычайности. Стало быть, и конспирация хромала, причем — на все четыре ноги. Да и не требовалось, откровенно говоря, никакой конспирации! Проще говоря — не было страха перед властью у сторонников идей свободы, равенства и братства.

Потому что. Вольнодумство в те годы являлось общественной нормой. Если молодой дворянин не входил в какое-либо «тайное», а на самом деле — вполне себе явное и всем кому надо известное бунтарское сообщество, то это почиталось в столичных кругах чуть ли не моветоном. На следствии Кондратий Рылеев, признавая себя главным виновником произошедшего, просит у царя «одной милости — пощадить молодых людей, вовлеченных в Общество («Союз благоденствия». — А.А.)». И далее, оправдывая юных дворян, очертя голову бросившихся в революцию, Рылеев говорит (внимание!): «Дух времени — такая сила, перед которою они не в состоянии были устоять...»

Дух времени! Против него была бессильна даже власть. Повинуясь этому духу, супруга Николая Павловича, обожаемая им Александра Федоровна, в присутствии мужа (приговоренного, вспомним, декабристами к смерти, равно как и ее, императрицы, дети) бросается на грудь 25-летней жены «диктатора» декабристов С.П. Трубецкого с возгласом: «На вашем месте, дорогая, я поступила бы так же!» (Это после долгих и безуспешных уговоров, когда императорская чета пыталась отговорить Екатерину Ивановну от поездки вслед за мужем в Сибирь.) Интересно, а что царь-то чувствовал во время этой сцены? Надо полагать, он мысленно содрогнулся: если его супруга представляет себя на месте жены каторжника, то на чьем месте Александра Федоровна воображает его, Николая Павловича?..

Прежний император, внезапно умерший в Таганроге 19 ноября (1 декабря) Александр I, все последние годы получал регулярные донесения спецслужб о деятельности антиправительственных «союзов» и имел о них полное представление. Более того, Александр Павлович знал о готовящемся на лето 1826 года мятеже и планируемом заговорщиками истреблении всей его семьи.

Почему же царь не воспользовался своей неограниченной властью и не произвел повальные аресты среди вольнодумцев? Хм-м. Надо думать, потому, что это означало бы привлечь к суду и следствию представителей большинства столичных дворянских семей, и в первую очередь — офицеров гвардии. Как такое возможно? Да никак.

И сколь ни странно это прозвучит, но складывается впечатление, что в России на короткий отрезок времени — примерно с 1815-го и вплоть до окончания 1825 года — воцарилась вполне ощутимая свобода слова, собраний и даже печати. Судя по тогдашней общественной атмосфере, характеризующейся отсутствием трепета перед государственной машиной, для заключения под стражу требовались не какие-то там призывы и прокламации, а вполне реальные мятежные дела... Скажем, убийства.

Забегая вперед, заметим по этому поводу: император Николай Павлович 14 (26) декабря 1825 года отдал приказ бить картечью по каре бунтовщиков (да и то сначала холостыми, затем — поверх голов) лишь после того, как мятежники перешли некую (подразумеваемую) «красную линию»: смертельно ранили генерал-губернатора Санкт-Петербурга и всеобщего любимца старика М.А. Милорадовича, а вслед за ним — прославленного ветерана войны с Наполеоном, генерала от кавалерии А.Л. Воинова, пытавшегося усовестить «солдатушек — бравых ребятушек», восставших против законного царя. (Впоследствии таковые «неудобные» подробности 14 (26) декабря в тогдашнем светском обществе, почти поголовно и открыто изъявлявшем свои симпатии к «умученным» декабристам, так вот, про убийство ими — в спину! — двух славных стариков-генералов было в петербургском, да и московском обществе вспоминать «неприлично», равно как и про твердые намерения вождей бунтовщиков умертвить царских малолетних детей, хотя об этом было известно благодаря открытости следствия.)

Те из представителей знати, кто состоял в родственных отношениях с осужденными декабристами, не только не чурались этого обстоятельства, но и всячески выпячивали его как способ «набрать очки» во мнении света; у казненных и отправленных на каторгу бунтовщиков тут же объявилось несметное количество друзей, гордящихся этой якобы давней и закадычной дружбой. Открыто говорил о своих теплых отношениях с теми, кто привел полки на Сенатскую площадь в декабре 1825 года, и А.С. Пушкин.

И что мог сделать со всем этим «деспотичный царский режим»?

Похоже, тогда, два века назад, никому из представителей высшей власти в России просто не могло прийти в голову, что можно и нужно преследовать «членов семьи изменника Родины», равно как и тех, кто вступается за государственных преступников.

Послезавтра — поздно!

Чуть позже, окончательно утвердившись во власти, Николай Павлович будет потрясен и напуган, когда во время следствия по делу декабристов ему обрисуют картину чудовищного засилья всевозможных «союзов» и «лож». До этого он и представить не мог всех масштабов «инакомыслия» в своей необъятной державе... Да, конечно, можно вспомнить аракчеевщину, александровские военные поселения — все это у россиянина XXI века ассоциируется с тотальным контролем государства над личностью. Принято считать, что вскоре после победы над Наполеоном на просторах среднерусской равнины была введена чуть ли не палочная хозяйственная дисциплина — как основная мера противодействия экономическому кризису.

Однако, говоря по совести, аракчеевщина затрагивала лишь повседневную жизнь так называемых нижних чинов, а до светского общества она доходила разве что в виде неприятных слухов; все это конечно же не прибавляло симпатий к личности графа Алексея Андреевича Аракчеева, но и чересчур уж беспокоить культурное сословие никак не могло.

Другое дело — запрет, скажем, на постановку грибоедовского «Горя от ума», это да, это действительно раздражало общественность. Упомянутый нами генерал-губернатор Петербурга М.А. Милорадович незадолго до гибели, в том же 1825 году, запретил демонстрацию на публике спектакля, поставленного учениками Петербургского театрального училища под наблюдением самого автора, А.С. Грибоедова; Александру Сергеевичу довелось впервые увидеть свою комедию лишь на импровизированной сцене Эриванской крепости в 1827 году.

Но одновременно с этими запретами в литературных салонах обеих столиц свободно читался текст пьесы, а ее списки ходили по рукам безо всякого порицания со стороны властей. Ну прямо вольница какая-то, ей-богу, а не «жандармская Россия», которую стало модным поносить в интеллигентских, — а особенно в литературных — кругах того времени. Неловко говорить, но, если отвлечься на минуточку от поэтических заслуг тогдашних хулителей нашего Отечества, то получится (увы, факт остается фактом), что в роли критиков режима выступали сплошь... одни масоны.

Масонами были и практически все будущие декабристы. Их «Союз спасения», переименованный впоследствии в «Союз благоденствия», являлся типично масонским сообществом. «Нигде в мире нет хорошего государственного устройства, за исключением Америки», — говорил Рылеев. Сам Кондратий Федорович служил правителем канцелярии Российско-американской компании, был ее крупнейшим акционером.

И хотя накануне восстания Рылеев заявил на собрании заговорщиков, что, дескать, «неприлично дело свободы Отечества и водворения порядка начинать беспорядками и кровопролитием», именно Кондратий Федорович на «решительном» совещании заговорщиков, которое он собрал в здании Российско-американской компании, настоял на незамедлительном вооруженном мятеже.

Почему именно в тот день, 14 (26) декабря, надлежало офицерам-мятежникам взбунтовать гвардию? Да потому что в тот момент на вершине российской власти сложилась ситуация, подобная той, что спустя почти век была описана у Джона Рида в его книге «Десять дней, которые потрясли мир»: «Сегодня — рано, послезавтра — поздно. Значит, завтра».

В России на момент наступления 14 (26) декабря 1825 года фактически воцарилось безвластие (извините за невольный оксюморон). В исторической науке этот короткий отрезок времени получил название «междуцарствие».

Император Константин I

Во всех общеизвестных исторических справках период царствования Николая I обозначен следующим образом: с 19 ноября (1 декабря) 1825 года по 18 февраля (2 марта) 1855 года. Что касается второй даты (день смерти Николая Павловича), то тут вроде бы сомнения излишни. А вот насчет даты воцарения — здесь, извините, налицо самое настоящее лукавство. Как говорили в старину — «без подмеса». Проще говоря — ложь, намеренно внедренная в исторические «святцы» по распоряжению самого Николая Павловича.

Отчего же мы дерзаем употребить столь грубое слово — «ложь»? Да оттого что официально в течение 25 дней — со дня смерти предыдущего царя Александра I и вплоть до 14 (26) декабря 1825 года — у России был другой император: еще один сын Павла I, по имени Константин. Ему, Константину I, еще в ноябре дружно присягнули войска, Сенат и Синод, а также — родной брат Николай с семьей.

В храмах пели «многая лета» новому царю Константину Павловичу, а Пушкин, к примеру, так писал из Михайловского своему другу П.А. Катенину (за несколько дней до восстания декабристов): «Как поэт радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым <...> К тому ж он умен, а с умными людьми всё как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего».

Казалось бы, все просто замечательно: на Руси в кои-то веки трон займет популярный среди офицерства и интеллигенции император. Но, знать, не судьба... В дело вмешалась царица иного рода — любовь. В данном случае — вспыхнувшая за несколько лет до описываемых событий страсть Константина Павловича (тогда еще цесаревича) к полячке Жанетте Грудзинской (впоследствии — княгиня Лович). Жанетта отвечала наследнику русского престола взаимностью, и Константин, используя рычаги власти, развелся с прежней супругой (от которой не имел детей) и вступил в морганатический брак с Грудзинской. При этом он понимал, что закон о престолонаследии, введенный его отцом Павлом I, хоть и не лишает самого Константина прав на престол, однако ж делает невозможным восхождение на российский трон любого из их (будущих) с Жанеттой детей. А детей Константин Павлович очень хотел! И при этом желал будущим своим отпрыскам всяческого благоденствия, а отнюдь не гибели в борьбе за престол. И в последний момент, уже после того, как он был провозглашен императором и ему принесли присягу, цесаревич «вдруг» отрекается от престола, что автоматически делает императором его младшего брата Николая.

Что же дальше? А дальше получается какая-то, извините, нелепица. Как ни крути, а по закону требуется новая присяга, или — «переприсяга», войск и высшего духовенства, правительства и аристократии уже другому, аж второму за месяц государю. При живом предыдущем. Как тут не возникнуть сумятице в вечно сомневающихся русских мозгах? Действительно, а ну, как новый царь — «не настоящий»? (Ситуацию мог бы «пригладить» Константин Павлович, прибыв в Петербург и принародно повторив свое отречение. Но, как ни звал брата в столицу Николай I, тот мольбы своего преемника на троне всячески игнорировал.)

Царившую в коллективных мозгах сумятицу и решили усугубить мятежники из числа офицеров, впоследствии прозванные декабристами. Во время спешной агитации в петербургских казармах простым солдатам внушалось, что Константин — добрый царь, которого неправедным образом отстранил от престола злокозненный младший брат Николай; Константин, дескать, сократит службу в армии с 25 до 15 лет, раздаст всем землю, введет конституцию и... короче, наступит всеобщее счастье. (На самом деле декабристы вовсе не желали воцарения Константина, они планировали сами взять власть и для этого обманывали солдат, которые безоговорочно верили «их благородиям».)

И утром 14 (26) декабря 1825 года солдаты заученно кричали: «Константина и Конституцию!» — наивно полагая, что Конституция — это жена Константина, их законная царица. Через час-другой «их благородия» поведут обманутых служивых на Сенатскую площадь, под картечь и артиллерийские ядра. Впрочем, не совсем так. Вплоть до самого последнего, кровавого момента никто, включая Николая I, не верил, что «свои» выполнят приказ и начнут стрелять в «своих». На этом и строился расчет мятежников.

Они просчитались.

В сущности, восстание было обречено на провал уже в 7 часов утра 14 (26) декабря, когда по приказу Николая Павловича состоялась всеобщая присяга — присягали ему, как новому самодержцу. «Недоимператор» торопился: еще ночью осведомители доложили в Зимний дворец о митингах и беспорядках в гвардейских частях, расквартированных в Петербурге. Поэтому еще затемно Николаю Павловичу целовали крест представители высшего духовенства, Сенат, члены правительства и императорской фамилии.

И что самое главное — примерно три четверти из всех находящихся в столице воинских формирований.

Диктатор Трубецкой

Сергея Петровича Трубецкого уже долгое время принято считать едва ли не главным виновником поражения декабристов: назначенный командовать восстанием, князь не явился на место всеобщего сбора — Сенатскую площадь.

Накануне мятежа опытный тактик полковник Трубецкой составил четкий план действий и ознакомил с ним других заговорщиков. Те одобрили диспозицию и, что вполне логично, избрали князя своим руководителем — «диктатором». Согласно замыслу Сергея Петровича, ударное подразделение бунтарей — морской Гвардейский экипаж — должно было рано утром занять Зимний дворец и арестовать царскую семью. Пленение (читай: убийство) Николая I гарантировало успех всего замысла. Остальным восставшим подразделениям было предписано собраться на Сенатской площади и ждать указаний.

К слову сказать. Двести лет назад Сенатская площадь, какой мы ее знаем ныне, выглядела совсем иначе. Сегодняшний, привычный всем петербуржцам ансамбль зданий Сената и Синода (архитектор — Карл Росси) появится лишь десятилетие спустя. А в 1825 году здесь стоял огромный дом покойного канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, перестроенный в конце XVIII века в стиле классицизма для размещения в нем Сената. Синод находился еще чуть дальше — на набережной Невы, за Галерной улицей. Что до Исаакиевского собора, то он только-только начинал строиться, и на этом месте в декабре 1825-го зиял огороженный котлован. Лишь памятник Петру I (Медный всадник) стоял на своем традиционном месте.

Операцию по захвату Зимнего дворца поручили декабристу Александру Якубовичу — известному гуляке, дуэлянту и человеку, насколько можно сделать вывод из воспоминаний современников, не обремененному чрезмерной рефлексией. В отечественной истории он, помимо своей роли в подготовке декабрьского мятежа, известен главным образом «четверной дуэлью» с участием А.С. Грибоедова (стрелялись из-за разногласий по поводу «прав» на юную балерину Авдотью Истомину, увековеченную в поэме А.С. Пушкина «Евгений Онегин»). На повторной дуэли в Тифлисе Якубович отстрелил Грибоедову мизинец левой руки. Именно по этому признаку обезображенный труп Александра Сергеевича был опознан после разгрома религиозными фанатиками русского посольства в Тегеране (1829 год).

На капитана Якубовича тайное сообщество возлагало самые большие надежды: ему-то и предстояло физически ликвидировать Николая Павловича, а возможно (теперь это уже доподлинно не выяснить), и других членов царской семьи. Только он, Якубович, по мнению других декабристов, был способен увлечь за собой солдат и офицеров Гвардейского экипажа, а также Измайловского полка.

Но... В шесть часов утра 14 декабря Якубович объявляет соратникам, ставшим с этого момента бывшими, что не поведет матросов Гвардейского экипажа на Зимний. Вскоре он появится возле Николая Павловича с повинной головой и расскажет тому о планах восставших. Эта измена своим товарищам не избавит Якубовича от каторги, хотя, безусловно, спасет от петли.

Итак, в одну минуту весь план Сергея Трубецкого рухнул. А без захвата Зимнего дворца все остальные действия теряли смысл.

Князь, пребывая в отчаянии, из последних сил надеялся, что Якубович одумается, явится со своими моряками-гвардейцами к Зимнему. И Трубецкой несколько часов «кружил» в районе Дворцовой площади. Зашел в аптеку, грелся там, смотрел в стекло витрины... Нет, не идет Якубович с матросами на штурм Зимнего!

А мятежные полки тем временем стягивались на Сенатскую площадь. Всего пришли около 3000 солдат и офицеров, выстроились в каре. К обеду восставших окружили присягнувшие Николаю Павловичу войска в количестве около 12 тысяч человек. А бунтовщики все ждали Трубецкого и не могли прийти к единому мнению, что делать дальше.

После полудня с Трубецким случился нервный приступ. В крайнем душевном раздрае он отправился в дом свояка (мужа сестры своей жены), австрийского посланника Лебцельтерна, где и был той же ночью арестован. Были взяты под стражу и другие участники и руководители неудавшегося восстания.

Трубецкой впоследствии писал сестре жены: «Я слишком много пережил, чтобы желать чьего-либо оправдания, кроме оправдания Господа нашего Иисуса Христа».

Получил ли князь столь чаемое им прощение свыше?..

Ответ на этот вопрос, вернее — намек на ответ содержится, видимо, в том, что произошло с Сергеем Петровичем после восстания декабристов. И это требует осмысления...

Но сначала скажем несколько слов о дальнейшей судьбе невольного виновника описанных событий — великого князя Константина Павловича (читатель вскоре сможет оценить, сколь явная — мистическая? — связь прослеживается между личными драмами цесаревича и гвардейского полковника).

Как уже было сказано, несостоявшийся «русский император Константин I» незадолго до описываемых событий женился на любимой женщине — польской княгине Лович (Жанетте Грудзинской). Венчание произошло в 1820 году в Варшаве. До этого у цесаревича появились — в результате романов с разными женщинами — несколько незаконнорожденных отпрысков, однако ни от первой законной супруги, ни от второй (Жанетты) Константин Павлович детей так и не дождался. Несмотря на то что, надо полагать, великий князь и его жены имели доступ к самым передовым достижениям медицины того времени. Так что... Можно сказать, что, в определенном понимании, отречение от престола, сделанное ради блага будущих сыновей, смысла не имело.

Константин Павлович умер от холеры в 1831 году.

А теперь обратимся к судьбе князя С.П. Трубецкого. Женившись в 1820 году в Париже на своей возлюбленной, 19-летней Екатерине Лаваль — любителям совпадений советую обратить внимание на сходство фамилий невест, дат и мест венчания (за пределами России, в католической Европе), — Сергей Петрович долгие годы печалился из-за неспособности его супруги иметь детей. Были испробованы все мыслимые в то время медицинские средства, чтобы исцелить Екатерину Ивановну от бесплодия, не говоря уже о непрестанных молитвах.

После осуждения Трубецкого на каторжные работы Екатерина Ивановна стала первой из жен декабристов, кто отважился последовать за мужем в Сибирь (она станет героиней поэмы Н.А. Некрасова «Русские женщины»). Именно там, в Чите, с Трубецкими и произойдет чудо: в 1829-м родится их первенец, дочь Александра. А вслед за ней супруга подарит Сергею Петровичу еще четырех дочерей и троих сыновей.

Возможно, именно ради этого стоило пройти через все те события, которыми вольно или невольно была наполнена жизнь несостоявшегося «диктатора».

И кто знает... Быть может, когда-нибудь, «в пакибытии», нам предстоит осознать, что бесплодное, казалось бы, выступление декабристов, их поражение и воспоследовавший затем долгий путь страданий и покаяния имели смысл как раз таки в неспешном обретении простых и вечных радостей, к которым они пришли в суровом таежном краю.

Ибо вечно лишь то, что достойно вечности.