Поэзия, где поэтичность строится на воспоминаниях и в образах природы. Поэзия, что описывает прозу жизни. Поэзия, где лирический герой не хочет говорить о себе прямо, скрывается за бытом и превращается в маленького человека. Такие тенденции заметны в литературных журналах за последние полгода.

В журналах можно заметить общие места в совершенно разных подборках, у разных авторов. Прежде всего, это специфичный лирический герой — лирическое «я», которое присутствует практически везде, но очень не хочет, чтоб на него смотрели прямо. Например, оно скрывается под другим местоимением. Так, в стихотворениях появляются обобщения «мы», обращения «ты».

Как был бы ты несчастен, жизнь
                                                      терпя,

Как горько бы тебе и стыдно было!

Александр Кушнер. «Все умерли:
и Чехов, и Толстой...»

(Знамя. 2025. № 8)

На излете восьмого десятка...»

Улыбнешься порой для порядка:

Мол, зажился ты, дурень, совсем.

Разве тщился прожить ты так долго?

Валерий Скобло. «На излете восьмого десятка...»

(Звезда. 2025. № 11)

Казалось бы, если делается такой акцент на этом «ты», то раскрываться должно именно оно, однако безликий адресат остается безликим. Таким образом, мы получаем не обращение, а риторический возглас в пространство или разговор с самим собой и узнаем именно нашего «рассказчика».

Следующий способ сокрытия лирического «я» — обобщение «мы». Лирический герой стремится разделить свои переживания со всем миром и в то же время спрятаться за «общностью», скрыть свою индивидуальность:

планета жесть на горизонте

война миров над головой

мы все массовка в эпизоде

какой не важно мировой

Александр Правиков. «планета жесть на горизонте...»

(Знамя. 2025. № 6)

Но, как известно, в «мы» априори заключено «я». Обращаясь ко всем, лирический герой говорит о самом себе, даже если использует общие фразы.

Помимо обобщений и обращений, в стихах очень много повествования от третьего лица, безличных описаний и перечислений, а лирического «я» как будто нет вовсе. На самом деле оно есть. Чтобы его увидеть, обратим внимание на то, что выбирается для описания. Это бытовые картины, рутина и вещи. Среди них повторяются чай и кофе, алкоголь, поезда, дворы и т.п., то есть типичные элементы быта. В них нет ничего особенного, однако рассказчик (скрытое «я») останавливается именно на них.

Отдельно стоит выделить стихотворения, где один предметный образ выходит на первый план. В них лирический герой заключает себя в вещь, и не в какую-то красивую или значительную, а в «маленькую». Вы не найдете здесь мраморные памятники, вместо них будет раздавленный пластилиновый человечек или старые джинсы.

я бросил пить и пластилин купил,

пришел домой, окно зашторил
                                                в спешке

и вылепил себя — каким я был,

у разума живя на передержке.

Евгений Дьяконов. «я бросил пить
и пластилин купил...»

(Дружба народов. 2025. № 6)

а сейчас джинсы просто лежат
                                                    в пакете,

возле батареи, среди старых вещей...

Клементина Ширшова. «вот эти джинсы...»

(Новый мир. 2025. № 6)

Периодически встречаются не цельные «вещественные» образы, а только эпитеты и сравнения:

Дома из снега, трубы из фольги,

Из ваты люди, голуби из жести...

....................................................................

И дева, как вчерашняя газета,

С начинкой непонятною внутри.

Александр Грабарь. «Дома из снега, трубы из фольги...»

(Знамя. 2025. № 7)

я деревянной головой

к железу памяти прилип.

Станислав Минаков. «я с крика перешел на вой...»

(Дружба народов. 2025. № 8)

Везде лирического героя расчеловечивают, превращают в сломанное или мертвое, в «говорящую машину»:

Но что есть человек

Он говорящая машина

Валерий Земских. «Легко ли»

(Нева. 2025. № 11)

Однако в некоторых стихотворениях мы видим описание именно человека, а не предмета. Какой он? Во-первых, обезличенный. Это просто «человек», «поэт», «дед», «сосед» и т.д., которому не дается ярких индивидуальных черт. Фактически этот «просто человек» — то же обобщение, что мы встречали ранее, только «мы» здесь заменили на «он».

Наш «человек» маленький и пассивный:

Человеку кажется, что он делает
                                                        выбор,

он сидит с опущенной головой...

......................................................................

плачет, жалуется: я не могу ничего,

закрывает глаза, ненадолго,
                                           но замолкает,

засыпает и видит, как выбор сделал
                                                      уже его.

Надя Делаланд. «Человеку кажется, что он делает выбор...»

(Дружба народов. 2025. № 10)

Его образ жизни пуст — лирический герой делает каждый день одно и то же, пьет, ни о чем не думает, не принимает никаких решений и движется по инерции. Он напоминает скорее ходячего мертвеца, чем живого. Нетрудно заметить, что мотив мертвенности пронизывает почти все стихотворения. Он может проявляться через описания неодушевленных предметов (как мы видели выше), через образ жизни, похожий на умирание:

Не смерть страшит, но перспектива
                                                       жизни —

обрезанной, ущербной, чуть живой.

Борис Краснов. «И то, что есть, и то, о чем печалюсь...»

(Звезда. 2025. № 11)

Лирический герой опустошен, никому не нужен, и окружающее бытовое пространство не способно заново наполнить его жизнью.

Однако в подборках мы можем встретить и светлые, позитивные моменты. Обратим внимание на то, что в положительном ключе воссоздаются три взаимосвязанные темы: сны, природа и прошлое, воспоминания детства. Хотя они и различаются на первый взгляд, их объединяет общее художественное начало — все они демонстрируют свойственную лирической поэзии способность создавать собственные миры. Как замечал один из авторов,

Человек на две трети

только память и сны —

в своих сумрачных ливнях,

в своих нежных снегах,

в золотистых и длинных

обжитых облаках.

Сергей Пагын. «Помашу —
не заметит...»

(Дружба народов. 2025. № 10)

Сны и природа в творчестве современных поэтов предстают прекрасным и безопасным пространством.

Рассмотрим, как развивается природная лирика в этом контексте. Описания природы вводят узнаваемый образный ряд: весна и лето, цветы, деревья, рассветы и закаты, атмосфера покоя и гармонии. Идиллические картины сельской жизни, миниатюрные природные детали восстанавливают ту образную традицию, которую авторы заимствуют у своих предшественников. Интересным является противопоставление природных образов городским пейзажам: природа воплощает внутреннее пространство. Город же в этих стихотворениях явлен как внешняя реальность, полная противоречий и сложностей:

Тебе не убежать. Кривых путей,
                                                      отходов

Не знает план. Беги — и выплюнешь
                                                          нутро!

Пока у ног лежит и в жабры
                                                   переходов

Сопит, как сонный зверь, чудовище
                                                          метро.

Михаил Серебринский. «Москва»

(Звезда. 2025. № 7)

Город существует в реальности стихотворений как развернутое описание противоречий современности, тогда как природа открывает внутреннее пространство лирического героя, его размышлений и эмоциональных состояний.

Третье значимое место занимает прошлое. Тоска по утраченному времени становится центральной темой многих произведений. Это не конкретное прошлое, а скорее архетипические воспоминания о прекрасной юности, детстве.

мы счастья хотели о славе какой-то
                                                        мечтали

а над головами ползли и ползли
                                                           облака

за каждым желанием столько
                                   безбрежной печали

что небо всего лишь — остывших
                                              желаний река

Андрей Коровин. «так долго бежал...»

(Дружба народов. 2025. № 9)

Лирический герой констатирует факт утраты: когда-то существовала настоящая, правильная, «живая жизнь», предшествовавшая современности. В этой рефлексии о прошлом и настоящем обнаруживается новый тип лирического героя, который не просто описывает лирический мир воспоминаний или свой настоящий быт, а констатирует утрату этой истинной идеальной жизни, изменение человека и мира:

Мир давно обманут и обесценен,

И ослеп народ, потерявший веру!

...У холма, как царь, торжествует
                                                            Ленин

в меловых ботинках не по размеру.

Светлана Кекова. «Игуменское ущелье» (Новый мир. 2025. № 11)

Примечательно, что оба эти голоса: пассивный, маленький и рефлексивный, открытый — ностальгический и критический — являются проявлениями единого лирического героя. Его жизнь возможна в трех символических пространствах: во сне, в единении с природой и в памяти о прошлом. Эти пространства не просто отражают внутренние переживания, но становятся местом, где лирический герой воплощает свои размышления о смысле, ценностях и изменениях времени.

Здесь возникает вопрос: если прошлое — отражение идеалов и желаний лирического героя, то может ли быть бытовое настоящее отражением его страхов? Лирический герой словно стоит на краю своей собственной пропасти и постоянно в нее заглядывает. Его жизнь невозможна без идеалов, которые уже рухнули.

От меня ничего не останется,

Потому что я жил, как никто.

Как никто, я тянулся за вечностью...

........................................................................

Мы стоим на краю мироздания,

У последнего первого дня.

Максим Замшев. «Захлебнувшись кровавыми танцами...»

(Звезда. 2025. № 6)

В конце концов происходит не просто моральное опустошение лирического героя, и даже не только его гибель, но уничтожение всего мира стихотворения.

Умирание, разрушение и расчеловечивание — постоянные мотивы в данной поэзии. Лирический герой, а точнее, скрытое лирическое «я» представляется «маленьким человеком», который гибнет в окружающей его бытовой реальности и ищет спасения и обновления в своем собственном лирическом мире.