Два мнения о «древних» главах романа

Появившийся в середине 60-х годов на страницах журнала «Москва» роман «Мастер и Маргарита» вызвал огромный интерес у тех, кто имел возможность с журнальным вариантом ознакомиться. Но число счастливых обладателей журнала было каплей в море в сравнении с населением огромной, читающей страны. Книжный вариант увидел свет лишь в 1973 году. Книгу выпустило издательство «Художественная литература», но купить ее мог далеко не каждый. Книга с тремя романами Михаила Булгакова — «Белая гвардия», «Театральный роман» и «Мастер и Маргарита» — продавалась в магазинах «Березка» за валюту и по чекам Внешпосылторга. Автором вступительной статьи к этому изданию был писатель Константин Симонов, который дал высокую оценку главному роману Михаила Булгакова. О романе «Мастер и Маргарита» он писал:

«“Мастер и Маргарита” — одна из тех беспокойных книг, в которых разным людям разное нравится и, добавлю, разное не нравится; в которых, читая их, одно приемлют, с другим спорят, с третьим не соглашаются...

<...>

Его роман в романе — это история нищего проповедника Иешуа, которого Пилат склонен скорее спасти, чем казнить, но в итоге, под давлением обстоятельств, все-таки отдает на казнь. С точки зрения своих масштабов это событие — всего-навсего мелкий эпизод в служебной деятельности Пилата, и Булгаков дает это почувствовать с беспощадным реализмом. Однако в то же время этот исторически малозначительный для римского прокуратора эпизод становится в его жизни некоей психологической вехой.

<...>

В повествовании Булгакова о Пилате и Иешуа рассказано о земных делах и земных людях. Булгаков принципиально далек от поверхностных исторических аналогий. Он всегда брезговал этой литературной дешевкой. Но глубина его психологического анализа поведения людей такова, что в этих главах “Мастера и Маргариты” перед нами не просто историческое повествование, а еще и нравственная дилемма, заставляющая читателя думать о том, что такое мужество и трусость и где и как определяется в нашей жизни мера того и другого.

<...>

После того как роман “Мастер и Маргарита” был опубликован на страницах журнала “Москва”, о нем, а в связи с ним и о творчестве Булгакова появилось в нашей печати множество статей.

При всем разнообразии высказанных в них взглядов и оценок я, помнится, однако, не встретил ни одной, где бы негативно оценивался сам факт введения этой книги в обиход современного читателя».

В советской литературе тема Иисуса Христа была под запретом, поэтому авторы тех критических статей, о которых пишет Константин Симонов, высказывались очень осторожно по поводу содержания «древних» глав романа. С приходом гласности все изменилось. Одним из первых, кто высказал точку зрения православного человека на роман Михаила Булгакова, был советский и российский философ, профессор Московской духовной академии Николай Константинович Гаврюшин. В статье «Литостротон, или Мастер без Маргариты», опубликованной в августовском номере журнала «Вопросы литературы» за 1991 год, Гаврюшин дал резко отрицательную оценку и писателю, и его роману. До сих пор представители Церкви и верующие при обсуждении романа говорят в общем-то то же, о чем в своей статье писал Николай Константинович. Ниже процитирую то главное, что написано в его статье:

«...За спорами об источниках, мотивах и аллюзиях романа М.Булгакова “Мастер и Маргарита” незаметно оказались отодвинутыми на второй план вопросы о нравственном идеале произведения и образах, в которых он воплощен. Уже то обстоятельство, что главным героем — почти всерьез — предлагают считать страдающего лунатизмом профессора Ивана Николаевича Понырёва, достаточно свидетельствует о крайней неразборчивости темы.

Сколько бы ни выделялось планов в романе и как бы они ни именовались, бесспорно, что автор имел в виду показать отражение вечных, надвременных образов и отношений в зыбкой поверхности исторического бытия. С этой точки зрения внимание наше в первую очередь останавливают Иешуа-Иисус и Воланд-сатана.

Образ Иисуса Христа как идеал нравственного совершенства неизменно привлекает многих писателей и художников. Одни из них придерживались традиционной, канонической его трактовки, основанной на четырех Евангелиях и апостольских посланиях, другие тяготели к апокрифическим, или, попросту, еретическим сюжетам. Как хорошо известно, М.Булгаков пошел по второму пути. Был ли сделанный писателем выбор просто литературным приемом, или он необратимым образом связан с его мировоззрением и основным замыслом романа?

Важно убедиться, что обращение М.Булгакова к апокрифу обусловлено именно сознательным и резким неприятием канонической новозаветной традиции.

Об апостоле и евангелисте Матфее, чтимом всеми христианами в лике святых, читатель романа получает первое представление со слов самого Иешуа Га-Ноцри: “...ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал”. Стало быть, сам Иисус отвергает достоверность свидетельств Евангелия от Матфея. И в этом отношении он проявляет поразительное единство взглядов с Воландом-сатаной. “...Уж кто-кто, — обращается Воланд к Берлиозу, — а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в Евангелиях, не происходило на самом деле никогда...”

То, что мы читаем далее в романе мастера о Понтии Пилате, в свою очередь очень далеко от евангельских рассказов.

Левий Матвей, производящий отталкивающее впечатление своей неуравновешенностью и умственной ограниченностью, сначала стремится убить Иешуа-Иисуса, чтобы избавить его от мучений; потом вместо Иосифа Аримафейского и без предварительного согласия властей снимает тело Иисуса с креста; после этого он одержим идеей убить предателя Иуду, но его опережают слуги Понтия Пилата...

Важно не только то, что есть в романе о Понтии Пилате, но и то, что обойдено в нем молчанием в сравнении с евангельским повествованием. В нем есть суд, казнь и погребение Иешуа-Иисуса, но нет его воскресения. Нет в романе и Девы Марии, Богородицы. Своего происхождения Га-Ноцри не знает: “...я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...” Стало быть, Иисус вовсе даже не из богоизбранного племени, и напрасно апостол Матфей скрупулезно перечисляет все колена родства “Сына Давидова, Сына Авраамля”.

Земная безродность Иешуа-Иисуса логически связана с небесной. В романе есть “бог”, но нет Бога Отца и Бога Сына. Иешуа — не Единородный Сын Божий, он... Но кто же он?..»

Взгляды на роман «Мастер и Маргарита», высказанные Константином Симоновым и Николаем Гаврюшиным, противоречат друг другу, но именно эти два подхода к событиям романа являются сейчас доминирующими. Однако оба этих взгляда на роман являются ошибочными изначально, так как Ершалаим в «древних» главах это не библейский Иерусалим, а современная писателю Москва.

О булгаковском Ершалаиме

То, что в «Мастере и Маргарите» нет никаких по-настоящему древних глав, легко убедиться, если внимательно подойти к тому, что видят персонажи «древних» глав в ночном небе Ершалаима.

«Пройдя башню, Иуда, повернувшись, увидел, что в страшной высоте над храмом зажглись два гигантских пятисвечия. Но и их Иуда разглядел смутно, ему показалось, что над Ершалаимом засветилось десять невиданных по размерам ламп, спорящих со светом единственной лампады, которая все выше подымалась над Ершалаимом, — лампады луны».

Окончательную редакцию «Мастера и Маргариты», откуда приведен этот отрывок, Михаил Булгаков диктовал машинистке летом 1938 года. За полгода до этого — в ноябре 1937 года — на башнях Московского Кремля загорелись пятиконечные звезды из рубинового стекла, в которых были установлены мощные электрические лампы. Всего на башнях Кремля пять таких звезд, но всех их одновременно увидеть нельзя — да и устанавливались они не одновременно, — поэтому спешащий на свидание Иуда видит только два пятисвечия. Если бы Ершалаим был древним Иерусалимом, то в романе Булгакова над городом зажглись бы не гигантские пятисвечия, а гигантские семисвечия, так как в ритуальный иудейский подсвечник — минору устанавливается не пять свечей, а семь — по числу библейских дней творения. Эти же гигантские пятисвечия, пылающие над ночным Ершалаимом, видит и возвращающийся в город после расправы над Иудой начальник тайной стражи Афраний:

«Насвистывая какую-то тихую песенку, всадник неспешной рысью пробирался по пустынным улицам Нижнего Города, направляясь к Антониевой башне, изредка поглядывая на нигде не виданные в мире пятисвечия, пылающие над храмом, или на луну, которая висела еще выше пятисвечий».

Таким образом, эти нигде не виданные в мире пятисвечия, на которые обратили внимания сразу два персонажа романа, должны подсказать читателям, что в романе «Мастер и Маргарита» речь идет о событиях, произошедших не в древнем Иерусалиме, а в Москве. Булгаков просто умело воспользовался тем, что о событиях, описанных в «древних» главах, можно было рассказать языком Евангелия от Иоанна.

Прежде чем приступить к разговору о ключевых персонажах «древних» глав, нам необходимо выяснить, кто скрывается за образом бывшего сборщика податей Левия Матвея, который повсюду следует за Иешуа Га-Ноцри и записывает на пергаменте, что происходит с бродячим философом.

Левий Матвей

Напомню отрывок из романа, в котором описаны переживания Левия, наблюдающего за казнью Иешуа:

«Мучения человека были настолько велики, что по временам он заговаривал сам с собой.

— О, я глупец! — бормотал он, раскачиваясь на камне в душевной боли и ногтями царапая смуглую грудь. — Глупец, неразумная женщина, трус! Падаль я, а не человек!

Он умолкал, поникал головой, потом, напившись из деревянной фляги теплой воды, оживал вновь и хватался то за нож, спрятанный под таллифом на груди, то за кусок пергамента, лежащий перед ним на камне рядом с палочкой и пузырьком с тушью.

На этом пергаменте уже были набросаны записи:

“Бегут минуты, и я, Левий Матвей, нахожусь на Лысой горе, а смерти все нет!”

...“Солнце склоняется, а смерти нет”.

Теперь Левий Матвей безнадежно записал острой палочкой так:

“Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть”.

Записав это, он болезненно всхлипнул и опять ногтями изранил свою грудь.

Причина отчаяния Левия заключалась в той страшной неудаче, что постигла Иешуа и его, и, кроме того, в той тяжкой ошибке, которую он, Левий, по его мнению, совершил. Позавчера днем Иешуа и Левий находились в Вифании под Ершалаимом, где гостили у одного огородника, которому чрезвычайно понравились проповеди Иешуа. Все утро оба гостя проработали на огороде, помогая хозяину, а к вечеру собирались идти по холодку в Ершалаим. Но Иешуа почему-то заспешил, сказал, что у него в городе неотложное дело, и ушел около полудня один. Вот в этом и заключалась первая ошибка Левия Матвея. Зачем, зачем он отпустил его одного!

Вечером Матвею идти в Ершалаим не пришлось. Какая-то неожиданная и ужасная хворь поразила его. Его затрясло, тело наполнилось огнем, он стал стучать зубами и поминутно просил пить. Никуда идти он не мог. Он повалился на попону в сарае огородника и провалялся на ней до рассвета пятницы, когда болезнь так же неожиданно отпустила Левия, как и напала на него. Хоть он был еще слаб и ноги его дрожали, он, томимый каким-то предчувствием беды, распростился с хозяином и отправился в Ершалаим. Там он узнал, что предчувствие его не обмануло. Беда случилась. Левий был в толпе и слышал, как прокуратор объявил приговор».

Историю Левия Матвея интересно сравнить с похожей историей самого Михаила Булгакова, из-за которой военврач Добровольческой армии в начале 1920 года оказался на территории советской власти. Эта история известна булгаковедам со слов первой жены писателя Татьяны Николаевны Лаппы. Рассказ Татьяны Николаевны записал на магнитофон Леонид Паршин и опубликовал ее воспоминания в книге «Чертовщина в американском посольстве, или 13 загадок Михаила Булгакова»:

«...И вот однажды Михаил попросил меня съездить в Пятигорск... не помню зачем... отвезти, что ли, что-то. Сижу на вокзале, поездов нет. Сидела, сидела и вернулась.

—  Ты чего вернулась?

—  Поездов нет.

—  Не может быть!

—  Сам попробуй.

Ну через несколько дней он сам поехал. Приезжает и говорит: “Посмотри, что там у меня...” Я посмотрела и на спине у него нашла вошь. “Это очень плохо”, — говорит он. А через некоторое время у него голова начала болеть, температура поднялась, заболел брюшным тифом. А белые тут уже зашевелились, красных ждали. Я пришла к врачу, у которого Михаил служил, говорю, что он заболел. “Да что вы?! Надо же смываться”. Я говорю: “Не знаю как. У него температура высокая, страшная головная боль, он только стонет и всех проклинает. Я не знаю, что делать”. Дал он мне адрес еще одного врача, владикавказского, тоже военный. Они его вместе посмотрели и сказали, что трогать и куда-то везти его нельзя.

...Я безумно уставала. Как не знаю что. Все же надо было делать — воду все время меняла, голову заматывала... лекарства врачи оставили, надо было давать... И вот дня через два я выхожу — тут уж не до продуктов, в аптеку надо было — город меня поразил: пусто, никого. По улицам солома летает, обрывки какие-то, тряпки валяются, доски от ящиков... Как будто большой пустой дом, который бросили. Белые смылись тихо, никому ничего не сказали. По Военно-Грузинской дороге. ...И вот Михаил лежал. Один раз у него глаза закатились, я думала — умер. Но потом прошел кризис, и он медленно-медленно стал выздоравливать. Это когда уже красные стали».

Симптомы неожиданной и ужасной хвори, поразившей Левия Матвея, из-за которой никуда идти он не мог (его затрясло, тело наполнилось огнем, он стал стучать зубами и поминутно просил пить), это симптомы возвратного тифа. А возвратный тиф как раз та болезнь, из-за которой Михаил Булгаков был оставлен во Владикавказе, когда Добровольческая армия спешно уходила из города.

Мы уже выяснили, что древний Ершалаим это современная писателю Москва, а это значит, Михаил Булгаков текстом «древних» глав рассказывает нам о событиях, которым он был свидетелем. Из этого следует, что Булгаков в романе не только мастер и финдиректор театра Варьете Римский (о чем я рассказал в октябрьском номере журнала «Москва» за 2025 год), но и Левий Матвей.

На пороге нового церковного раскола

Зададимся вопросом: почему действие романа начинается со встречи двух литераторов с незнакомцем именно на Патриарших прудах? Почему не у Чистых прудов или у стен Новодевичьего монастыря, рядом с которым тоже есть очень живописный пруд? Ведь окрестности Новодевичьего монастыря это одно из самых любимых мест Михаила Булгакова в Москве. Может быть, потому, что писатель до переезда на Большую Пироговскую жил неподалеку от Патриарших прудов? Думаю, что нет. Ключевое слово в ответе на этот вопрос в названии прудов — Патриаршие.

Читателям не надо сообщать, откуда пришли к Патриаршим прудам два литератора, так как это никак не влияет на сюжет, и в последних редакциях романа об этом ничего не говорится. Но Михаил Булгаков шифрует реальные события и, для того чтобы его шифры можно было разгадать, оставляет в тексте более ранней редакции романа, которая носит название «Великий канцлер», информацию, откуда Берлиоз и Бездомный к Патриаршим прудам пришли.

 «...Откупорили фруктовую — и секретарь, и поэт припали к стаканам. Фруктовая пахла одеколоном и конфетами. Друзей прошиб пот. Их затрясло. Они оглянулись и тут же поняли, насколько истомились, пока дошли с площади Революции до Патриарших».

Другими словами, от революции к патриаршеству — вот то направление, которое с первых страниц задает Михаил Булгаков текстом главного своего произведения. Таким образом писатель сразу готовит читателей к тому, что речь в романе пойдет о патриаршестве, то есть о судьбе Русской Православной Церкви, которая в послереволюционные годы переживала труднейший период своей истории. Впервые за многие века российская власть отказалась от сотрудничества с Церковью и взяла курс на борьбу с религией.

В марте 1922 года в городе Шуе власти применили войска против верующих, которые выражали свой протест в связи с изъятием церковных ценностей, и это привело к человеческим жертвам. Узнав о случившемся, Ленин 19 марта отправил секретное письмо Молотову, с которым следовало ознакомить только членов политбюро. Ниже приведу отрывок из этого письма:

«На Съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу совместно с главными работниками ГПУ, НКЮ и Ревтребунала. На этом совещании провести секретное решение Съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не оста[на]вливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Если Ленин предлагает проучить церковнослужителей, «чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать», то Лев Давидович Троцкий конкретизирует и существенно дополняет ленинскую мысль. Ознакомившись с письмом Ленина, в своей записке в политбюро от 30 марта 1922 года Троцкий излагает план ликвидации Русской Православной Церкви: он предлагает вызвать в Церкви раскол, после чего уничтожить ее по частям. Ниже приведены некоторые пункты из намеченного им плана:

«4. ...Церковь, вся пропитанная крепостничеством, бюрократическими тенденциями, не успевшая проделать буржуазной реформации, стоит сейчас лицом к лицу с пролетарской революцией. Какова же может быть ее дальнейшая судьба? Намечаются два течения: явно, открыто контрреволюционное с черносотенно-монархической идеологией и — “советское”. Идеология “советского” духовенства, по-видимому, вроде сменовеховской, то есть буржуазно-соглашательская.

5. Если бы медленно определяющееся буржуазно-соглашательское сменовеховское крыло Церкви развилось и укрепилось, то она стала бы для социалистической революции гораздо опаснее Церкви в ее сегодняшнем виде. Ибо, принимая покровительственную “советскую” окраску, “передовое” духовенство открывает себе тем самым возможность проникновения и в те передовые слои трудящихся, которые составляют или должны составлять нашу опору.

6. Поэтому сменовеховское духовенство надлежит рассматривать как опаснейшего врага завтрашнего дня. Но именно завтрашнего. Сегодня же надо повалить контрреволюционную часть церковников, в руках коих фактическое управление Церковью. В этой борьбе мы должны опереться на сменовеховское духовенство, не ангажируясь политически, а тем более принципиально.

7. Чем более решительный, резкий, бурный и насильственный характер примет разрыв сменовеховского крыла с черносотенным, тем выгодней будет наша позиция.

8. Кампания по поводу голода для этого крайне выгодна, ибо заостряет все вопросы на судьбе церковных сокровищ. Мы должны, во-первых, заставить сменовеховских попов целиком и открыто связать свою судьбу с вопросами об изъятии ценностей, во-вторых, заставить довести их эту кампанию внутри Церкви до полного организационного разрыва с черносотенной иерархией, до собственного нового Собора и новых выборов иерархии.

9. Во время этой кампании мы должны сменовеховским попам дать возможность открыто высказываться в определенном духе. Нет более бешеного ругателя, как оппозиционный поп».

План Троцкого, изложенный в его записке в политбюро, сразу стал воплощаться в жизнь. Начальник 6-го отделения Секретного отдела ГПУ Е.А. Тучков отчитывается летом 1922 года:

«...В основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача: “борьба с тихоновским реакционным духовенством” и, конечно, в первую очередь с высшими иерархами... Для осуществления этой задачи была образована группа, так называемая Живая церковь, состоящая преимущественно из белых попов, что дало возможность поссорить попов с епископами, примерно как солдат с генералами... По выполнении этой задачи... наступает период паралича единства Церкви, что, несомненно, должно произойти на Соборе, то есть раскол на несколько церковных групп, которые будут стремиться осуществить и проводить в жизнь каждая свою реформу».

В январе 1923 года тот же Тучков, вернувшись из проверочной командировки, докладывает начальнику Секретного отдела ГПУ Самсонову:

«...В Вологде, Ярославле и Иваново-Вознесенске работа по церковникам идет сносно, автокефального течения (так Тучков называет тихоновцев. — А.Р.) нет, хотя в Вологде и начиналось, но к моему приезду было уже ликвидировано. В этих губерниях не осталось ни одного правящего епархиального и даже викарного архиереев.

...В Петрограде работа по расколу среди церковников Губотделом почти не велась, вследствие чего ряд наших директив по этому вопросу остался без исполнения, несмотря на то что почва для проведения этой работы в Питере была великолепная.

Оказалось, что бездеятельность Губотдела в этой области заключалась в том, что проведением работы всецело ведал Отдел Управления Губисполкома в лице тов. Кондратьева и его двух помощников, которые, конечно, наших директив не читали и проводили свою политику, заключающуюся в осоветизировании Церкви и поддержке наиболее популярных и видных среди мирян попов, в данном случае — автокефалистов...

После того как мной на специально созванном совещании в Губисполкоме была сделана информация и выражена точка зрения Центра, тов. питерцы согласились и решили передать всю работу Губотделу ГПУ, и к части жирных — попов-обновленцев, влить попов повульгарнее; автокефалий же ликвидировать путем ареста 4–5 человек».

Михаил Булгаков не читал, да и не мог читать секретное письмо Ленина или секретную записку Троцкого. Не знал он и директивных указаний Центра губернским органам ГПУ. Но Михаил Афанасьевич видел, что у него на глазах происходит раскол Церкви и ее притеснение со стороны властей, и понимал, что после нового раскола патриаршеская Церковь может не возродиться. Михаил Булгаков — чей отец был профессором Киевской духовной академии, а оба деда были священниками — ясно осознавал, какая беда нависла над Россией.

Булгаков следил за ситуацией, сложившейся в Церкви. Вот запись в его дневнике от 11 июля 1923 года:

«11 июля. Среда

...Недавно же произошло еще более замечательное событие: патриарх Тихон вдруг написал заявление, в котором отрекается от своего заблуждения по отношению к советской власти, объявляет, что он больше не враг ей и т.д.

Его выпустили из заключения. В Москве бесчисленные толки, а в белых газетах за границей — буря. Не верили... комментировали и т.д.

На заборах и стенах позавчера появилось воззвание патриарха, начинающееся словами: “Мы, Божьей милостью, Патриарх Московский и всея Руси...”

Смысл: советской власти он друг, белогвардейцев осуждает, но и живую церковь также осуждает. Никаких реформ в Церкви, за исключением орфографии и стиля.

Невероятная склока теперь в Церкви. Живая церковь беснуется. Они хотели патриарха Тихона совершенно устранить, а теперь он выступает, служит etc.».

В столь трудное время Михаил Афанасьевич нуждался в вере, нуждался в Христе. Об этом свидетельствует его запись в дневнике от 26 октября 1923 года.

«26 октября. Пятница. Вечер

...Сейчас я просмотрел “Последнего из могикан”, которого недавно купил для своей библиотеки. Какое обаяние в этом старом сентиментальном Купере! Тип Давида, который все время распевает псалмы, и навел меня на мысль о Боге. Может быть, сильным и смелым он не нужен, но таким, как я, жить с мыслью о нем легче».

А в начале 20-х годов — точнее, в конце 1922 года — вышел первый номер центральной еженедельной газеты «Безбожник», которая вскоре стала журналом под этим же названием. Сразу вокруг этой газеты сложилась сеть корреспондентов и читателей, и уже в декабре 1924 года Оргбюро ЦК РКП(б) поддержало создание всесоюзного безбожного общества во главе с Емельяном Ярославским (Губельманом).

Первый номер журнала «Безбожник» за 1925 год вышел 4 января, и он открывался передовой статьей Николая Бухарина «На борьбу с международными богами». В этой статье Бухарин сделал целый ряд «предложений»:

«...Добраться и до небесных корон, взять на учет кое-кого на небе. Для этого нужно прежде всего начать с выпуска противобожественных прокламаций, с этого начинается великая революция. Правда, у богов есть своя армия и даже, говорят, полиция: архистратиги разные. Георгии Победоносцы и прочие георгиевские кавалеры. В аду у них настоящий военно-полевой суд, охранка и застенок. Но чего же нам-то бояться? Не видали мы, что ли, этаких зверей и у нас на земле? Так вот, товарищи, мы предъявляем наши требования: отмена самодержавия на небесах... выселение богов из храмов и перевод их в подвалы (злостных в концентрационные лагеря); передача главных богов, как виновников всех несчастий, суду пролетарского ревтрибунала...»

В то время, когда борцы с религией со страниц своих изданий ведут антирелигиозную пропаганду, Михаил Афанасьевич вечером 5 января 1925 года, то есть на следующий день после выхода «Безбожника» со статьей Николая Бухарина, записывает в своем дневнике:

«5 января (1925 года. — А.Р.)

...Сегодня специально ходил в редакцию “Безбожника”. Она помещается в Столешниковом переулке, вернее, в Космодемьяновском, недалеко от Моссовета. Был с М[ишей] С[тоновым], и он очаровал меня с первых же шагов.

— Что, вам стекла не бьют? — спросил он у первой же барышни, сидящей за столом.

— То есть как это? (растерянно). — Нет, не бьют (зловеще).

— Жаль.

Хотел поцеловать его в его еврейский нос. Оказывается, комплекта за 1923 год нету. С гордостью говорят — разошлось. Удалось достать 11 номеров за 1924 год. 12-й еще не вышел. Барышня, если можно так назвать это существо, дававшее мне его, неохотно дала мне его, узнав, что я частное лицо.

— Лучше бы я его в библиотеку отдала.

Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации... На столе, на сцене, лежит какая-то священная книга, возможно Библия, над ней склонились какие-то две головы.

— Как в синагоге, — сказал М[иша Стонов], выходя со мной.

...Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера “Безбожника”, был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее, ее можно доказать документально: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены».

Но до середины двадцатых годов у Михаила Булгакова не было уверенности, что у него хватит сил и таланта, чтобы описать трагедию Русского Православия, и в 1924 году он делает следующую запись в своем дневнике:

«30 сентября

В литературе я медленно, но все же иду вперед. Это я знаю твердо. Плохо лишь то, что у меня никогда нет ясной уверенности, что я действительно хорошо написал. Как будто пленка какая-то застилает мой мозг и сковывает руку в то время, когда мне нужно описать то, во что я так глубоко и по-настоящему (это-то я твердо знаю) проникаю мыслью и чувством».

Уверенность к Булгакову придет, когда в 1926 году он получил от художницы Натальи Ушаковой в подарок повесть Александра Чаянова «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей». Наталья Ушакова оформляла одно из изданий этой повести и подарила один экземпляр Михаилу Афанасьевичу, так как рассказ о появившемся в Москве некоем Венедиктове ведет главный герой повести по фамилии Булгаков. Венедиктов в повести Чаянова обладает дьявольскими способностями: он умеет управлять некоторыми людьми. Повесть Булгакову очень понравилась, и он начал обдумывать сюжет романа, одним из персонажей которого будет появившийся в Москве Воланд.

Некоторые читатели называют роман «Мастер и Маргарита» «евангелие от сатаны». Но никакого «евангелия от сатаны» Михаил Булгаков не писал. Михаил Афанасьевич был единственным из писателей, который в столь сложное время взялся рассказать о послереволюционных гонениях на Церковь на страницах литературного произведения. В «древних» главах романа потому нет двенадцати апостолов, а есть только Левий Матвей, который в одиночку следует за Иешуа и все увиденное записывает на пергаменте, так как и Михаил Булгаков в одиночку фиксирует трагедию Русской Православной Церкви. Другие российские писатели — как в самой России, так и уехавшие за границу — в те годы писали романы и повести о сражениях Гражданской войны, о метаниях интеллигенции, о коллективизации, индустриализации и на другие подобные темы. И только Михаил Булгаков пишет роман, главной темой которого является трагедия Русского Православия. И это надо в первую очередь иметь в виду тем, кто считает, что Булгаков в своем романе глумится над христианством.

Тема гонений на Церковь является главной темой романа «Мастер и Маргарита». Сюжетные действия «московских» глав лишь иллюстрация того, во что превращается общество, в основе идеологии которого лежит атеизм. Но надо еще убедиться, что за образом Иешуа в романе Булгакова стоит Церковь.

Персонажи «древних» глав

Прежде чем говорить о персонажах «древних» глав, необходимо дать разъяснения, что в христианстве подразумевается под таким понятием, как «симфония властей», и рассказать, как в ноябре 1917 года на Поместном Соборе после почти двухсотлетнего перерыва у Православной Российской Церкви вновь появился патриарх. Им стал митрополит Московский Тихон.

«Симфония» в переводе с греческого означает «созвучие». В христианстве термин «симфония властей» описывает идеальные отношения между церковной и государственной властью. При этом христианство учит, что полная симфония в отношениях государственной власти и Церкви неосуществима. Но и Церковь, и власть должны стремиться к симфоническим отношениям. Формула «симфонии властей» была изложена в VI новелле Кодекса законов византийского императора Юстиниана I. Вот что сказано в этой новелле:

«Величайшие блага, дарованные людям высшей благодатью Божией, суть священство и царство, из которых первое заботится о божественных делах, а второе руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всем, что служит на пользу и благо человеческого рода».

Но ни о какой симфонии между Русской Православной Церковью и советской властью в послереволюционной России не могло быть и речи. Вместо диалога с Церковью советское правительство взяло курс на искоренение Православия с заменой его новой религией — марксизмом, основой которого является атеизм.

Патриаршество было отменено в России 25 января 1721 года указом царя Петра I, в котором учреждалась Духовная коллегия, впоследствии переименованная в Святейший правительствующий синод — государственный орган высшей церковной власти. Главами Синода являлись обер-прокуроры, которые назначались государем из числа не духовных, а светских лиц. То есть царь по примеру протестантских монархий стал во главе Русской Церкви. Чуть позже Петр I в опубликованном регламенте Духовной коллегии следующим образом изложил причину принятия такого решения, которое исключает какие-либо возражения по поводу проводимых им реформ со стороны епископа — предстоятеля Православной Церкви:

«От соборного правления можно не опасаться Отечеству мятежей и смущения, каковые происходят от единого собственного правителя духовного».

Поместный Собор Русской Православной Церкви (первый Поместный Собор с конца XVII века) открылся 15 (28) августа 1917 года в Успенском соборе Московского Кремля. Рабочие заседания Собора шли долго — до 7 (20) сентября уже следующего, 1918 года, и важнейшим его решением было восстановление патриаршества, положившее конец синодальному периоду в истории Церкви.

Из трех кандидатов, пользующихся наибольшим авторитетом у членов Собора и отобранных путем многократного голосования, патриархом был избран митрополит Московский Тихон, хотя он только третьим вошел в число тех, кого готовы были поддержать участники голосования. Окончательный выбор проводился не путем голосования, а по жребию, так как только Бог мог указать на лучшего. Вот что пишет о состоявшемся в 1917 году выборе патриарха протоиерей Георгий Митрофанов в своей книге «История Русской Православной Церкви»:

«Конечно, избрание Патриархом Тихона (Белавина) для многих было неожиданностью, потому что безусловное лидирование при голосовании архиепископа Антония (Храповицкого) уже приучило к мысли о том, что именно его Господь и укажет. Но получилось иначе. Впоследствии митрополит Антоний писал о том, что Господь указал лучшего, что если бы его, Антония, избрали в этот момент, то, наверное, он бы не сумел отстоять должным образом интересы Церкви и занял бы активную антибольшевистскую позицию, именно политическую позицию, а не духовную, и Церковь была бы уничтожена еще в годы Гражданской войны физически.

...О трех кандидатах в Патриархи говорили, что был среди них самый умный — архиепископ Антоний; самый строгий — архиепископ Арсений; самый добрый — митрополит Тихон. Избрали самого доброго в самое жестокое время».

Иешуа Га-Ноцри

За образом Иешуа, который обращается к прокуратору со словами «добрый человек», просматривается патриарх Тихон. О доброте недавно избранного патриарха не мог не знать Михаил Булгаков, который в начале 20-х годов работал журналистом и писал репортажи и фельетоны в газету «Гудок», поэтому был в курсе текущих событий. Однако Иешуа в романе это все-таки не Тихон.

Напомню, что, когда Левий Матвей заболел, Иешуа ушел один, оставив больного Левия у огородника. Левий Матвей вновь увидел Иешуа уже в Ершалаиме в день казни. В романе Булгакова за образом Левия скрывается сам автор «Мастера и Маргариты», который из-за болезни остался во Владикавказе, когда оттуда уходила Добровольческая армия. Но из Владикавказа вместе с частями Добровольческой армии уходила Церковь, и на смену ей приходил воинствующий атеизм. Патриарх же Тихон всю Гражданскую войну был в Москве, то есть постоянно находился на территории советской власти.

Иешуа в романе «Мастер и Маргарита» — это Церковь, но отвечает Церковь на вопросы прокуратора Пилата словами своего епископа-предстоятеля, то есть патриарха Тихона.

Чтобы не было сомнений, что за образом Иешуа стоит Церковь, подробно остановлюсь на некоторых моментах допроса Иешуа прокуратором Понтием Пилатом.

Прокуратор прежде всего хочет узнать, кто перед ним.

«... — Имя?

<...>

— Иешуа, — поспешно ответил арестант.

— Прозвище есть?

— Га-Ноцри.

— Откуда ты родом?

— Из города Гамалы, — ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на север, есть город Гамала.

— Кто ты по крови?

— Я точно не знаю, — живо ответил арестованный, — я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...»

Патриарх Тихон, который родился в приходе Воскресенской церкви погоста Клин Торопецкого уезда Псковской губернии, в семье потомственного священника, никогда бы не сказал, что его отец сириец. Чтобы понять, почему Иешуа ответил Пилату: «Мне говорили, что мой отец был сириец», — надо вспомнить историю апостола Павла.

Апостол Павел не входил в число тех двенадцати апостолов, которые сопровождали Христа при Его земной жизни. Он даже не входил в число тех семидесяти апостолов, которые после Его смерти на кресте отправились проповедовать Воскресение. Но при этом, наряду с апостолом Петром, апостол Павел назван первоверховным апостолом за его вклад в создание Церкви.

Из 27 книг в каноне Нового Завета больше половины написаны самим Павлом, и из этих книг мы многое о нем узнаем. Вот что сказано об апостоле Павле на сайте «Большой российской энциклопедии. 2004–2017»:

«Савл был строгим ревнителем иудейской веры и гонителем недавно возникшего христианства. Будучи свидетелем смерти в Иерусалиме первомученика Стефана, одобрял его убийство. От Синедриона Савл получил полномочия преследовать христиан в Дамаске. Однако по пути в Дамаск он пережил чрезвычайно мистический опыт встречи с воскресшим Иисусом Христом. Этот эпизод привел его к обращению в христианство, он был крещен и с именем Павел стал ревностным проповедником прежде гонимого им учения. Из Дамаска на три года отправился в Аравию, затем вернулся в Дамаск и вскоре посетил Иерусалим, где познакомился с апостолами Петром и Иаковом, братом Господним, заручившись их поддержкой своей миссии среди язычников. Павел стал известен в истории Церкви именно как “апостол язычников”».

Из текста приведенного отрывка становится ясно, почему Иешуа говорит, что его отец сириец. Во-первых, русские до принятия христианства были язычниками, а Павла называют апостолом язычников. Но второе, и в данном случае главное, что по пути в сирийский город Дамаск Савл пережил мистический опыт встречи с воскресшим Христом, после чего перестал быть гонителем христиан и взял себе имя Павел, то есть он как бы заново родился в Сирии под другим именем. Поэтому в зашифрованном романе «Мастер и Маргарита» Русская Православная Церковь, отвечая на вопрос прокуратора, говорит, что ее отцом был сириец.

В сцене допроса есть еще один эпизод, который доказывает, что за образом Иешуа надо видеть не человека, а Церковь. Это тот эпизод, когда Иешуа Га-Ноцри возражает Пилату, который посчитал, что он может перерезать волосок, на котором висит жизнь стоящего перед ним пленника.

«— Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?

— Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного?

— О да, ты не похож на слабоумного, — тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, — так поклянись, что этого не было.

— Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? — спросил, очень оживившись, развязанный.

— Ну, хотя бы жизнью твоею, — ответил прокуратор, — ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это.

— Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? — спросил арестант. — Если это так, ты очень ошибаешься.

Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы:

— Я могу перерезать этот волосок.

— И в этом ты ошибаешься, — светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, — согласись, что перерезать волосок уж наверное может лишь тот, кто подвесил».

Если бы за образом Иешуа скрывался какой-то человек, то его возражение, что прокуратор не в силах перерезать волосок, на котором висит жизнь какого-то бродячего философа, вызывает по меньшей мере удивление. Однако смысл ответа Иешуа Га-Ноцри становится понятен, если вспомнить слова Спасителя, с которыми Христос обратился к Петру и которые приведены в Евангелии от Матфея: «...и Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16, 18).

Другими словами, Иисус Христос заверяет Своего ученика Петра, что никакой прокуратор, никакой вождь или тиран не сможет уничтожить Церковь. Поэтому возражение Иешуа Пилату, уверенному, что может перерезать волосок, на котором висит жизнь пленника, доказывает, что за образом Иешуа Га-Ноцри в романе «Мастер и Маргарита» стоит Русская Православная Церковь.

Большевистская власть, действуя в соответствии с планом Ленина–Троцкого, будет закрывать патриаршие приходы, арестовывать и расстреливать священников и мирян, помогать «обновленцам» в захвате церковной власти, но истинную Церковь большевики уничтожить не могут. Об этом вслед за Христом говорит и Михаил Булгаков словами Иешуа.

Когда прокуратор, закончив допрос, уже готов принять решение, что обвиняемый не призывал к мятежу, секретарь передает Пилату пергамент, на котором записаны слова странствующего философа по поводу существующей власти, то сразу перед глазами Понтия Пилата проплывает видение:

«...голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец. На лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью. Запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой. <...>

Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: “Погиб!..” — потом: “Погибли!..” И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то... бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску».

Обратите внимание, не Иешуа меняется в лице, а голова арестанта уплыла куда-то, и от вида этой новой головы у Пилата появляются короткие, бессвязные и необыкновенные мысли, что не только он погиб, но погибли все.

В этом коротком эпизоде Булгаков сообщает читателям романа, что человек, скрывающийся за образом Понтия Пилата, пришел в ужас от одной только мысли, что вместо патриаршей Церкви в России будет церковь обновленческая. То, что перед глазами человека, скрывающегося в «Мастере и Маргарите» за образом Пилата, вместо Православной Церкви возникла церковь обновленческая, подтверждается аналогичным эпизодом из редакции романа, которая носит название «Копыто инженера»:

«Пилат взвел глаза на арестованного, но увидел не его лицо, а лицо другое. В потемневшем дне по залу проплыло старческое, обрюзгшее, беззубое лицо, бритое, с сифилитической болячкой, разъедающей кость на желтом лбу, с золотым редкозубым венцом на плешивой голове. Солнце зашло в душе Пилата, день померк».

Появившееся в «Копыте инженера» изуродованное лицо, во-первых, бритое, и, во-вторых, ясно сказано, что оно с сифилитической болячкой, разъедающей кость на желтом лбу. Но основные, наиболее неприемлемые новшества, которые вводили в своей церкви обновленцы, были, во-первых, разрешение священникам и епископам брить бороды — поэтому появившееся перед Пилатом лицо бритое, — во-вторых, епископам разрешалось вступать в брак, а священнику разрешался повторный брак, причем в жены можно было брать и вдову, то есть церковнослужители в этом плане становились почти мирянами, а значит, венерические болезни мирян скоро станут болезнями и иерархов обновленческой церкви.

В мае 1922 года патриарха Тихона обвинили в контрреволюционной деятельности и перевели из подворья Сретенского монастыря, где он содержался под домашним арестом, в Донской монастырь. Из отведенных патриарху помещений Донского монастыря ему запрещалось выходить даже на улицу. В заточении патриарх Тихон провел больше года.

В мае 1923 года сторонники церковного обновления собрали собор, на котором патриаршество в России было упразднено, а патриарх Тихон был низложен из сана. Это уже был раскол.

16 июня 1923 года, находясь в Донском монастыре, патриарх пишет заявление в Верховный суд РСФСР, в котором признает свою вину перед советской властью и просит освободить его из-под стражи. Через двенадцать дней газета «Известия» публикует Обращение патриарха к архипастырям, пастырям и пасомым Православной Церкви Российской. Кроме публикации в газете «Известия», обращение расклеивали на стенах и заборах, чтобы как можно больше верующих были проинформированы о позиции патриарха Тихона по отношению к советской власти. Это обращение читал и Михаил Булгаков, о чем сделал запись в своем дневнике. В обращении ясно читается, что признавший свои ошибки патриарх Тихон готов выстраивать отношения с советской властью, то есть после вражды перейти к установке с ней симфонических отношений. В романе «Мастер и Маргарита» обращение патриарха зашифровано в короткой фразе Иешуа, который предлагает Пилату отложить все дела и выйти на природу, где они могли бы спокойно поговорить:

«— Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется... — арестант повернулся, прищурился на солнце, — позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека».

Но советская власть проигнорировала предложение патриарха Тихона и не вступила с Церковью в диалог.

Еще одним интересным моментом в сцене допроса пленника являются разъяснения, которые дает Иешуа по поводу личности Левия Матвея и по поводу того, что Левий Матвей записывает на своем пергаменте:

«— Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, — произнес Пилат мягко и монотонно, — за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.

— Нет, нет, игемон, — весь напрягаясь в желании убедить, говорил арестованный, — ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.

— Кто такой? — брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.

— Левий Матвей, — охотно объяснил арестант, — он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, — тут арестант усмехнулся, — я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово...

Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.

— ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, — продолжал Иешуа, — наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать...»

Из слов Иешуа о Левии Матвее трудно понять, был ли Михаил Булгаков верующим человеком. С точки зрения Церкви, видимо, не был. Но то, что Булгаков для себя решил, что он не будет сочинять угодные властям и сулящие деньги литературные произведения, а будет идти за Русской Православной Церковью, ясно читается в объяснениях, которые дает Иешуа по поводу личности Левия Матвея.

Михаил Афанасьевич на страницах своего романа выскажет собственные мысли о том, с чего надо начинать выстраивать симфонические отношения между Церковью и советской властью. Однако Иешуа (то есть Церковь) ужасается записям Левия Матвея (то есть роману Булгакова, где одним из главных персонажей является сатана) и просит Левия сжечь свой пергамент. Но Михаил Булгаков писал свой роман не для представителей Церкви, а для Власти. Вернее, для одного человека во Власти — для Сталина.

Понтий Пилат

После допроса Иешуа Пилат приходит к выводу, что пленник не виновен в подстрекательстве к мятежу, и принимает решение освободить Иешуа от приговора, вынесенного Синедрионом.

Но выясняется, что, кроме обвинений в мятеже, Иешуа высказывал оскорбительные мысли по поводу власти императора Тиберия и говорил, что «всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти».

Узнав об этом, Пилат понимает, что в предстоящем разговоре с председателем Синедриона иудейским первосвященником Каифой тот будет настаивать на смерти невиновного Иешуа, а разбойника Вар-раввана потребует отпустить. Так и происходит. Первосвященник грозит прокуратору: если не будет освобожден разбойник Вар-равван, то Каифа известит императора Тиберия, что Пилат нарушил закон и отказался утверждать решение Синедриона, по которому из двух осужденных должен быть освобожден Вар-равван. Пилат не может нарушить закон и, выйдя к собравшейся на площади толпе, объявляет, что властью, данной ему, он принял решение в связи с наступающим праздником Пасхи освободить Вар-раввана.

Но при этом, еще до оглашения приговора, прокуратор предупреждает Каифу, что за смерть невинного Иешуа он будет мстить и первосвященнику, и Синедриону. После казни Понтий Пилат поручает начальнику своей тайной службы Афранию убить синедрионского осведомителя Иуду, который донес на Иешуа.

Так как мы уже разгадали, что за образом Иешуа в романе стоит Русская Православная Церковь, которая словами своего патриарха ведет разговор с Властью, то можем предположить, что за образом Понтия Пилата должен стоять кто-то из руководителей страны. И первое имя, которое приходит на ум, — Иосиф Сталин.

В общем-то это верно. Сталинские чистки 30-х годов в романе-хронике Михаила Булгакова зашифрованы как месть прокуратора первосвященнику Каифе и его Синедриону за смерть Иешуа. И все-таки считать, что за образом Пилата стоит Сталин, это неверный ответ. Точнее, не совсем верный. Правильный ответ такой: за образом Понтия Пилата в романе «Мастер и Маргарита» стоят два лидера Советского государства — Ленин и Сталин.

В том, что, кроме Сталина, на страницах «Мастера и Маргариты» присутствует еще и Ленин, можно убедиться, если, во-первых, внимательно прочитать допрос Иешуа Пилатом и, во-вторых, вдуматься в содержание последней главы романа, в которой мастер, заканчивая свой роман, освобождает сидящего среди камней Пилата от многовекового одиночества. Начнем с допроса Иешуа.

«Древние» главы романа начинаются с рассказа о том, какую нестерпимую головную боль испытывает Пилат от запаха розового масла:

 «Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожаного снаряжения и пота от конвоя примешивается проклятая розовая струя. <...> О боги, боги, за что вы наказываете меня?..

“Да, нет сомнений, это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой”».

Резкий тон вопросов, которые Пилат задает пленнику, продолжается до тех пор, пока Иешуа Га-Ноцри каким-то непонятным прокуратору образом не вылечивает Пилата от головной боли. После этого перед читателями романа уже другой Пилат. Вернее, с того момента, как головная боль у прокуратора прошла, за образом Пилата скрывается уже другой человек, разительно отличающийся от первого, у которого нестерпимо болела голова. Второй Пилат, в отличие от первого, от головной боли не мучается, доброжелательно расспрашивает пленника и приходит к выводу, что странствующий философ не подстрекал к мятежу. Этот второй Пилат даже вступит в конфликт с первосвященником Каифой, который будет настаивать на смерти Иешуа.

Два Пилата в сцене допроса, которые по-разному ведут себя с Иешуа, это Ленин и Сталин.

Первый инсульт случился у Ленина 26 мая 1922 года, то есть как раз тогда, когда начал осуществляться намеченный Троцким план ликвидации Церкви. Второй инсульт, после которого у Ленина была парализована правая сторона, был 16 декабря 1922 года. Третий — 9 марта 1923 года (в результате третьего инсульта Ленин лишился речи). Четвертый инсульт произошел 21 января 1924 года, и в тот же день Ульянов-Ленин скончался.

О том, что Ленин был болен, знала вся страна. Поэтому ужасная головная боль булгаковского Пилата — это многочисленные инсульты Ленина, вызванные его напряженной умственной работой. Но больной Ленин уже не мог так интенсивно работать, как раньше. Поэтому его «красные» идеи поблекли, и на страницах романа они представлены автором в виде запаха розового масла.

А теперь перейдем к последней главе «Мастера и Маргариты», в которой вновь появляется одиноко сидящий среди камней Пилат. Приведу отрывок из этой главы с некоторыми сокращениями:

 «Воланд осадил своего коня на каменистой безрадостной плоской вершине, и тогда всадники двинулись шагом, слушая, как кони их подковами давят кремни и камни. Луна заливала площадку зелено и ярко, и Маргарита скоро разглядела в пустынной местности кресло и в нем белую фигуру сидящего человека. Возможно, что этот сидящий был глух или слишком погружен в размышление. Он не слыхал, как содрогалась каменистая земля под тяжестью коней, и всадники, не тревожа его, приблизились к нему.

<...>

— Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру, — и сказали только одно: что он, к сожалению, не окончен. Так вот, мне хотелось показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и спит, но, когда приходит полная луна, как видите, его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость — самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

— Что он говорит? — спросила Маргарита, и совершенно спокойное ее лицо подернулось дымкой сострадания.

— Он говорит, — раздался голос Воланда, — одно и то же. Он говорит, что и при луне ему нет покоя и что у него плохая должность. Так говорит он всегда, когда не спит, а когда спит, то видит одно и то же — лунную дорогу, и хочет пойти по ней и разговаривать с арестантом Га-Ноцри, потому что, как он утверждает, он чего-то не договорил тогда, давно, четырнадцатого числа весеннего месяца нисана. Но, увы, на эту дорогу ему выйти почему-то не удается, и к нему никто не приходит. Тогда, что же поделаешь, приходится разговаривать ему с самим собою. Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие, и к своей речи о луне он нередко прибавляет, что более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Он утверждает, что охотно бы поменялся своею участью с оборванным бродягой Левием Матвеем.

<...>

— Отпустите его! — вдруг пронзительно крикнула Маргарита так, как когда-то кричала, когда была ведьмой, и от этого крика сорвался камень в горах и полетел по уступам в бездну, оглашая горы грохотом. Но Маргарита не могла сказать, был ли это грохот падения или грохот сатанинского смеха. Как бы то ни было, Воланд смеялся, поглядывая на Маргариту, и говорил:

— Не надо кричать в горах, он все равно привык к обвалам, и это его не встревожит. Вам не надо просить за него, Маргарита, потому что за него уже попросил тот, с кем он так стремится разговаривать. — Тут Воланд опять повернулся к мастеру и сказал: — Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одной фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

— Свободен! Свободен! Он ждет тебя!

Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он».

Если мастер и Маргарита находятся в потустороннем мире, то именно о Владимире Ульянове-Ленине, который на момент написания романа был уже мертв, Булгаков мог сказать, что он теперь более всего в мире ненавидит свое бессмертие и неслыханную славу. Владимир Ильич просил похоронить его рядом с могилой его матери на Волковском кладбище в Петрограде. Однако после его смерти тело вождя революции не было предано земле, а в соответствии с оккультными практиками было забальзамировано и положено сначала в деревянный, а позднее в каменный мавзолей, чтобы на вечные времена сохранить его облик для потомков.

Первосвященник Каифа

Если у кого-то из-за сходства событий романа с событиями, описанными в Евангелии от Иоанна, возникло предположение, что за образом первосвященника Каифы в романе «Мастер и Маргарита» скрывается иудаизм, то он ошибается. Иудаизм — это религия, а религиозному лидеру нечем припугнуть представителя большевистской власти, как это происходит на страницах «Мастера и Маргариты». Большевистские лидеры в вопросах религии боялись только одного: нарушить марксистские догмы и открыто выступить в защиту Церкви.

Так как за образом Пилата стоят две исторические личности, причем второй из них Сталин, который ведет спор с ершалаимским первосвященником, то ясно, что за образом первосвященника Каифы в булгаковском романе стоит автор теории перманентной революции и смертельный враг Сталина Лев Давидович Троцкий.

Учение Троцкого о перманентной революции еще называют революционным марксизмом. Хорошо продуманный план поэтапного уничтожения Православия в России руками обновленческой церкви, изложенный Троцким в марте 1922 года в секретной записке в политбюро, является примером не только тех целей, которые ставили перед собой революционные марксисты, но и методов их достижения.

Если в романе «Мастер и Маргарита» за образом первосвященника Каифы стоит Лев Троцкий, то Синедрион в романе — это троцкизм, с которым вел борьбу Сталин теми же методами, что и начальник тайной службы прокуратора Афраний. Причем эпизод с убийством Иуды впервые появился в полной рукописной редакции романа, над которой писатель работал с конца 1937 по май 1938 года, то есть как раз в то время, которое вошло в историю нашей страны как время большого террора.

Иуда

В начале мая 1922 года в Политехническом музее при большом скоплении народа прошло заседание московского трибунала по делу группы духовных лиц, обвиняемых в подстрекательстве к антисоветским беспорядкам. На том же заседании было принято решение привлечь патриарха Тихона и архиепископа Крутицкого Никандра к ответственности как обвиняемых. Этим решением московского трибунала сразу воспользовались обновленцы.

16 мая обновленцы послали письмо председателю ВЦИК с сообщением о создании Высшего церковного управления (ВЦУ). Для государства это была единственная зарегистрированная церковная власть, и обновленцы очень скоро превратили указанный документ в акт передачи им церковной власти.

Уже 18 мая группа петроградских священников — Введенский, Белков и Калиновский — была допущена в Троицкое подворье, к содержащемуся под домашним арестом патриарху Тихону, и, жалуясь на то, что в связи с его арестом церковные дела остаются нерешенными, просили вверить им патриаршую канцелярию для устройства дел.

Патриарх дал согласие и передал канцелярию, но не им, а через них митрополиту Ярославскому Агафангелу, официально сообщив об этом в письме на имя председателя ВЦИК. Однако митрополит Агафангел прибыть в столицу не смог: после отказа присоединиться к обновленчеству в Москву его не пустили, а позднее взяли под стражу.

За захватом обновленцами патриаршей канцелярии внимательно следило ГПУ, так как 19 мая, то есть сразу после решения находящегося под домашним арестом патриарха передать церковное управление Агафангелу, патриарх Тихон был переведен из митрополичьего дома на Троицком подворье в Донской монастырь, а Троицкое подворье заняло обновленческое Высшее церковное управление.

Высшее церковное управление разослало по всем епархиям воззвание, в котором дискредитировало тех, кто встал на сторону патриарха Тихона в вопросе изъятия церковных ценностей:

«Пролилась кровь, чтобы не помочь Христу — голодающему. Отказом помощи голодному церковные люди пытались создать государственный переворот.

Воззвание патриарха Тихона стало тем знаменем, около которого сплотились контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения. Мы считаем необходимым немедленный созыв Поместного Собора для суда над виновниками церковной разрухи, для решения об управлении Церковью и об установлении нормальных отношений между нею и Советской властью».

Спекулируя на теме голода и критикуя патриарха и его сторонников, обновленцы стали публично заявлять о себе на многочисленных диспутах с представителями власти. От них на диспутах выступал блестящий полемист Введенский. (Тот самый Введенский, который вместе с двумя другими священниками приходил к патриарху Тихону с просьбой передать им управление канцелярией.) А атеистическую точку зрения на диспутах представлял либо Луначарский, либо представители научной интеллигенции и молодого поколения, которое наиболее активно встало на борьбу с религией.

Диспуты собирали толпы народа. Вокруг здания, где они проходили, выстраивали оцепление, и газеты рассказывали, о чем шла речь на диспутах и какие аргументы приводились сторонами. С Анатолием Васильевичем Луначарским Александр Введенский спорил на равных, а вот представителей научной интеллигенции и тем более молодежи он, по свидетельству очевидцев, своими аргументами, как правило, не просто побеждал, а срывал при этом аплодисменты зала.

Михаил Булгаков начал работу над романом в 1928 году, и как раз в январе того же 1928 года Введенский дискутировал со своими оппонентами из тихоновской, или, как ее тогда называли, «мертвой», Церкви (патриарх Тихон умер в 1925 году). Этот диспут с тихоновцами Введенский проиграл. Причем проиграл со скандалом. Бывший обновленец Анатолий Краснов-Левитин, хорошо знавший Введенского, оставил описание этого диспута:

«От обновленцев выступал митрополит Введенский, от староцерковников — бывший ректор Петербургской духовной семинарии, в это время настоятель храма Волкова кладбища, прот. Кондратьев.

Сначала говорил Введенский. <...>

Затем говорил отец Кондратьев, старик с большой белой бородой. Он весьма ехидно заявил, обращаясь к Введенскому: “Вы не отказались от политики, а переменили политику. Спросите любую из наших женщин, кто вы такие. Она вам ответит кратко: красные попы. (Смех, аплодисменты. Улыбается и Введенский.) Вы не отказались от подчинения государству, а лишь переменили хозяина”. <...> Наконец отец Кондратьев огласил сенсационный документ: секретный циркуляр, подписанный Введенским как заместителем председателя Синода, обращенный к епархиальным архиереям, в котором рекомендовалось (в случае необходимости) обращаться к органам власти для принятия административных мер против староцерковников. “Вот ваш факел, который вы хотите нести человечеству”, — говорил отец Кондратий, потрясая злополучным циркуляром в старческой руке. Взрыв аплодисментов одной части зала. Обновленцы смущенно молчат, впечатление потрясающее».

Документ, оглашенный на диспуте бывшим ректором Петербургской духовной семинарии, раскрывал один из главных секретов того времени: кто тот иуда, который пишет доносы на священников, отказавшихся принять обновленчество.

Разбойник Вар-равван

Вар-равван и Га-Ноцри были схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно отпустить на свободу в честь наступающего великого праздника Пасхи.

Пилат в беседе с Каифой говорит первосвященнику:

«...Преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно несравнимы по тяжести. Если второй явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того что он позволял себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-равван гораздо опаснее, нежели Га-Ноцри».

В Евангелии от Иоанна, текст которого Булгаков взял за основу своего рассказа о послереволюционных гонениях на Церковь, имя разбойника Вараввы упоминается только в одном стихе: «Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву. Варавва же был разбойник» (Ин. 18, 40).

Но Христос ни с какими словами не обращался к Варавве ни в Евангелии от Иоанна, ни в других канонических Евангелиях. Однако во всех ранних редакциях романа Иешуа говорит добрые слова Вар-раввану, перед тем как получивший свободу разбойник растворится в толпе. Вот как описано освобождение Вар-раввана в тексте редакции романа с названием «Копыто инженера»:

«— ...Сына Аввы, Вар-раввана, выпустить на свободу!

Никто, никто не знает, какое лицо было у Вар-раввана в тот миг, когда его подняли, как из гроба, из кордегардии на лифостротон. Этот человек ни на что в мире уже не мог надеяться, ни на какое чудо. Поэтому он шел, ведомый за правую здоровую руку Марком Крысобоем, и только молчал и улыбался. Улыбка эта была совершенно глупа и беззуба, а до допроса у Марка-центуриона Вар-равван освещал зубным сиянием свой разбойный путь. Вывихнутая левая рука его висела как палка, и уже не ревом, а стоном, визгом покрыла толпа такую невиданную улыбку, забросала финиками и бронзовыми деньгами. Только раз в год, под великий праздник, мог видеть народ человека, ночевавшего уже в объятиях смерти и вернувшегося на лифостротон.

— Ну, спасибо тебе, Назарей, — вымолвил Вар, шамкая, — замели тебя вовремя!

Улыбка Раввана была так трогательна, что передалась Иешуа, и он ответил, про все забыв:

— Прямо радуюсь я с тобой, добрый бандит, — иди, живи!

И Равван, свободный как ветер, с лифостротона, как в море, бросился в гущу людей, лезущих друг на друга, и в нем пропал».

Так кто же с ранних редакций романа скрывается за образом разбойника, который позволял себе прямые призывы к мятежу и убил стража при попытках брать его? Чтобы найти ответ на этот вопрос, надо учесть, что на страницах романа Иешуа обращается только к трем другим персонажам.

Это, во-первых, Понтий Пилат, за образом которого стоит не только Сталин, но и Ленин, то есть Понтий Пилат — это Власть. Поэтому допрос Иешуа Пилатом — это разговор Церкви и Власти.

Второй персонаж — это Марк Крысобой, который бьет Иешуа бичом, после чего объясняет пленнику:

«— Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?

Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:

— Я понял тебя. Не бей меня».

Раз Иешуа в романе это Церковь, то бьет Церковь не конкретный человек, а карательная система государства.

Третий персонаж, с кем разговаривает Иешуа, это Вар-равван. Но и за этим персонажем не может быть конкретного человека. Конкретный человек мог бы общаться с патриархом Тихоном, но не с Церковью. Поэтому за образом разбойника, который призывал к мятежу и убил стражника, в романе стоит иудаизм. Ведь среди членов и руководителей социал-демократических партий и боевых организаций было много евреев. Но после произошедших в России революционных потрясений одна религия подвергается гонениям, а другая растворяется в толпе.

Так о чем же роман?

Характеристика «роман в романе», которую читатели и специалисты дают «Мастеру и Маргарите», является неполной. Правильней назвать это произведение не романом в романе, а романом, внутри «московских» глав которого находится написанный мастером роман о Пилате, а в тексте этого второго романа спрятан еще один — третий роман, автором которого является бывший сборщик податей Левий Матвей, записывающий на пергаменте историю жизни и высказывания Иешуа Га-Ноцри.

Включение в рассмотрение третьего «романа» существенно упрощает поиск тех идей, которые Михаил Булгаков зашифровал в «Мастере и Маргарите», так как искать эти идеи надо не только в «древних» главах, но и в нескольких записанных на пергаменте предложениях, над которыми склонился Пилат, силясь их понять.

 «Пилат поглядел на широкое лезвие, попробовал пальцем, остер ли нож, зачем-то и сказал:

— Насчет ножа не беспокойся, нож вернут в лавку. А теперь мне нужно второе: покажи хартию, которую ты носишь с собой и где записаны слова Иешуа.

Левий с ненавистью поглядел на Пилата и улыбнулся столь недоброй улыбкой, что лицо его обезобразилось совершенно.

— Все хотите отнять? И последнее, что имею? — спросил он.

— Я не сказал тебе — отдай, — ответил Пилат, — я сказал — покажи.

Левий порылся за пазухой и вынул свиток пергамента. Пилат взял его, развернул, расстелил между огнями и, щурясь, стал изучать малоразборчивые чернильные знаки. Трудно было понять эти корявые строчки, и Пилат морщился и склонялся к самому пергаменту, водил пальцем по строкам. Ему удалось все-таки разобрать, что записанное представляет собой несвязанную цепь каких-то изречений, каких-то дат, хозяйственных заметок и поэтических отрывков. Кое-что Пилат прочел: “Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весенние буккуроты...”

Гримасничая от напряжения, Пилат щурился, читал: “Мы увидим чистую реку воды жизни... Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл...”

Тут Пилат вздрогнул. В последних строчках пергамента он разобрал слова: “...большего порока... трусость”.

Пилат свернул пергамент и резким движением подал его Левию».

Христос Своим Воскресением доказал, что смерти нет. Поэтому слова на пергаменте Левия «Смерти нет...» подсказывают, что главной в романе является религиозная тема.

Может показаться, что фраза «Вчера мы ели сладкие весенние буккуроты...» это действительно какие-то хозяйственные заметки, сделанные Левием Матвеем, и они не имеют отношения к тому, о чем рассказывает писатель в романе «Мастер и Маргарита». Но это не так. Ведь Булгаков пишет о том, чему сам был свидетелем, и за этой фразой скрываются очень важные события, произошедшие в жизни Михаила Афанасьевича после того, как 4 октября 1932 года его женой стала Елена Сергеевна Шиловская.

А вот предложения, в которых Пилат видит пересказ каких-то поэтических отрывков: «Мы увидим чистую реку воды жизни... Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл...» — это действительно пересказ поэтических отрывков. Чтобы разобраться, о каких поэтических отрывках идет речь, прочитаем, что происходит после того, как мастер прокричал: «Свободен! Свободен! Он ждет тебя!» — и этими словами освободил Пилата от многовекового одиночества:

«Горы превратили голос мастера в гром, и этот же гром их разрушил. Проклятые скалистые стены упали. Осталась только площадка с каменным креслом. Над черной бездной, в которую ушли стены, загорелся необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами над пышно разросшимся за много тысяч этих лун садом. Прямо к этому саду протянулась долгожданная прокуратором лунная дорога, и первым по ней кинулся бежать остроухий пес. Человек в белом плаще с кровавым подбоем поднялся с кресла и что-то прокричал хриплым голосом. Нельзя было разобрать, плачет ли он или смеется и что он кричит. Видно было только, что вслед за своим верным стражем по лунной дороге стремительно побежал и он.

— Мне туда, за ним? — спросил беспокойно мастер, тронув поводья.

— Нет, — ответил Воланд, — зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?

— Так, значит, туда? — спросил мастер, повернулся и указал назад, туда, где соткался в тылу недавно покинутый город с монастырскими пряничными башнями, с разбитым вдребезги солнцем в стекле.

— Тоже нет, — ответил Воланд, и голос его сгустился и потек над скалами...»

Зададимся вопросом: на какой покинутый город указывает повернувшийся в седле мастер? Так как мастер только что покинул Москву в свите Воланда, то это город Москва с ее пряничными башнями Новодевичьего монастыря.

Второй вопрос: а что за необъятный город с царствующими над ним сверкающими идолами возник над бездной, куда ушли проклятые скалистые стены, в которые был заточен Пилат? Это город Ершалаим, где происходили события «древних» глав романа. Однако мы уже выяснили, что булгаковский Ершалаим — это Москва. Другими словами, перед глазами мастера все та же Москва, но Москва будущего, а современная Москва осталась у него за спиной. Новая же Москва, по мысли Михаила Булгакова, возникнет только тогда, когда разрушатся камни, окружающие зажатого в многовековом одиночестве Пилата.

Но если возникший перед взором мастера Ершалаим это будущая Москва, то мастер не может в этот город попасть. Писатель может высказывать свои взгляды относительно будущего Москвы, но в романе, основанном на реальных событиях, Михаил Булгаков не может перенести в будущее героев своего повествования. Поэтому в будущую Москву мастеру дороги нет. А вот та Москва, которая за спиной мастера, это город, переживший апокалипсис Гражданской войны и послевоенной разрухи и в котором сейчас идут сталинские чистки. Поэтому Воланд говорит мастеру, что в ту Москву ему не надо возвращаться.

То, что в конце романа «Мастер и Маргарита» на фоне переживающей апокалипсис Москвы возникает украшенная садами Москва будущего, это отсылка Михаила Булгакова к первым двум стихам предпоследней, двадцать первой главы Откровения Иоанна Богослова: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр. 21, 1–2).

Кроме того, в первом стихе последней, двадцать второй главы Апокалипсиса мы читаем: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца» (Откр. 22, 1).

Сравните эти слова из Апокалипсиса Иоанна Богослова с тем, что пытался разобрать Пилат в записях Левия Матвея: «Мы увидим чистую реку воды жизни... Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл...» — и вам станет ясно, что события, произошедшие в России после революции 1917 года, — Гражданская война, разруха, гонения на Церковь, годы террора — Михаил Булгаков на страницах своего романа сравнивает с Апокалипсисом.

Последняя фраза в «романе» Левия — «...большего порока... трусость» — говорит о том, что только трусость правителей, которые в борьбе за власть боятся отказаться от марксистских догм, мешает советской власти наладить диалог с Церковью.

Михаил Афанасьевич вполне обоснованно отнес суд и приговор, вынесенный Иешуа, в «древность». Гонения на патриаршую Церковь начались в двадцатые годы, то есть значительно раньше событий, положенных в основу «московских» глав, которые следует отнести к середине 30-х годов. Но между «древними» и «московскими» главами романа существует прямая взаимосвязь, ведь «московские» главы, где нечистая сила свободно разгуливает по Москве и даже устраивает балы, это закономерный итог для общества, которое отказалось от Бога.

Настало время сказать об отправной идее, которую Михаил Булгаков положил в основу всего романа. Этой идеей является высказывание апостола Павла о Церкви в первой главе его Послания к Ефесянам: «...и все покорил под ноги Его, и поставил Его выше всего, главою Церкви, которая есть Тело Его, полнота Наполняющего всё во всем» (Еф. 1, 22).

То, что апостол Павел в своем Послании называет Церковь Телом Христа, и послужило для Михаила Булгакова основанием языком Евангелия от Иоанна рассказать читателям романа «Мастер и Маргарита», как пришедшие в России к власти марксисты пытались распять на кресте не Христа, а Тело Христа — Русскую Православную Церковь.

Итог главному своему произведению Михаил Афанасьевич подводит в кратком разговоре Пилата и Иешуа в самом конце эпилога романа:

«От постели к окну протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.

— Боги, боги! — говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще. — Какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, — тут лицо из надменного превращается в умоляющее, — ведь ее не было! Молю тебя, скажи, не было?

— Ну конечно, не было, — отвечает хриплым голосом спутник, — это тебе померещилось.

— И ты можешь поклясться в этом? — заискивающе просит человек в плаще.

— Клянусь! — отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.

— Больше мне ничего не нужно! — сорванным голосом вскрикивает человек в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ним идет спокойный и величественный гигантский остроухий пес».

Как же расшифровывается разговор Пилата и Иешуа, которым заканчивается роман?

Когда всадники на черных конях подъехали к одиноко сидящему среди камней Пилату, рядом с прокуратором был любящий хозяина пес, и Воланд объяснил мастеру:

«...его терзает бессонница. Она мучает не только его, но и его верного сторожа, собаку. Если верно, что трусость — самый тяжкий порок, то, пожалуй, собака в нем не виновата. Единственно, чего боялся храбрый пес, это грозы. Ну что ж, тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».

Советские люди любили Ленина, и в мавзолей выстраивались длинные очереди, поэтому последний эпизод романа расшифровывается так: «Церковь уничтожить нельзя. Если существующая Власть это поймет и начнет выстраивать с Церковью симфонические отношения, то такая гигантская и величественная страна, как Россия, вслед за Властью и Церковью будет двигаться вперед в своем развитии».