«Радищев был сослан в Сибирь, Княжнин умер под розгами, и Фонвизин не избегнул бы той же участи», — писал Пушкин, хотя дела были недавно минувших лет и оставалось в здравом уме и твердой памяти достаточно свидетелей, современников, которые прекрасно ведь знали, что Княжнин мирно умер в собственной постели.

Наряду с пушкинской существовала версия, что Княжнин умер от нервного срыва, последовавшего после допроса в Тайной канцелярии у Шешковского. Но все эти трагические варианты биографии не учитывают одного достоверно известного факта: трагедия «Вадим Новгородский», которая могла и должна была послужить причиной всевозможных неприятностей, гонений, стала известна императрице только через несколько лет после смерти автора.

Думаю, тут попытка компенсировать: автор, не написавший ни одной стоящей трагедии, сам становится трагическим персонажем, чтобы хоть так послужить Мельпомене.

Яков Борисович Княжнин (1740–1791) был одним из тех драматургов, которые начинали русский театр.

Княжнин был очень востребованным драматургом. Отечественная традиция только формировалась, приходилось ориентироваться на иностранные, в основном парижские, образцы, и Княжнин не брезговал откровенным плагиатом, вставляя в свои пьесы целые куски, переведенные из французских авторов, а мог не постесняться и пьесу целиком выдать за собственную. Крылов в комедии «Проказники» вывел Княжнина под фамилией Рифмокрадов, так что Пушкин, который мог ошибиться в прозе, в стихах был предельно точен: «переимчивый Княжнин» — точнее не скажешь, одновременно и оскорбление, и нет.

Но как писал Гораций в «Науке поэзии»:

Общее это добро ты сможешь
                                  присвоить по праву,

Если не будешь ты с ним брести
                        по протоптанной тропке,

Словом в слово долбя, как усердный
                                толмач-переводчик...

Наверное, на том этапе, на котором пребывала тогда отечественная драматургия, такая неразборчивость в средствах и текстах была во благо. Умение без стыда присвоить и без вреда усвоить чужое — первое проявление собственной творческой силы.

Так, лучшая пьеса Княжнина «Хвастун» — перевод с французского, но тут поэт постарался, и это был один из первых случаев, когда на сцену вышли не просто персонажи с характерными русскими именами, а подлинно отечественные типы.

Если бы Княжнин был только трагическим поэтом, то о нем не стоило бы и вспоминать, но, по счастью, он не побрезговал комедийным жанром. За комедию «Хвастун» Княжнин получил не только золотую табакерку от императрицы, но и законное место в русской литературе. Но даже после успеха «Хвастуна» Княжнин продолжал раз за разом возвращаться к трагедии. Вообще, писатель, превратно понимающий свое место в литературе, — это правильно, это создает какую-то напряженность в творчестве и жизни; может быть, благодаря этому непрестанному напряжению последняя трагедия Княжнина «Вадим Новгородский» стала хоть как-то похожа на дело.

Стих Княжнина, такой живой и веселый в «Хвастуне», серьезнеет и деревенеет в трагедиях.

Когда прочитаешь «Хвастуна» Княжнина, «Ябеду» Капниста и пьесы Шаховского, становится понятно, что «Горе от ума» появилось у нас не на пустом месте: люди постарались, чтобы Грибоедову было где развернуться.

Княжнин растратил казенные деньги, причем в таком объеме, что был приговорен к смерти через повешение. По счастью, такие приговоры в те времена не приводились в исполнение, но досталось ему все равно крепко: его разжаловали в солдаты. В этой истории не было той театральности, которую Николай придал действу на Семеновском плацу, и на творчество Княжнина приговор повлиял мало, а если не брать пьесу «Милосердие Тита», где он благодарил верховную власть за прощение, то, кажется, и не повлиял вовсе.

Деньги Княжнин прогулял, прокутил; примечательно, что в то же время он писал комедию «Скупой».

Спас Княжнина от петли граф Разумовский, а через несколько лет вышло полное прощение с возвращением чинов и прочего.

Долгое время Княжнин служил секретарем у основателя и первого руководителя Смольного института Ивана Бецкого. Считается, что устав Смольного был либо отредактирован, либо даже написан Княжниным.

Драматургия никогда не чуралась социального заказа, даже не высказанного прямо и своеобразно понятого социального заказа. Пьеса «Милосердие Тита» была милостиво воспринята императрицей. Какие мысли у нее, бывшей заговорщицы, вызвал Тит, который разоблачает направленный против него заговор и, движимый милосердием, прощает заговорщиков?.. Припомнила ли императрица Иоанна VI и Мировича?

Тактичность не входила в перечень добродетелей драматургов XVIII века. Но, видимо, этого и не требовалось: императрица увидела в милосердном Тите свой портрет и с удовольствием полюбовалась им.

Пьеса принадлежала к забытому ныне жанру музыкальной трагедии.

Из всего обильного текстами наследия Княжнина интересны только «Хвастун» и «Вадим Новгородский» — комедия и трагедия, чет и нечет.

Что могло сподвигнуть обласканного властью Княжнина написать пьесу «Вадим Новгородский» — пьесу о восстании новгородцев против власти Рюрика?

Организация того государства, прямой наследницей которого считала себя Российская империя, представлялась в «Вадиме Новгородском» как явное преступление против свободы народа.

Надо еще иметь в виду год написания — 1789-й. Французская революция напугала Екатерину, и либерализма у нее существенно поубавилось. То, что поощрялось несколько лет назад как смелость и стремление к просвещению, стало трактоваться как государственное преступление. Радищев ведь тоже, когда писал «Путешествие из Петербурга в Москву», не считал себя бунтовщиком и не мерился в достоинствах с Пугачевым. У Княжнина хватило благоразумия забрать пьесу из театра.

После смерти Княжнина стараниями княгини Дашковой пьеса была издана и попала в руки Екатерины. Тут все сошлось. И то, что все изданное Дашковой, которая в ту пору находилась в оппозиции к бывшей подруге, вызывало подозрения, и то, что антигероем пьесы выведен князь Рюрик, бывший одним из любимых персонажей в драматургии самой Екатерины.

Княжнину показалось, что самодержавие — а это всего лишь более мягкое наименование тиранства — ненавистно императрице не менее, чем ему самому.

Рюрик (или Рурик, как он назван Княжниным) предстал в пьесе не призванным на власть чужеземным князем («Страна наша велика, а порядку нет»), но жалким беглецом от своих, который путем посулов и интриг достиг высшей власти. Такой вот извод норманнской теории.

Самодержавие, повсюду бед
                                                       содетель,

Вредит и самую чистейшу
                                                добродетель.

И, невозбранные пути открыв
                                                      страстям,

Дает свободу быть тиранами царям.

Вряд ли такие слова могли понравиться Екатерине даже до Французской революции.

Сенаторы, прочитав «Вадима Новгородского», постановили книгу сжечь. Костер был разведен близ Александро-Невской лавры.

В 50-х годах ХХ века могильный камень Княжнина был перенесен на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

Княжнин не был великим поэтом, великим драматургом. Но о нем можно сказать то же, что Пушкин сказал о Баратынском: «Он у нас оригинален — ибо мыслит».