К 190-летию со дня рождения и 125-летию со дня смерти Николая Чукмалдина

В старинной сибирской деревне

6 декабря 1836 года[1], в Николин день, в большой старинной сибирской деревне Кулаковой Тюменского уезда Тобольской губернии, в семье Мартемьяна и Меланьи Чукмалдиных родился мальчик, назвали его Николаем. Ничего не предвещало, что станет он московским миллионером, купцом 1-й гильдии, меценатом и филантропом, что объездит Россию, что посетит разные страны, что станет почетным гражданином города Москвы и известным публицистом.

Жили Чукмалдины в избе, горницы не было. В одном углу мастерская, в другом кросно[2]. Мартемьян и Меланья вставали около трех часов утра, зажигали лучину. После долгой утренней молитвы Меланья затопляла печь, готовила еду, садилась в свой угол за пряжу. Мартемьян в своем углу мастерил части саней и телег.

«На печи постоянно лежал старый дядя отца, дед Алексей, и по ночам, когда уже все спали, громким шепотом молился Богу, перебирая лестовку (четки) и повторяя: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас”. При этом он всегда спускался с печи на голбец[3] и, держась рукой за притолоку, делал поясные поклоны»[4].

Каждое лето, в начале августа, мать с отцом брали Миколу в дальние походы на неделю за ягодой. Шли караваном семьями на телегах, запряженных лошадьми, верст за двадцать пять на север, за границу векового хвойного леса. Становились табором. Возвращались с полными телегами брусники.

«Гривою идешь по сухому месту, где нет почти травы и вековые сосны своей тенью совсем укрыли землю от солнца. Но вот на гриве-склоне она кончилась, и начинается покатость — согра. Сосны поредели, и то там то сям гниют громадные стволы валежников, убитых бурей, с поднятым щитом корней с землею, а между ними, как ковер, краснеется брусника. Еще ниже, на самом дне и стоке вод, лежит урман — сплошная масса кустарников и лиственных дерев, где трудно пробираться даже пешему. Под ногой земля зыбит и уходит в мягкий мох чуть не по колено или проваливается между кочек, в грязь и воду».

Деревня Кулакова лежала в шестнадцати верстах от торгового города Тюмени и сохраняла еще старинный уклад сибирского селения XVII–XVIII веков. Вместе с приткнувшейся к ней деревней Гусельниковой в ней проживало полторы тысячи человек. Ближайшая церковь в четырех верстах. Влияние на кулаковцев она имела небольшое. Жители деревни были староверами, хотя по церковным записям числились православными. Церковные обряды исполнялись ими редко, венчание и крещение совершались иногда тайно стариками и наставниками. Школы не было. Газет тоже. Никто не знал, что происходит за пределами уезда.

Семейный совет. Ученье грамоте

Когда Миколе исполнилось семь лет, собрался в доме семейный совет. Решали, надо ли отдавать мальчишку учиться грамоте. Брат Меланьи Семен Егорович, человек бывалый — ездил с извозом аж до Казани, вспомнил, как его, неграмотного, обманывал напарник по ямщине.

— Вот я ходить на счётах[5] могу, а читать не умею. Так Алешка, связчик мой, все писал да писал, и вышло ему денег больше. Отдавайте Миколу, пусть грамоте учится.

Сестра Меланьи Анисья — тоже авторитет. Читала в деревне нравоучения отступникам от старозаветных порядков.

— Кануны[6] выучит читать, вместе будем Богу молиться, — она тоже была за учебу.

Анисья с Меланьей весь совет проплакали. Будто в солдаты отдавали Миколушку. Решено было вести мальчика к Артемию Скрыпе учить грамоте, а Семен по праздникам будет показывать племяннику, как на счетах ходить. Миколушка прятался весь совет на полатях. Когда решение было объявлено, убежал на конюшню, бросился в сено и долго плакал.

Учитель Скрыпа

Артемий Скрыпа жил в конце деревни, держался строгих старообрядческих правил и был наставником филипповского толка. Знал грамоту, имел большое духовное влияние на полдеревни. Другая часть деревни слушала хромого Якуню, наставника федосеевского толка.

Артемий бежал от военной службы и уже почти двадцать лет скрывался у брата-кузнеца. Об этом знала вся деревня, священники и земская полиция. Но изловить беглого солдата никак не получалось — кулаковцы укрывали и упреждали его о всякой облаве.

В первый же день занятий у Скрыпы Микола выучил азбуку, читая нараспев прямо: «Аз, бу-ки, ве-ди, гла-голь, — и в обратном порядке: — Ижица, фита, пси, кси». Вечером радостно распевал ее отцу с матерью туда и обратно, разрисовал в избе буквами все стены углем.

В следующие дни Микола учил двойные и тройные слоги, ударение и церковное летосчисление. К Великому посту выучил главные молитвы. Когда Скрыпа закончил учение грамоте, посоветовал для обучения письму пригласить заводского учителя:

— Скорописью пишу по-старому, не гожусь в учителя.

За три месяца Микола освоил письмо, и родные решили, что хватит учиться.

Семейный совет. Сбор податей

Через два года подошла очередь — Мартемьяна Григорьевича избрали деревенским старшиной. Два раза в год надо было собирать с крестьян подати и сдавать их в уездное казначейство.

«В глазах крестьян не было различия между судьей, администратором, доктором — все это были чиновники, которых всех нужно было кормить поборами. Их различали лишь по степени вреда, какой могли нанести они обществу — деревне, вместе взятой, или каждому обывателю порознь».

На семейном совете решалось, что делать. Ревизских душ[7] в Кулаковой числилось около шестисот, и дважды за год с них собиралось почти по две тысячи рублей. Пригласить писаря стоило пятьдесят рублей ассигнациями в год. Семен Егорович предложил:

— Я буду класть на счётах, Микола, ты записываешь в книге, Мартемьян — принимаешь деньги.

— Ежели просчитаемся и Микола напутает, — испугался Мартемьян, — вконец разоримся.

Но Семен настоял, и для верности они провели пробный счет.

— Никуда не торопимся, чаще проверяем, — наставлял он.

Через неделю Мартемьян получил из волости раскладочную книгу со списком крестьян, железную печать со словами «Сельский старшина», а уже в субботу два десятника ходили по деревне, стучали под окном палкой и звали хозяев нести подушину[8].

Рано утром в воскресенье пришел Семен Егорович. Меланья зажгла перед иконой восковую свечу, и вся семья помолилась Богу с земными поклонами.

Стали приходить крестьяне, кто с монетами, кто с ассигнациями, кто с полной суммой, кто с частью. Семен ходил на счётах и переводил деньги с ассигнаций на серебро. Микола заносил подати в книгу, выписывал квитанцию, Мартемьян принимал деньги, коптил на свечке железную печать, Микола ставил ее на бумагу, чтобы «не кверху ногами». Пересчитали, проверили — все сошлось верно.

Так продолжалось несколько дней. Когда закончили, вместе с волостным головой сдали деньги в казначейство.

В конце года снова собрали и сдали подати. Прежний писарь при каждой встрече ворчал:

— Где же видано, чтобы робенку подати записывать?!

На следующий год выбрали другого старшину. Тот предложил на время сбора податей отпустить Миколу к нему за шестьдесят рублей ассигнациями в год. Через пару дней приехал старшина из деревни Гусельниковой с предложением отпустить и к нему Миколу за пятьдесят рублей.

С раннего утра до полудня мальчишка записывал и подсчитывал платежи у кулаковского старшины и с полудня до сумерек — у гусельниковского. То же продолжилось и в следующем году.

В одну из поездок в город старшина купил Миколе книжку об Еруслане Лазаревиче. Дело было зимой, но мальчик с жадностью прочитал ее прямо на ходу.

Его стали приглашать в волостное правление делать рукоприкладство[9] за неграмотных крестьян под постановлениями и приговорами, во время следствий, при обысках или показаниях подсудимых и свидетелей.

В волостном правлении появился новый помощник писаря, ссыльнопоселенец, показавший невиданное чудо складывания цифр без счет. Уговорились, что за тридцать копеек он напишет арифметику для Николая в тетрадь.

«Меня принарядили в новые сапоги, ситцевую рубашку, нанковый[10] кафтан и вручили деньги, чтобы отнести Зелинскому и выкупить писаную книжку. С какой неописуемой радостью я нес домой это сокровище! Едва показав его родным, я тотчас же убежал на сеновал, где никто мне не мешал заучивать по тетради правила сложения чисел. Мне казалось в это время, что нет меня счастливее никого на всем белом свете...»

Семейный совет. В чужие люди

Родные братья Мартемьян, Корнил и Никифор жили отдельными дворами, но в ревизских сказках* числились в одной семье. У Корнила было два сына, оба с физическими недостатками, у Никифора один малолетний, у Мартемьяна — Николай, который к совершеннолетию должен быть отдан в рекруты**. По закону, считавшему души от ревизии до ревизии, в семье Чукмалдиных к тому времени числилось бы шесть полных работников. Чтобы избавиться от солдатчины, надо было найти наемщика либо купить рекрутскую квитанцию за сто рублей ассигнациями.

«В те времена человек, принятый в солдаты, считался для семьи навсегда потерянным. Солдатская служба тянулась 25 лет, и только в самых редких случаях возвращался солдат на родину, да и то старым инвалидом, претерпев в строю всякие невзгоды, отчаянную муштровку и телесные наказания. Немудрено поэтому, что один слух о рекрутском наборе производил на крестьян подавляющее впечатление».

На семейном совете решили отдать пятнадцатилетнего Николая в город — служить далекому богатому родственнику Решетникову, чтобы через пять лет, к совершеннолетию, можно было рассчитывать занять у него денег для покупки наемщика.

В день проводов в чужие люди тетка Анисья поплакала, но свое слово сказала:

— Не вздумай вино там пить и табачище курить! Глазенки повыцарапаю всем, кто тебя этому научит!

Подручный приказчика

В июле 1852 года Николай Чукмалдин уехал в Тюмень, в которой тогда было двенадцать каменных домов и 2400 деревянных строений.

У Решетниковых его подвергли испытанию в чтении, счете, письме и взяли подручным приказчика на жалованье пятьдесят рублей в год на хозяйском содержании.

Глава старозаветной купеческой семьи Решетниковых Иван Афанасьевич имел большой кожевенный завод, а его старшая сестра Наталья Афанасьевна держала в гостином дворе лавку с мануфактурным[11] товаром.

«Взгляните в описания кожевенных заводов России — и вы редко найдете какой-нибудь город, даже какое-нибудь значительное село, где бы не было кожевенного завода. Кожевенная промышленность — это древний народный промысел, отмеченный в русских летописях, по важности своей далеко стоящий впереди всех других промыслов. Важнее его на Руси только один промысел — земледельческий»[12].

Заводской приказчик с первого дня стал придираться к своему новому помощнику. Не учил, не подсказывал, только упрекал да ругался. Приказчичья дворня тоже издевалась и насмехалась над новичком.

Николай не выдержал и сбежал домой в деревню.

— Уж лучше в солдаты, — всхлипывал он, — чем терпеть эту каторжную жизнь да выслушивать постоянную брань.

На следующий день родители отвели сына назад к Решетникову. Иван Афанасьевич выслушал жалобы и смягчил требования. Дворовые перестали насмехаться. Отношение после побега изменилось.

Цены без запроса

Мать Ивана Афанасьевича жила со старшей дочерью в отдельном флигеле с моленной*, обставленной древними иконами и книгами. Николая приглашали читать там вслух назидательные старообрядческие тексты, и вскоре Наталья Афанасьевна взяла Миклушку, как она его называла, в свою торговую лавку продавцом с прибавкой жалованья до ста двадцати рублей в год.

Николай быстро освоил технику торговли. Называл цену в два-три раза выше, потом разыгрывал небольшой спектакль. В итоге мануфактура уходила с 30–40 процентами прибыли. Миклушкой были довольны, он же присматривался к порядкам в крупных соседних лавках.

«Говорят, торговля — спекуляция... У всех один расчет — на разницу цен и только одно различие — в степени риска. Один основательно знает свое дело и умеет оценивать величину шансов успеха и неудачи, другой же увлекается слухами и бросается на дело очертя голову. У первого редко бывает неудача, а второй редко избегает разорения»**.

Через два года после начала службы продавцом хозяева разрешили Николаю сделать нововведение в способе продажи, хотя все, кому он рассказывал суть, называли это предприятие несбыточным и непрактичным.

Товары были расценены с 20 процентами барыша, цены крупно проставлены на кусках материи, а на вывеске над лавкой появилась надпись: «Цены без запроса». Это произвело большую сенсацию и заставило горожан говорить об из ряда вон выходящем событии.

Поначалу покупатели уходили из лавки без покупки, не добившись снижения цены. Торговля шла плохо, Николай приуныл, но продолжал упорствовать.

Молва быстро разошлась по всему уезду. В лавку стало приходить небывалое количество народа, и к концу месяца торговля стала много лучше прежней.

«Выигрывает и богатеет в торговле только тот, кто оказывает услугу обществу. Все то, что добыто неправедно, посредством обмана, своекорыстия и зла, носит в самом себе смерть. Жизненно и прочно одно добро!»

Вверх по сословной лестнице

В общении с соседом по торговле, мещанским старостой Шмурыгиным, возникла идея перейти Николаю в мещане, чтобы выделиться из ревизских сказок крестьянской семьи и избежать солдатчины. Для этого требовались приговоры деревенского схода и мещанского общества с утверждением их казенной палатой.

Чтобы получить увольнительный приговор сельского общества, Мартемьян Григорьевич отдавал все семейные угодья — пашни, покосы, леса, а еще сто рублей денег, но общество не соглашалось. Когда же сверх этого была предложена водка, то дело сразу же приняло оборот лишь торга о ее количестве. Мартемьян предлагал три ведра, сход требовал десять. Сошлись на пяти ведрах водки и пяти пудах кедровых орехов.

«Вред и зло от нашей водки в ее современном состоянии продажи так велики и сильны, последствия пьянства грозят такими неисчислимыми бедами потомству пьющих, что никакие экстренные меры и денежные жертвы для искоренения народного порока не должны казаться великими... Привычка к водке, превратившаяся из поколения в поколение в наследственную болезнь пьющего человека, так сильна и крепка, что только коренными государственными мерами можно подействовать на ее ослабление. Все другое не достигнет цели и останется надолго гласом вопиющего в пустыне»[13].

Приемный приговор мещанского общества в городе и его утверждение в Тобольской казенной палате были устроены гладко, и в Тюмень Николай вернулся мещанином, что исключало на тот момент набор в солдаты. Однако через год был объявлен новый закон о воинской повинности, и перед Николаем снова встал вопрос о покупке квитанции или наемщика. В этот раз благодаря помощи Решетникова Николая быстро перевели из мещанина в купцы третьей гильдии и навсегда исключили из кандидатов под красную шапку[14].

Поэты-подельники

В 1856 году Решетников выписал из Вятки нового приказчика, Михаила Рылова. Тот окончил курс уездного училища и своей ученостью произвел сильное впечатление на двадцатилетнего Чукмалдина.

Николай показал Михаилу несколько своих стихотворений, на что тот сказал:

— Нельзя писать стихи, не зная грамматики.

Николай купил учебник и начал ее учить. Стихи писали оба. Чукмалдин подражал размеру баллад Жуковского, Рылов сочинял стихи на темы обыденной жизни.

Когда друзья решились показать стихи учителю словесности из уездного училища, тот сказал, что поэты они плохие, и в доказательство прочел несколько стихотворений Пушкина и Лермонтова.

Рылов, вернувшись домой, взял топор и изрубил свой стихотворный альбом на мелкие кусочки. Николай свой хранил долго, но стихи больше не писал.

Книги читали по ночам, тщательно закрывая окна, чтобы свет не проникал наружу, или в торговой лавке. Стёпа Шаршавин, служивший мальчиком при комнатах у богатого горожанина, часто захаживал в лавку к Чукмалдину, который там все время что-нибудь читал.

— У хозяина маво в шкафу книги с золотыми переплетами! — хвастался Стёпа.

Николай выпросил почитать сначала одну книжку, потом другую. Стёпа тайно вынимал из хозяйского шкафа «Историю государства Российского» Карамзина, сочинения Марлинского, Вальтера Скотта... Владелец так никогда и не узнал об этом.

Однажды Рылов отправил корреспонденцию в «Московские ведомости», и газета ее напечатала. Тогда Чукмалдин из соревновательного интереса послал заметку о Бобровской ярмарке в «Казанский экономический журнал», и ее тоже опубликовали. О друзьях заговорили как о чем-то невиданном и неслыханном в торговом мире.

К Решетникову стали специально приходить чиновники и купцы, спрашивать о его приказчиках, что в газетах даже пишут. Это ему льстило. Николая в доме стали называть Николашей, а Рылова — Мишелем.

Религиозные вопросы Николаша обсуждал с одним старым семинаристом. Выпросил однажды для него у хозяина «Олонецкие ответы» Дионисова для прочтения. Тот убедил Николая, что сможет списать книгу за пять рублей вознаграждения. На том и порешили. Семинариста вскоре арестовали, а Николаю было велено явиться к городничему.

Иван Афанасьевич был очень недоволен, но посоветовал Николаше взять с собой двадцать пять рублей для подарка.

— За распространение еретических книг, совращение в раскол, молодой человек, вам прямая дорога в острог, — сообщил ему городничий.

Николаша выложил на стол двадцать пять рублей.

— Только жалея вашу молодость, — складывал в карман деньги глава административно-полицейской власти города, — я не стану производить следствия, а вам, юноша, следует принести еще столько же.

«Неграмотный, нигде в то время не находивший ни правого суда, ни защиты, деревенский мир вырабатывал в себе свои особые воззрения на все его окружающее. Он не мог себе представить даже, чтобы чиновник, им управляющий, судья, его судящий, не брал взятки и не мог сделать правым неправого и обратно. Если случалось, что кто-нибудь не принимал подарка, то подноситель объяснял себе дело тем, что ,“видно, мало”, но никак не тем, что чиновник поступает по сознанию лежащего на нем нравственного долга».

Николаша с Мишелем сообща написали в Петербургскую обсерваторию о своем желании стать в Тюмени наблюдателями метеорологических явлений. Обсерватория приняла предложение, прислала инструменты и бланки для занесения данных. Устроили наблюдения на чердаке одной из решетниковских построек, раскрыв небольшую часть тесовой крыши. Трижды в день, утром, в полдень и вечером, они записывали высоту барометра, температуру воздуха, осадки, силу ветра и видимое состояние неба. Почтамту было предписано бесплатно принимать их корреспонденцию.

Чай

К чаю в городе привычка сильная была у многих. Летом по праздникам молодежь соберется, бывало, у реки, сядут в лодки, поплывут по Туре за город, на бережок с полянкой. Возьмут с собой самовар, чайную посуду. В лодке песни распевают, на поляне чай гоняют.

Служа в городе, Николай иногда наведывался в родную деревню. Придет домой, Меланья Егоровна посмотрит на сына да и отправит к тетке Орине, у которой можно было чаю вдоволь попить. У Чукмалдиных самовара не было — старообрядческие правила запрещали чай так же, как кофе и табак. Заходил Микола и к учителю Скрыпе, рассказывал о прочитанных книгах.

Николай получал уже триста рублей в год, и Решетников предложил ему начать свою торговлю каким-нибудь товаром. Николай выбрал чай и получил на это хозяйское разрешение.

В городе проживала родная сестра Меланьи, Марья Егоровна — крестная мать Николая, которая имела с мужем постоялый двор и была замечательна по энергии и деловитости, управляла домом и промыслом.

«Женщина в Сибири не раба мужчины — она ему товарищ. Умирает муж — не погибает дом и промысел, мужем заведенный. Жена-вдова ведет его дальше с тою же энергией и знанием, какие присущи были мужу. В Тюмени в гостином дворе было с мануфактурными товарами до двух десятков лавок, и половина их велась и управлялась женским персоналом не менее удачно, чем другая половина».

Узнав о разрешении торговать, крестная мать подарила Николаю сто рублей на его дело для будущей карьеры.

— Потерпи несколько годиков, — часто говорила она племяннику, — а там и сам на ноги встанешь.

Николай купил у чайной фирмы Шешуковой цибик[15] чая, развесил его в фунты[16] и полуфунты и продавал в той же лавке. За месяц прибыль составила пятнадцать рублей.

«Оптовая чайная торговля ведется между продавцом и покупателем, тонко знающими качество и цену продукта... Розничная же, фунтовая торговля чаем имеет одною стороною темного, бедного, несведущего потребителя, и оградить его в возможной мере от лишних вожделений всех посредников куда было бы благое дело... Чай же продукт темный, и градация цен по его качеству для простолюдина совсем для оценки невозможное дело»*.

Однажды Иван Афанасьевич вызвал Николая в кабинет, где находились его мать и старшая сестра, владелица лавки, Наталья Афанасьевна.

— Передай отцу с матерью. — Решетников вручил Николаю двести рублей. — Это ссуда. Мы решили помочь твоим родителям. Хотим, чтобы торговлю свою завели.

Мартемьян был очень обрадован, начал закупать в деревне сани, телеги, другие ремесленные изделия. Ездил продавать их на Усть-Каменскую, Курганскую и Ишимскую ярмарки.

Через два года отец с сыном продали в деревне дом, а сами переехали в город, на квартиру овдовевшей Марьи Егоровны.

Видя успешность дела, крестная вручила племяннику полторы тысячи рублей, с тем чтобы он предложил Решетникову стать его компаньоном. Николай долго не решался, но, когда пересилил страх и сделал предложение, хозяева согласились без спора. Чукмалдин внес две тысячи рублей в общую лавочную торговлю и стал участником в трети прибылей. Карьера приказчика завершилась, жалованье ему платить перестали. После семилетней службы в чужих людях Николай переехал жить к родным. Покупал мануфактурные товары на Ирбитской и Крестовской ярмарках и продавал их в лавке.

Общественник, любитель словесности

Деловая репутация и предпринимательские успехи Николая росли. Его стали приглашать на купеческие собрания и думские заседания. Корреспонденции Чукмалдина в «Губернских ведомостях» придавали ему в глазах общества вес и значение.

Он же принимал участие во всех предприятиях, имевших общественную пользу: в организации частной школы, предназначенной для подготовки в средние учебные заведения, в организации приказчичьего клуба. Основал фабрику-школу коврового производства. Инструменты, мастера и чертежника-рисовальщика выписал из Москвы. В школу принимали только девочек, которым, кроме содержания, платили жалованье.

Когда Чукмалдина избрали директором острога и пересыльной тюрьмы, он расширил здания, увеличил двор, лично следил, чтобы стены камер были сложены на хорошем известковом растворе во избежание сырости.

В Тюмени из участников купеческих собраний составился кружок по интересам, где обсуждались общественные вопросы и литературные новинки. По вечерам проходили чтения на квартире то одного, то другого из членов-товарищей.

Всегда с большим интересом ожидалась новая книжка «Современника», которую по очереди прочитывали все кружковцы. Бесконечные споры порождали журнал «Ясная Поляна» и роман «Война и мир» графа Толстого. Рассуждениям по поводу прочитанного не было конца, спорщики расходились глубоко за полночь.

Полиция долго терпеть этого не стала. Участников кружка вызвали к городничему, который пригрозил им ответственностью, расценив их вечера как неподобающие. После этого встречи и обсуждения прекратились.

Сырые товары

Приезжая на Ирбитскую ярмарку, Николай выбирал самые лучшие, самые дешевые товары, отправлял их извозчиками в Тюмень. Сибирское сырье он обменивал на изделия, обработанные на заводах Европейской России. Испробовал куплю-продажу всех сырых товаров, какие только собирались и выделывались в Сибири. Были неудачи, но в большинстве случаев торговля приносила хорошую прибыль, развивая сметку и кругозор.

«Как всегда, наиболее удачных результатов добиваются... прежде всего те, которые не пьют в праздничное время водки и не сидят с похмелья по трактирам и кабакам в рабочие дни».

Спустя два года Николай купил у бывших хозяев все их участие в мануфактурной торговле с выплатой денег в течение трех лет и стал единоличным владельцем лавки. Чайная торговля настолько расширилась, что пришлось учредить для нее особый торговый дом — «Товарищество Чукмалдин и Глазунов» в отдельной лавке того же гостиного двора. Составляя по учреждении товарищества между собой договор, компаньоны внесли в проект параграф, гласящий, что ежели кто-либо не соблюдет подписанных условий свято, «тому да будет стыдно». Юрист, просматривая проект, улыбнулся и разъяснил, что в законе такого наказания не полагается.

«Всякая торговля, претендующая на успех и пользу, должна быть... гибка и смела. Иначе она заранее обречена на естественный упадок и неизбежную ликвидацию... Если холодные осень и зима, валенки требуются хорошо. Появляется мода на белые сапоги — значит, шерсть больше требуется белая. Бывают годы, иностранный рынок требует усиленно высокие сорта коровьей шерсти. Если не умеешь предугадывать этого в большинстве случаев, тогда бросай торговлю и занимайся чем-нибудь другим, где бы ты был, выражаясь биржевым языком, “в курсе дела”».

Николай купил в Тюмени дом, куда переехал с родителями и сестрой. Приобрел мебель, завел лошадей и экипажи. Имел двух приказчиков, несколько мальчиков, кучера, дворника и караульного, помещавшихся в одной половине нижнего этажа. Капитал возрос в первые пять лет с трех тысяч рублей серебром до восемнадцати тысяч, в последующие пять лет почти до семидесяти тысяч рублей. Чукмалдина избрали членом городового суда, позже — гласным городской думы.

Первые промышленные опыты

Николаю стало тесно в торговле, и он пустился в промышленное предприятие. С уроженцем Елабуги Лагиным они устроили в Тюмени ткацкую фабрику хлопковых изделий. Пряжу выписывали из Москвы, рабочих-ткачей взяли из ссыльных поселенцев. Арендовали здание для фабрики, отремонтировали его, выписали из Москвы и пустили в работу десять ткацких станов.

Трудности возникали на каждом шагу. Сломается деталь — ищи мастера, плати ему за ремонт больше, чем стоит новая. Не хватает какого-нибудь цвета пряжи — останавливай производство на два месяца, пока не получишь ее из Москвы.

Два года они возились с фабрикой, пока не решили, что лучше ее ликвидировать.

На этом опыте, приведшем к полной неудаче и убыткам, компаньоны не остановились. В деревне Кулаковой они организовали спичечную фабрику и мыловаренный завод. Но за древесную соломку работники требовали втрое большую плату, чем в Вятке, а произведенное мыло выглядело неприглядно, с высокими краями и втянутой серединой. Несмотря на массу труда и хлопот, сотоварищам не удалось наладить ни производства спичек, ни варки мыла.

«В Сибири, как я заметил, преобладает только торговля и едва возникает промышленность первыми необходимыми предметами потребления. Всякая другая промышленность более высшего порядка только пробует свои силы, только начинает еще водворяться... На первом плане стоит, конечно, недостаток технического образования, даже недостаток технической практики, а потом идут длинной вереницей громадные расстояния, чрез которые нужно провозить фабричные механизмы, отсутствие хороших механических заводов, где бы можно было производить текущую фабричную ремонтировку, дороговизна капиталов и проч., и проч. совокупность всего этого и держит еще нашу восточную окраину в периоде купли-продажи чужих привозных товаров, а не местного фабричного и заводского производств»[17].

Чукмалдин регулярно ездил в Москву и на Нижегородскую ярмарку для продажи сырых сибирских товаров, в основном шерсти. Лавку с мануфактурными товарами он продал своему приказчику с выплатой денег в течение нескольких лет. Мануфактурная торговля стала тяготить своей мелочностью, неопределенностью и остатками товаров, которые нельзя было продать вчистую. Николай перешел к торговле более устойчивыми товарами — чаем, шерстью, кожей, пенькой, хлебом, дровами и рогожей.

Удар по самолюбию

За четырнадцать лет торговой самостоятельности, к тридцати пяти годам, состояние Чукмалдина оценивалось уже в семьдесят тысяч рублей. Ему давно мечталось посмотреть Россию пошире, побывать в других странах, о которых он так много читал.

Вернувшись в Тюмень после первой своей заграничной поездки, Николай с ужасом узнал, что его компаньон взял у его доверенного половину всех денег на развитие крахмальных заводов, поступавшее же с них сырье оказалось плохого качества и расценивалось с убытком.

Одновременно с этим партия крахмала в шесть тысяч пудов, отправленная на Нижегородскую ярмарку, затонула на Каме. Страхования в пути тогда не существовало, и потери были в половину стоимости. Другие дела тоже стали приходить в трудное положение.

«Я сделался мнительным, раздражительным и считал себя чуть ли не вконец разоренным. Аппетита и сна не было, я ходил целые ночи напролет из комнаты в комнату, не находя себе покоя и выхода из гнетущей тоски. Не боязнь разориться и стать снова бедняком сокрушала меня, а страдало больше всего мое самолюбие».

— Посмотри на себя, на кого ты стал похож! — отчитывал Чукмалдина приехавший к нему купец Колмогоров. — Ну, потерял деньги, что делать — работай и наживай опять. — Он отсчитал десять тысяч рублей. — Расписки не надо. Возвратишь, когда сможешь.

Чукмалдин принялся распутывать дела, продал дом, имущество, товары и переехал в Москву. Полгода ушло на ликвидацию. Остаток капитала составлял сорок тысяч рублей.

В Москве

В 1872 году Николай Чукмалдин переехал в Москву на постоянное жительство.

«Пришлось начинать торговую науку почти сначала, потому что сибирские приемы и отношения были в Москве непрактичны, а иной раз прямо и невозможны. В Тюмени деньги на неделю, на две занимал и одалживал на слово, без документов и расписки. И деньги всегда возвращались в назначенный срок сполна. Не было случая споров или неудовольствия. В Москве господствовали иные порядки. Одалживая деньги, всегда был риск их потерять... В первое время такие отношения мне казались жесткими и малочеловечными, и пока я с ними не освоился на практике, потеряв за несколькими торговцами мою ссуду, до тех пор я даже не считал их возможными. Суровые уроки в среде московского промышленного класса, однако ж, скоро научили меня уму-разуму».

За первые полгода своей торговой деятельности в Москве Чукмалдин потерял за должниками всю прибыль и пять тысяч рублей из основного капитала.

«Получив этот разительный урок, я стал, конечно, осторожнее, сдержаннее, так сказать, тоже себе на уме, но также и потерял значительную долю доверия к людям, какая была воспитана во мне сибирской жизнью и существовавшими там между людьми отношениями. В Москве... на первом плане, заглушая доброжелательство к другому, стояла сухая личная выгода, требовавшая всегда вексель и процент. Быть может, в больших промышленных центрах такие отношения и неизбежны, но в первое время они казались мне неприятными и уж очень эгоистичными».

Чукмалдин торговал в Москве и на Нижегородской ярмарке сырыми сибирскими продуктами, приобретал доверителей, присылавших свои товары на продажу. Из экономии не имел ни приказчика, ни артельщика. Жил в Благовещенском переулке, склады держал в нескольких верстах от дома, в Кокоревском подворье. К исходу второго года чистая прибыль составила пять тысяч рублей.

«Наивыгоднейший товар — доверие, а доверие дается только безупречной честности и торговому бескорыстию. Богатеет только изобретатель, пионер нового общеполезного дела».

Каждый февраль Николай посещал Ирбитскую ярмарку. Поездка занимала больше месяца времени. До Нижнего Новгорода по железной дороге, потом на лошадях через Казань и Пермь, безостановочно дни и ночи, выходил из повозки только на станциях, во время перемены лошадей, чтобы обогреться, напиться чаю и перекусить.

На Нижегородской ярмарке для торговли нанималась лавка, где можно было жить месяц и хранить товары. Торговал коровьей шерстью всех сортов и видов. Отдельные годы это приносило хорошую прибыль, бывали, конечно, убытки.

К концу 90-х годов Чукмалдин являлся содиректором «Товарищества машиностроительного завода В.Грачёва и Ко», выпускающего изделия из чугунного и медного литья, состоял агентом и комиссионером «Торгово-промышленной Москвы», имел войлочную фабрику, клиентами которой были кавалерийские полки, земские управы и частные мастерские.

Публицист

Николай Чукмалдин регулярно печатался в периодике с корреспонденциями делового характера. Имел репутацию острого публициста, рассказывал о промышленности и торговле. Публиковался в «Ирбитском ярмарочном листке», «Вестнике промышленности», «Тобольских губернских ведомостях», «Санкт-Петербургских ведомостях», «Сибирской торговой газете», в газетах «Екатеринбургская неделя» (с 1896 года «Урал») и «Русский труд».

«Укажите мне на способ написания правды, чтобы она никого не задевала, и все бы остались правдою довольны. Я такого способа не знаю. Как бы осторожно я ни выражался, уж всегда найдутся люди, которые отыщут в моих словах предумышленности, желания повредить каким-то интересам российских обывателей...»[18]

«В особом удивительном положении обретается у нас сахарная промышленность. Точно счастливица, в сорочке рожденная, продолжает расти и развиваться, вечно в привилегированном положении, всегда требующая помощи, субсидии и покровительства. И что бы для нее ни сделали, все ей мало, всегда она требует большего. Да скажите ради бога, что же сама-то она самостоятельно сделала такого, чтобы всем 116 миллионам русских приносить ей жертву? Обогатила ли она Россию, облагодетельствовала ли ну хоть часть тех крестьян, которые обрабатывают свекловичные поля? Наконец, хоть сами сахарные крупные деятели, затратили ли они свои капиталы, на которые не получают дивидендов и которым нет возврата? Отчеты их этого не говорят»*.

Меценат

С 1882 года Чукмалдин состоял московским купцом 1-й гильдии, положение его стало твердым. Он начал активно помогать родной деревне. Построил каменную двухэтажную школу для крестьянских детей, пошил школьную форму, приобрел теплые вещи для детей из бедных семей, платил жалованье учителям. Школа просуществовала почти 90 лет. Открыл ремесленные мастерские и двухклассное сельское училище. Рядом создал невиданный для Сибири парковый ансамбль. Выкопан пруд, аллеи высажены на европейский манер: лиственничная, центральная липовая, кольцевая еловая, березовая у пруда. Закрепил за многими деревьями индивидуальный уход, приобрел в Европе гидравлический насос для их полива.

Для поддержки местного кустарного производства создал сельский банк, безвозвратно вложив три тысячи рублей, отсылал в деревню Кулакова лучшие европейские земледельческие орудия, хлебные и огородные семена. После больших пожаров оказывал помощь хлебом, одеждой, чаем, сахаром, деньгами.

В честь и во славу святого Николая Чудотворца на средства Чукмалдина построена была в Кулаковой каменная церковь в древнерусском стиле: из отборного красного кирпича, с пятиглавым храмом и шатровой колокольней, с ажурными позолоченными крестами, украшенными граненым цветным стеклом. Дубовый резной иконостас был привезен из Москвы.

«Деревня Кулакова во все время моей сознательной жизни была моим любимым детищем, которому прощаются все его пороки и грехи».

Тюмень Чукмалдин тоже не обошел своим вниманием. Обществу попечения о начальном образовании помогал обувью, одеждой, учебниками, обществу трезвости — деньгами, библиотеке реального училища — книгами. Оказывал помощь сибирским газетам и театру.

Участвовал в строительстве Народного дома, спас старинный архив воеводской канцелярии, подарил городу библиотеку рукописных и старопечатных книг, выкупил для реального училища большую коллекцию флоры и фауны, ставшую основой городского краеведческого музея.

В Москве тоже вел активную меценатскую деятельность и в 1897 году был удостоен звания Почетного гражданина города Москвы за внесение значительного вклада в жизнь городского сообщества. Чукмалдин был почетным членом Московских детских приютов, стал одним из учредителей Общества содействия нуждающимся сибирякам, обучающимся в Москве.

Печальная сторона народной жизни

На протяжении двадцати лет Чукмалдин боролся с кабаком и крестьянским пьянством в своей деревне. Платил деревенскому обществу от ста до двухсот рублей в год, чтобы оно никому не давало права на открытие питейных заведений. В Кулаковой кабака не стало, но его тут же открыли в соседней Гусельниковой. Начал платить и этой деревне сто рублей в год за то же самое. Когда не стало кабаков, сразу в нескольких домах стали тайно продавать водку, и уследить за этим уже не было никакой возможности.

«Кто из русских людей не знает и не порицает этой печальной стороны народной жизни, которая приносит ему вред, равного которому нет во всей экономической и нравственной жизни? Разоренная семья, холодная, покривившаяся изба, расстроенное здоровье и преждевременная смерть — вот результаты пьянствующего человека. Полмиллиарда рублей, пропиваемых русским народом в кабаке и трактире, и на полмиллиарда прогульных рабочих дней, не считая расстраиваемого здоровья и наследственно передаваемого алкоголизма, скажите, какое бедствие можно сравнить с этими колоссальными цифрами? Призыв к воздержанию, учреждение обществ трезвости — бесспорно, хорошие меры, но они, как всякая внешняя помощь, суть только паллиативы и как таковые не могут существенно изменить пьянства, не могут уничтожить привычки и страсти народной, укоренившейся в длинный период нужды и лишений»[19].

Незаметные очерки

Проводя зиму в Москве, Чукмалдин в ярмарочный сезон уезжал в Нижний Новгород, а весной — на два-три месяца в путешествие. Объехал исторические места России, посещал Кавказ, Скандинавию, Западную Европу, Палестину и Египет. В поездках приобретал этнографические и исторические редкости, образцы деревьев и растений. Все это он потом отдаст в тюменский городской музей.

Свои путевые очерки печатал в провинциальных газетах, выпускал отдельными книжками. Современники из большой литературы внимания на них не обращали.

«По Нилу реяли кривые белые паруса; на полях струились ручьи воды, добываемой посредством неуклюжего журавца или скрипучим деревянным колесом с подвешенными кувшинами. Около маленьких озер паслись верблюды, одинокие группы быков и маленькие стада пестрых овец. Вдали на горизонте прелестно высились разбросанные рощами и в одиночку высокие пальмы. Каждую минуту, каждую секунду плавно меняются краски, расплываются тени, играет свет... Прямо против меня пирамиды, с верхушек которых скользят книзу розовые лучи солнца, отражаясь на ее покатости, и в душе моей оживают исторические и библейские имена лиц; налево поля, а за ними виднеются Саккарские пирамиды, за которыми лежит в прахе и развалинах мертвец Мемфис и нескончаемый его Некрополь; сзади меня блестит седой Нил, расстилается Каир, Маккатамские горы, у подножия которых медленно редеет беловатый туман, выделяя то там, то сям темные группы пальмовых рощ».

«Солнце клонилось к закату, освещая косыми лучами высокие горы залива, золотило их верхушки и налагало роскошные прозрачные тона красок на выступы и углубления, сверкало миллионами алмазов на поверхности залива и освещало желтоватым светом всю такую же высокую цепь гор на другой, противоположной стороне залива. Темная матовая зелень кипарисовых рощ, более светлая фиговых и лимонных садов и серовато-серебристая олив придавала красоте пейзажа еще новую, особую окраску...

Ночью, когда мы вновь вышли на палубу парохода, нашим глазам предстала та же картина Смирнского залива, но при лунном освещении, и трудно сказать, но как будто еще более поэтичная, чем она казалась при солнечном закате. Луна над нашими головами ярко сияла на небе и обливала роскошную панораму залива таким сильным, колеблющимся светом неуловимо-молочного оттенка, при котором все окружающее в мертвой природе казалось живущим, двигающимся, говорящим. Вся природа точно мечтала, куда-то уносилась, что-то напевала! В такие минуты человек молча смотрит, молча млеет и тихо шепчет внутреннюю молитву...».

Музей

Директор Тюменского реального училища Иван Яковлевич Словцов владел большим музеем уникальных археологических, зоологических и ботанических экспонатов. Часть из них он привез с собой из Омска, когда получил назначение на должность директора училища. В результате лично проведенных в окрестностях Тюмени археологических раскопок пополнил коллекцию экспонатами времен каменного и бронзового веков.

Словцову понадобились деньги, и он решает продать коллекцию. Потенциальные покупатели находились в Англии и Петербурге. Директор училища отправил достаточное количество экспонатов в Петербург, в Академию наук, для ознакомления, но в дороге часть коллекции пропала. Уцелевшая часть вернулась обратно, оставшись собственностью Словцова.

Зоологическую коллекцию составляли несколько сотен экземпляров отлично препарированных чучел птиц, цельный скелет мамонта, черепа первобытных быков и других ископаемых животных, сорок один экземпляр аномалии и уродливости млекопитающих животных, несколько тысяч насекомых.

В мае 1899 года Чукмалдин обратился в Тюменскую городскую думу с письмом:

«...Уровень общественного, экономического и торгового развития достигает высокой степени в тех городах, жители которых имеют свои собственные библиотеки, свои музеи и свои аудитории... Тюмень — город будущего, поэтому наступило время, что пора позаботиться об умственной жизни населения... Совокупность музеев составляет гордость государства».

В 1900 году он предложил Тюменскому городскому управлению принять в дар музей, собранный многолетними трудами Словцова. Более четырех тысяч предметов археологии, ботаники, минералогии и зоологии. Условием пожертвования было строительство городом специального каменного здания для музея. Капитал на строительство в семнадцать тысяч рублей Чукмалдин предложил собрать подпиской, а ежегодный расход внести в смету городской управы.

Управа не согласилась на строительство нового здания, а предложила использовать для музея несколько помещений гостиного двора. Тогда Чукмалдин выкупил коллекцию у Словцова, добавил собранные в своих путешествиях редкости и отдал все в собственность реального училища с условием, чтобы в праздничные дни музей был доступен для всех.

В Германии

Чукмалдин часто ездил в Германию, отдавал товары на комиссию, устроил в Берлине свою личную постоянную торговлю.

«Как часто мы, русские, много думаем о себе и позволяем пренебрежительно отзываться обо всем, что не наше, выражая это поговорками от знаменитого “шапками закидаем” до высокомерного “что русскому здорово, то немцу смерть”... Я думаю, что мы совсем не знаем даже простой экономической народной жизни, не говоря уже о нравственной и умственной, ни немца, ни француза, ни вообще какого-нибудь европейца, иначе не сложили бы пренебрежительных пословиц и не смаковали бы их при всяком случае, кстати и некстати. Какие наши представления ну хотя бы о среднем типе немецкого крестьянина, живущего в деревне и обрабатывающего своими руками землю, о среднем типе городского ремесленника, рабочего поденщика, извозчика? Совершенно превратные и гораздо ниже действительности. Если бы нашего деревенского мужика перенести в немецкую деревню, а нашего хозяина ремесленного заведения перенести в такое же немецкое заведение в Германии и показать обоим воочию, как живет и работает, чем питается немецкий собрат, какое занимает помещение, я уверен, они не подумали бы тогда находить даже символической правды в наших пословицах, осмеивающих все немецкое»[20].

Семья, дети

Николай Мартемьянович Чукмалдин не афишировал свое семейное положение. И причины для этого были. Он был дважды женат. В первом браке с Людмилой Александровной детей не было. В 1890 году, находясь в первом браке, он усыновил четверых детей девицы Александры Ивановны Андреевой, уроженки Гельсингфорса, с которой на то время совместно проживал около десяти лет. Через четыре месяца после кончины первой супруги, в октябре 1899 года, он заключил брак с Андреевой, впоследствии завещал ей все свое движимое и недвижимое имущество. В день венчания Николаю Мартемьяновичу было шестьдесят два года, Александре Ивановне — сорок лет, их детям: Надежде — пятнадцать, Ольге — четырнадцать, Николаю — двенадцать, Борису — десять.

Прощание

9 января 1901 года Чукмалдин написал своему другу, издателю Шарапову: «Я болен, и, говорят, серьезно». Весной в Берлине ему была сделана операция. Диагноз — рак кишечника. Начались осложнения, и 15 апреля в возрасте шестидесяти четырех лет Николай Мартемьянович скончался.

В Берлинской русской братской церкви его отпевал протоиерей Мальцев:

— Поучительна была твоя жизнь, исполненная непрерывного труда, несокрушимой энергии, тонкой наблюдательности, разумной попечительности о благе ближнего, о его духовном просвещении, материальном и образовательном подъеме, в связи с твоим высоким просвещением, достигнутым лично самим собою, твоим собственным развитием не скудно данных тебе Богом талантов!

Утром 3 мая в траурном вагоне с огромными белыми крестами тело Чукмалдина прибыло в Тюмень. На следующий день, около полудня, на вокзале собралась тысячная толпа. Прибыли городские власти, представители благотворительных обществ, учителя уездного и приходских училищ, именитые коммерсанты. Толпа заняла весь дебаркадер*, сады и площадь у вокзала.

Отслужили литию. Кулаковцы подняли гроб на руки и с вокзала до городской управы несли его на руках. Потом впряглись вместо лошадей и шестнадцать верст, до самой деревни, тянули катафалк на себе. У деревенской околицы отслужили литию, снова подняли гроб на руки и пронесли две версты до церкви. На освящение ее Чукмалдин когда-то планировал приехать.

Николай Мартемьянович Чукмалдин был похоронен в склепе, под выстроенным им храмом. Гробница стояла на постаменте, в ней — хрустальная призма, из которой был выкачан воздух. Лежал будто спал. Тело обрамляли казавшиеся живыми восковые цветы. 30 лет тело не разрушалось.

В советские годы церковь несколько раз пытались взорвать. Что сделали с телом Чукмалдина — ни говорить, ни писать не хочется.

Сын Сибири

«Я радуюсь всякому начинанию, всякому проблеску предприимчивости в русском человеке, если только они не противоречат общей пользе. И в особенности я рад всякому известию такого рода, если оно касается моей родины — Сибири. ...А такие учреждения, где люди, отрекаясь от личной выгоды, отдают свои силы и средства на общую пользу, и подавно наполняют мое сердце гордостию и соревнованием. На моей родине, редко населенной людьми, с малоразвитою промышленностию, проявляется часто бескорыстная энергия лиц, результатам которой могут позавидовать в любом городе Европейской России. В Тюмени на пожертвованные средства одного лица, г. Подаруева, создается палаццо — дом для реального училища; в отдаленном Томске усилиями г. Макушина образуется Общество попечения о начальном обучении и достигает чуть не всеобщей грамотности малолетков города; в еще более отдаленном Иркутске пожертвованиями частных лиц учреждено и настроено столько благотворительных и учебных заведений, сколько не наберется, исключая Москву и Петербург, ни в одном из губернских городов... Скажите мне, многие ли местности России могут выдвинуть на сцену подобные факты человеколюбия и не вправе ли я, как сын Сибири, радоваться и гордиться этим?»*