Женщина

1942 год. Восточный фронт.

Он давно наблюдал за этой фигуркой. Вот уже полчаса неугомонный русский, словно ящерица, ползал среди раненых и убитых. Эрих обратил внимание, как санитар, словно покупатель в лавке мясника, деловито осматривал каждого лежащего с ног до головы и иногда под тела засовывал руки. Одних, явно не понравившихся ему, оставлял в покое, других цеплял чем-то и волок в укрытие. И все это делал почти без отдыха, сразу же возвращаясь за очередным.

Начинало смеркаться, мороз крепчал, но приказа не поступало, приходилось торчать в этой промозглой траншее. Он слышал, как кто-то рядом из их окопов постреливал в ту сторону, и даже видел, как пули ложились в непосредственной близости от очередного раненого, поднимая фонтанчики земли и снега. Эрих знал, что желания подстрелить санитара у этого клоуна не было, так, попугать ради шутки. Это наверняка их ротный придурок рядовой Вурмбах. Он частенько развлекался подобным образом, указывая ориентир к следующему лежащему, а санитару ничего не оставалось, как прислушиваться к его мнению.

На их участке фронта существовало как бы негласное правило: не трогать санитаров. Русские тоже неукоснительно следовали этому, и у солдат в общем-то не было взаимной обиды. Каждый делает свое дело, только и всего. Эрих вздохнул и вытащил очередную сигарету. До войны он совсем не курил, только здесь, на фронте, начал. Да и как не закуришь, если целыми днями торчишь на морозе? Не повезло, а может быть, и повезло, когда его призвали в конце 42-го. «Старики» рассказывали, что в самом начале на настоящую войну мало что походило, наступали и днем и ночью до таких жутких морозов.

Совсем рядом раздался тугой винтовочный выстрел. Эрих лениво поднял взгляд. Он не видел, куда целился стрелявший, но санитар, тащивший очередного «клиента», замер, словно прислушиваясь к чему-то.

«Чего же ты ждешь, дурашка? — с усмешкой подумал Эрих. — Сейчас совсем стемнеет, заблудишься и в наш госпиталь приволочешь. То-то смеху будет».

Зрение у него было неплохое, он вдруг заметил, как санитар, похоже, начал подергивать своей ногой в большом толстом валенке. Это его заинтересовало. Внезапно раздался второй выстрел. Теперь он отчетливо увидел, как из другой ноги брызнул фонтанчик. «Вот скотина! — Он недовольно поднялся и заглянул за окопный излом. — Ну так и есть, этот, из идейных, прислали на нашу голову, теперь еще и доносить станет. В открытую побоится, знает, свинья, что сам в затылок может схлопотать кугель».

Эрих протянул руку и снял с шеи спящего рядом Кранца бинокль. Настроил оптику и нашел то место. Пропустив под мышки раненому длинную веревку, другой конец санитар привязал за собственный пояс. Теперь он полз на животе, но очень медленно. То замирал ненадолго, то, подтягиваясь на руках, двигался дальше. Эрих чуть переместил взгляд и тихо, витиевато выругался — обе ноги солдата оставляли за собой темный, уже едва различимый в сумерках след. Но еще удивляло, как такой маленький и хилый человечек тащит здоровущего Ивана! Но вот санитар повернул голову. «Майн Гот! — Он вздрогнул. — Да это женщина!»

Эрих напряг зрение. Теперь он даже заметил, как из-под шапки у нее выбилась и волочится по земле длинная растрепанная коса. Ее хорошо было видно на грязном испаханном снегу. Это почему-то подействовало на него больше, чем перебитые ноги. Эриху вдруг стало тоскливо и захотелось побыстрее убраться отсюда, чтобы ничего не видеть. За поворотом послышались чьи-то возмущенные голоса, затем опять все стихло. Очередного выстрела не последовало. Он облегченно вздохнул. Достал помятую пачку и вытащил последнюю сигарету. Пока прикуривал, стемнело настолько, что все пространство впереди начало сливаться в одну большую темную массу с «рождественскими» сполохами, красочно перечерчиваемую трассами пулеметных очередей. Холода уже не ощущал. «Завтра же подам рапорт на курсы пулеметчиков», — окончательно решил Эрих. За свою меткую стрельбу рядовой Руллер не раз получал солдатские награды, и его ротный командир пообещал со временем направить на эти курсы, да все что-то тянул. Раздалась команда освободить окопы для ночной смены. Впереди ждали теплый блиндаж, пара глотков спиртного и горячий ужин, но предвкушения удовольствия он не испытывал.

Марьяна

Кто назвал тебя тогда сестрою?
Нам теперь, конечно, не узнать.
Может, раненный в бою далеком?
Только он тебя сестрою мог назвать.
Б.Слуцкий, поэт-фронтовик

1943 год. Западный фронт. Курская дуга.

Что такое настоящая война, Марьяна почувствовала несколько позже, когда, казалось, совсем рядом разорвался первый артиллерийский снаряд. Собственно говоря, самого звука она не успела расслышать. Лицо опалило жаром, что-то больно хлестнуло по ушам, после чего уже в мертвой тишине, словно в немом страшном фильме, взметнулся фонтан огня, земли, дыма и еще каких-то обломков. Но все это не растворилось в воздухе, а согласно законам физики начало возвращаться на землю. Какая-то сила опрокинула Марьяну на землю и швырнула под колеса машины. Затем, вероятно от удара головой о землю, в ушах громко щелкнуло и появился слабый звук, но что-то тяжелое продолжало прижимать ее к земле, к грязным, скорчившимся листьям. Марьяна с трудом повернула перепачканное лицо. Рот Геннадия яростно разевался, отчего его прокуренные усы смешно топорщились и прыгали кверху. Только теперь она начала догадываться, в чем дело. К счастью, когда девушка полностью обрела слух и свободу, санитар почти закончил свой довольно однообразный, но оттого не менее страстный монолог. На этом усатый спаситель решил, очевидно, что первый фронтовой урок выживания санинструктором усвоен, удовлетворенно прокашлялся и, перевалившись на бок, потянулся в карман за кисетом. Марьяна с благодарностью схватила его за край телогрейки и закрыла глаза, а в голове, гудевшей колоколом, насмерть перепуганной птицей билась единственная мысль: «Я жива!.. Я жива!»

К вечеру девушки встретились, живые и здоровые. У Марии на щеке краснела глубокая свежая царапина. Она торопливо глотала горячий чай и с возбуждением рассказывала, как натерпелась всего за день. А щеку поранила, когда протаскивала своего первого раненого под обрывками колючей проволоки. Марьяна слушала подругу и чувствовала, что и сама не может отойти от всего этого ужаса. Страх когтями вцепился в тело где-то там, под сердцем, и не думал отпускать. Мелькнуло сожаление, но не о том, что напросилась в санинструкторы, а о том, что пользы от нее теперь, видимо, будет как от козла молока. К счастью, человек привыкает ко многому. Страх остался, но сжался до небольшого комочка и нехотя, но все же позволял Марьяне выполнять свои обязанности. Это уже потом пришла привычка...

Страшен, непостигаем танковый бой. Взрослые опытные мужики не выдерживали, что уж говорить о юных созданиях, по собственной воле оказавшихся посредине огненного ада. Временами, казалось, взрывался воздух, сверкал огнем и плевался расплавленной сталью, а земля, сама дрожащая от взрывов, не всегда успевала укрывать людей.

Как и обещал комбриг, денек выдался горячим. Две танковые роты вышли на этот участок передовой. Июльская жара сделала почти невозможной биологическую жизнь внутри раскаленных машин, но, вопреки всем законам природы, люди продолжали сражаться. Немецкие пикирующие бомбардировщики постоянно кружились в воздухе, сменяя друг друга. Самыми уязвимыми мишенями оставались легкие танки БТ-7, БТ-9, к тому же оснащенные бензиновыми двигателями. Иногда было достаточно одного попадания бомбы или снаряда — и он, словно в чудовищном карнавале, выбрасывал вверх ослепительный гейзер огня и дыма. Тотчас начинал рваться неизрасходованный боекомплект. Из обреченного экипажа обычно никто не успевал спастись.

Метрах в ста пятидесяти на глазах Марьяны снарядом «удачно» снесло башню танка БТ-7, он остановился и начал лениво дымить. Еще минуту назад девушка тряслась от страха между траками сорванной танковой гусеницы, как неведомая сила в очередной раз вытолкнула ее из укрытия и бросила к машине...

Еще день назад командира танка, младшего лейтенанта, после окончания курсов назначили в 3-ю роту, и это был его первый бой в составе нового экипажа. Ему сразу повезло дважды. За мгновение до попадания снаряда внешней взрывной волной лейтенанта швырнуло головой о металл, он потерял сознание и рухнул на заряжающего. В следующее мгновение, словно бритвой, снесло башню. В верхней части задымило, и набирающий силу огонь начал неотвратимо подступать к бензобакам и боеприпасам. Задыхаясь от напряжения и удушливой гари, Марьяна на бегу натянула на глаза летные очки...

Сколько раз потом с благодарностью девчонки вспоминали погибшего неделю назад Геннадия. Это он неизвестно откуда достал и обеспечил санинструкторов летными очками. Стекла надежно защищали глаза, так как даже при кратковременном прохождении огня без такой защиты зрачки глаз выжигались мгновенно.

Теперь все решали какие-то секунды. Стараясь не думать, она с разбегу нырнула в обжигающую, дымящуюся дыру. Здесь Марьяна уже привычно ориентировалась. Нащупала в темноте человеческое тело, обхватила рукой, подтащила вперед и уцепилась другой за верхний наружный обрез. Заорав от неимоверного напряжения, с силой выдернула его наружу. В обнимку перекатилась с ним по броневому покрытию на гусеницу, уже оттуда скользнула на землю и как можно дальше оттащила раненого от горящей машины. От страшного напряжения все ее тело вздрагивало, а открытый рот судорожно хватал воздух. Казалось, никакая сила не заставит девушку снова лезть в нутро этого пышущего жаром чудовища. Но еще не погасла над ней звезда, что-то подсказывало, что есть время, что может успеть.

Собралась с духом и вновь вскарабкалась наверх. Опустившись на самое дно, Марьяна почувствовала под ногами что-то мягкое. Согнулась, на ощупь определила положение тела и ухватилась за комбинезон. Напряглась из последних сил и вдруг с ужасом поняла, что ни вытащить, ни бросить его она не в состоянии. Безвольно опустились руки, девушка растерялась, упуская последние секунды. Внезапно, словно услышав ее мольбу, танкист зашевелился и сам начал выбираться наружу. Не помня себя от радости, Марьяна почти одновременно с ним выкарабкалась наверх, но в последний момент зацепилась коленом за что-то острое и сорвалась головой вниз. Если бы не нога танкиста, то со всего маху она приложилась бы лицом к закопченной гусенице. Сравнительно мягкая кирза самортизировала удар, и Марьяна, больно скользнув носом по сапогу, очутилась на земле раньше его хозяина. В ту же секунду запоздавший взрыв взметнулся вверх, с легкостью рвя и испаряя металл с остатками человеческой плоти.

Чуть позже, вместе волоча безжизненное тело командира, заряжающий, коренастый, широкоплечий деревенский парень, на удивленный вопрос санитарки «Чего же ты ждал?» — не нашел в себе силы даже соврать. Не глядя на нее, смущенно пробормотал:

— Извини, сестренка, растерялся...

* * *

Все ожесточенней становились сражения, все большее количество техники принимало участие во взаимном истреблении. Когда заканчивались снаряды, в страшных таранных ударах глухо звенела уральская сталь, врезаясь в крупповскую литую броню. Хлёстко звучали команды в танковых шлемах, все меньше человеку оставалось шансов уцелеть в битве бездушных машин.

Психика не выдерживала. Смятение овладевало душами. Очередной начавшийся бой кое-кому казался ужасней предыдущего и часто видился последним в его жизни. Люди разных вероисповеданий и неверующие уповали на взятые с собой обереги — нательные крестики и ладанки, рисунки своих детей и семейные фотографии, фигурки ангелов и мешочки с черным перцем и солью, зашитые в одежду. На разных языках, мысленно и вслух солдаты торопливо шептали спасительные слова, и малая, незримая надежда овладевала ими, не позволяла безнадежности хватать за горло, заставляла оставаться людьми. Но было и общее, что объединяло сражающихся, — это судьба. Неведомая, не предсказуемая до последнего момента, до последнего, смертельного вздоха.

Однако в каждом бою есть то, чего не встретишь в мирной жизни. С командой «Вперед!» наступал конец сомнениям и страхам. С этого момента танковые экипажи подчинялись своим, особым законам, не рассуждая, выполняли свои функциональные обязанности. Привычная обстановка внутри боевых машин, сплоченность помогали танкистам, даже тяжело раненным, сражаться до последнего снаряда, идти навстречу своей и чужой смерти. А теперь, спустя более семи десятков лет, уже и не спросишь тех, кто решил поступить именно так. Какие мысли одолевали солдат? О чем они думали в последнюю минуту? Одно несомненно: их жизни щитом заслонили державу, и мир устоял.

Мария

1943 год. Западный фронт. Курская дуга.

«Юнкерсы» снова и снова заходили на точечные цели, а высоко в небе превосходящие силы противника сковывали действия советской авиации, навязывали бои и тем самым лишали ее маневра. Экипажи тяжелых танков оказывались более защищенными, но только не от ошеломляющего пекла внутри бронированных машин. От высокой температуры у многих из ушей текла кровь, восприятие становилось несколько помраченным, и команды не всегда четко и вовремя доходили до их сознания. Вследствие нарушения эксплуатационных режимов стали отказывать рации, отчего крайне осложнялась координация действий между подразделениями. Из-за плохой видимости на поле боя экипажи часто теряли друг друга из виду. Казалось, вот он, наступил тот предел, до которого человек может дойти, устоять и не сломиться.

Командир второй танковой роты капитан Барчук дрогнул и дал команду механику-водителю остановиться. Несколько тяжелых машин заметили молчаливые действия командирского танка и начали повторять его маневр. Общий строй разорвался, но большая часть машин ушла вперед. Волна плотного черного дыма заставила командира танка лейтенанта Сомова приоткрыть люк. Случайно обернувшись в сторону, он вдруг заметил среди разрывов снарядов, что в его направлении бежит человек. При очередных разрывах падает, встает, опять бежит, снова падает. Казалось, эта игра со смертью будет нескончаемой, но вот осталось несколько десятков метров — и он узнал Марию.

До конца своих дней бывший танкист гвардии майор Николай Сомов сохранит в своей памяти, как разъяренной кошкой взлетела она на башню его танка. Он увидел перед собой огромные черные глаза с сохранившимися вокруг них кругами белой, нетронутой кожи. Остальное — ее щеки, нос, губы, уши — представляло страшную, невыносимую картину. Они все еще продолжали медленно пузыриться, сворачивая кожу в мелкие красно-пепельного цвета струпья. Лейтенант видел в ярости оскаленные зубы и слышал жестокий, пронизывающий до глубины души крик этой девочки. Она обвиняла его, всех их в предательстве, в том, что оставили умирать тех, кто впереди, бросили их, ушли с поля боя. Механик-водитель не дождался команды, рванул танк вперед. Экипажи соседних машин видели, как их санинструктор спрыгнула с брони и танк, резко набирая скорость, двинулся дальше, туда, к покинутой им роте. Что-то изменилось в поведении людей. Словно очнувшись, наращивали скорость тяжелые машины, одна за другой занимая прежний боевой порядок.

Трудно определить, что экипажам давало силы, одно очевидно: не последнюю роль в сознании измученных боями людей сыграла и та частица надежды, подтверждение которой они постоянно видели в ходе сражений. Солдаты уверовали в то, что и в безвыходной ситуации их батальонные сестрички спасут, вытащат из подбитых и горящих машин. Танкисты постоянно ощущали их присутствие. Девушки отчаянно шли туда, куда и не каждый мужчина отважится, — в самое нутро раскаленной коробки. А ведь там на полках лежали десятки снарядов, готовых в любое мгновение взорваться целым арсеналом.

К исходу дня после тяжелого кровопролитного боя танковая бригада продвинулась далеко вперед и намертво закрепилась на новом рубеже. Автомобиль появился в сумерках. Из виллиса с заметным усилием выбрался комбриг. Он не дослушал рапорта командира полка, устало махнул рукой и, припадая на одну ногу, подошел к неровному строю экипажей. Сорванным, осевшим голосом поздравил танкистов с выполненной задачей, что-то еще говорил значимое и теплое. Люди слушали его проникновенные слова и мысленно находились на своем левом фланге, где в конце строя замерли санитары. Отцы семейств и совсем молодые танкисты с горечью осознавали, что сегодня это была победа их Марии, санинструктора второй танковой роты...

С недавнего времени ее перестали узнавать. Прежде мрачная и грубоватая, она удивительным образом изменилась. Не огрызалась на двусмысленные шутки и только махала рукой. Свои обязанности Мария выполняла, как всегда, сноровисто, вот только чаще делала это автоматически. Теперь все ее мысли были направлены туда, где в этот момент находился ее Егор. Во время очередного боя, когда в сражении участвовало большое количество машин, санинструктор, словно ясновидящая, обретала необъяснимую способность видеть и чувствовать, где в данный момент находится танк младшего лейтенанта Соловьева. И этот бой ничем не отличался от остальных. Ее подразделение совместно с третьей танковой ротой штурмовало хорошо укрепленную оборону противника. Внезапно с флангов открыла огонь немецкая противотанковая артиллерия. И вот уже одна тридцатьчетверка, а за ней и вторая остановились. Факелом взметнулось в небо всепожирающее пламя, сплавляя боевые машины в единую бурлящую массу. Словно взятые на абордаж галеоны, танки величаво дымили, уже безучастные к собственной судьбе. Но что-то заставило Марию перенести взгляд в центр. Казалось, и в пятистах метрах среди чада невозможно отличить одну машину от другой. На ее глазах ближний танк БТ-7 вдруг резко развернуло, и он вспыхнул ярким, ослепительным пламенем. Из башни вывалилась объятая огнем фигурка и бросилась куда-то поперек движения. Сердце девушки точно оборвалось. Она пулей рванулась из траншеи наперерез живому летящему факелу. Обожгло левое предплечье, руку обжигающе ударило. В последнем неимоверном прыжке Мария догнала его, шаря на ходу в поисках плащ-палатки. Так и не найдя, со всего маху прыгнула на Егора, повалила на землю и, крепко прижав к себе, принялась кататься по земле, пытаясь своим телом сбить пламя. После боя их так и нашли — обгоревшими до черноты. Мария не отпустила своего лейтенанта.

Земляк

Печаль — сад Памяти.

С первых дней службы во фронтовом госпитале вчерашняя школьница столкнулась с тем, что называют изнанкой войны, но от этого не менее страшной, чем сама война. Прошлая жизнь, воспоминания быстро отошли на второй план. Только недели через две Гуля с трудом втянулась в работу, заставляя себя как бы не замечать ни обильных подтеков крови в операционных и перевязочных, ни заскорузлых, пропитанных кровью и гноем бинтов. Остатки экскрементов на распоротом обмундировании, оцинкованные баки с ампутированными человеческими конечностями и отвратительная смесь запахов уже не преследовали во сне. Но раз и навсегда, словно зрелая женщина, она с удивительной мудростью решила важную для себя задачу, заключавшуюся в каждодневном служении этим несчастным, покалеченным и обожженным войной людям. Вместе с тем девушка оставалась в душе непосредственной, милой и веселой девчонкой. Старалась видеть в них то как бы своего отца, если раненый соответствовал возрасту, то старшего брата, если был слишком молод, то одноклассника, с которым можно пошутить. На хамские выходки молодая санитарка не реагировала и не пыталась отвечать тем же, как другие женщины. Гуля просто не позволяла себе обижаться. Она ясно отдавала себе отчет в том, что все эти люди, по крайней мере, счастливо избежавшие смерти, продолжают оставаться наедине со своими муками и болью. Так чего обижаться? Их прощать надо.

Раненый лежал в самом конце коридора, в небольшой комнатушке, оборудованной под дополнительную палату. Кроме кровати, тумбочки и табурета, она почти ничего не вмещала. Раньше здесь завхоз хранил необходимое имущество, но из-за большого наплыва раненых начальник госпиталя распорядился освободить все подсобные помещения, а весь инвентарь отнести в сарай.

Гулина смена заканчивалась в шесть утра. К середине ночи она уже сбилась с ног, без конца убирая палаты, вынося утки и судна, а если требовалось, то в паре с другой санитаркой подмывала лежачих, меняла простыни. Молодые солдаты очень смущались и до последнего старались никого не беспокоить. Для некоторых это заканчивалось весьма плачевно и в результате оборачивалось еще большей работой. Они плакали от беспомощности, с ужасом понимая, что натворили. В подобных ситуациях санитарки быстро научились сдерживать свои эмоции, уже по опыту зная, что лучше всего обращаться с такими ранеными чуть грубее, чем следовало, тем самым отсекая всякие попытки оправдаться. В особых случаях сердитое выражение лица на ребят действовало почище ротного старшины. Они начинали относиться спокойнее к работе санитарок и торопились звать их, когда приспичит.

К четырем утра наступило временное затишье. Раненые с трудом, но засыпали, в том числе и более тяжелые после инъекций блаженно-спасительного морфия. Гуля без сил опустилась на свободный стул у столика дежурной медсестры. Надя, молодая полная женщина, с трудом сдерживала наплывающий сон и, постоянно зевая, что-то отмечала в одной за другой историях болезни. Несколько папок она отложила отдельно, и девушке бросилось в глаза название родного города. Она с интересом развернула ее к себе и прочла: «Мл. сержант Муртазин Рустам Дамирович, 1908 г. рождения, гор. Казань, татарин, образование высшее. Военная специальность водитель автотранспорта».

Далее следовало описание болезни, диагноз и прочее. Как она поняла, у раненого был обширный ожог верхних дыхательных путей, кожного покрова головы и верхней половины лица и глаз. Четыре дня назад была сделана операция. Состояние тяжелое. Гуля заметила в маленьком квадратике номер палаты, проставленный карандашом.

— Надя, это тот, что в конце коридора?

Сестра мельком взглянула:

— Угу, тот самый.

Гуля встала и пошла по коридору, ей захотелось взглянуть на своего земляка. Дверь в комнатушку была приоткрыта и подперта табуретом. Сюда падал тусклый свет, освещая верхнюю половину кровати. Она подошла к нему. Голова и часть лица до крыльев носа была забинтована. Щеки смугловатые, с болезненной синевой. Очевидно, он что-то услышал:

— Сестренка, сейчас ночь?

Девушка утвердительно кивнула, затем, спохватившись, ответила.

— Вот и хорошо, — успокоенно прошептал раненый и затих.

Было слышно его тяжелое, осиплое дыхание.

На следующий день Гуля работала в ту же смену. С нетерпением дождавшись передышки, она опять пришла в эту комнатушку. В дверях встретилась с Надей. Заметив в руках у нее две металлические коробочки, спросила настороженно:

— Как он?

— Да вот оживился малость. Зайди, поговори с земляком. — Сестра торопливо направилась обратно.

— Подожди, Наденька... — Голос ее дрогнул. — Скажи, как он... вообще?

— Да никак, дня три, может, пять протянет. — Сестра с сожалением взглянула на нее. — Дыхательные пути сильно обожжены, и легким досталось, отек начался.

Гуля зашла в комнату. Он услышал слабый шелест, улыбка тронула его губы.

— А, сестренка! А ведь это ты вчера заходила, угадал? Присядь, а? Ну хоть немножко, совсем здесь один. — Голос раненого был вымученный, язык слегка заплетался, как у захмелевшего человека. Лицо слегка зарумяненное, дышал часто, с заметным усилием.

Гуля присела на край постели. Он прикоснулся к ее халату:

— Тебя как зовут, дочка?

— Гуля, я санитаркой работаю в другой половине.

— Гуля?! Так ты татарка?! — оживился раненый и перешел на татарский. — Откуда?

— Да мы с вами с одного города, дядя Рустам, вчера я видела вашу историю болезни.

— Здорово! Давно земляков из Казани не встречал.

Они разговорились, оказалось, жили недалеко друг от друга, в районе кинотеатра имени Тукая. Чувствовалось, сержант долго не разговаривал на родном языке. Он торопился, словно старался успеть рассказать о себе то, что его волновало. Окончил Государственный педагогический институт, несколько лет преподавал в старших классах математику. Однажды, будучи классным руководителем, в осенний день повел ребят в лесопарковую зону. Случайно на тропинке увидели ёжика, окружили его, все пальцами трогают, а он сердито фыркает. Почему-то на память пришла сура, которую покойный отец часто повторял его старшим братьям, в ней говорилось о любви ко всему живому и природе. Вот он и прочел детям эту суру вслух и пояснил, откуда изречение. Через неделю учителя вызвали в местные органы, предупредили о недопустимости религиозного воспитания подрастающего поколения, об ответственности, а затем вежливо «посоветовали» сменить профессию на более подходящую. Из школы Рустама уволили. Не желая испытывать судьбу, он окончил курсы водителей и с того времени работал шофером. В том же гараже и познакомился с будущей женой. В первые дни войны был направлен на фронт — доставлял продукты, боеприпасы. В очередном рейсе попал под бомбежку. Груженый грузовик шел в центре колонны. Загорелась деревянная кабина, заполыхал кузов. Желая отвести машину подальше, погнал к ближайшему оврагу. Не успел, в кузове начали рваться снаряды. Уже потерявшего сознание, его выбросило из кабины. Очнулся в госпитале...

Сержант закончил свой рассказ и долго с напряжением втягивал воздух. Было видно, что разговор отнял у него много сил. Лицо заметно бледнело, он сделался вялым и замолчал.

Ее уже тянуло сюда, в эту маленькую полутемную комнатушку. За все время пребывания в госпитале Гуля впервые смогла поговорить на родном языке. Помимо всего, это приносило ей некое ощущение маленького островка родных мест, придавало уверенности среди океана человеческих страданий. Гуля старалась приходить сразу после укола морфия, когда Рустам чувствовал себя лучше и был даже весел. Теперь он узнавал ее приближение без ошибки и, не дожидаясь, здоровался первым. На этот раз сержант долго молчал, затем неожиданно для нее попросил:

— Я могу подержать твою руку?

Гуля тронула его кисть, пальцы были сухие и горячие. Он медленно погладил ее по внешней стороне руки, затем осторожно потянул на себя и вдруг накрыл узкой ладонью свое лицо. Девушка вздрогнула, это было так непривычно для нее.

Рустам едва слышно вдыхал воздух, не замечая ни огрубевшей кожи с маленькими пятнышками мозолей, ни шершавую сухость тонких пальцев. Его нос и губы не ощущали ни едва уловимые остатки запахов от грязных, заскорузлых бинтов, тампонов и ваты с гноящихся ран, ни подтеков свежей крови с операционных столов, ни сброшенных в баки кусков омертвевшей и отсеченной плоти. Словно дикий степной конь, он обострившимся нюхом жадно выискивал и находил одному ему ведомые запахи луговых трав далекого детства, необузданные волны мчащегося табуна и первые ароматные глотки кумыса из рук матери. Он вновь ощущал этот забытый, неистребимый временем аромат женской ладони и теперь старался вдыхать глубоко, насколько позволяли ему опаленные легкие. Он словно хотел надолго запомнить его, хранить в себе как можно дольше...

Через шесть часов Гуля заступила в ночную смену, а освободившись в четвертом часу утра, в конце коридора увидела Надю. Заметила в ее руках металлическую коробку и обеспокоенно спросила о Рустаме. Та показала ей на торчащую из кармана халата картонную упаковку:

— На двойную дозу перешли, Гулечка, ничего не поделаешь. А ты иди, иди, он только оживился чуток, так сразу о тебе спросил. Иди, милая, кто знает, на сколько теперь его хватит.

Сержант и сам знал, что времени почти не остается, и торопливо, пьяной скороговоркой спешил сообщить все, что не давало ему покоя. Гуля ослабевшими пальцами гладила его руку.

— И зачем я согласился... А тут, на площади перед военкоматом, словно шайтан толкнул. Стакан полный налили, я и выпил. Никогда так не пил, а взял и выпил... Фаечка со старшей ко мне лезут, плачут... Рустик... папа... а я словно ума лишился, отпихиваю обоих, мол, домой идите, сам с победой скоро вернусь. Ой, дурак! Ни дочь прижать, ни жену погладить... а теперь вот... Аллах наказал... — Его речь становилась все более торопливой и бессвязной, выпадали отдельные слова. — ...Не поглажу... четверых выкормила, а грудь словно мячики...

Он облизал потрескавшиеся губы. Щеки и крылья обострившегося носа заметно побледнели, фразы обрывались чаще:

— ...Одна в одну... Фаечка! — Рустам с силой сжал ее пальцы. — Ты прос... меня... обижу. — Он широко улыбнулся. — Помнишь, молока твоего напился? Сладко...

Рассеянным движением рука коснулась халата, наткнулась на грудь, замерла. Казалось, она вспоминала что-то забытое и важное, пальцы шевельнулись, еще неуверенно охватывая грудь, и судорожно сжались. Гуля вздрогнула. Впервые в жизни к ней прикасались мужские руки. Рустам резко откашлялся, она ощутила тяжелое, гнилостное дыхание, но не отшатнулась. Кожа его бледнела на глазах, черты лица еще больше обострились.

— ...Фаечка... Фаечка... — бормотал он.

Отчаяние от собственной беспомощности охватило Гулю, она видела, этот человек, ее земляк отходит.

— ...Ну что ты, Фаечка, не ух... куда?

Обессилевшие пальцы цеплялись и соскальзывали с плотно натянутой ткани. Безумная жалость охватила девушку. Не отдавая себе отчета, одним движением распахнула халат, ворот старенькой кофточки и сунула его руку себе за пазуху. Похолодевшая ладонь коснулась нежной девичьей кожи и, словно обретая вторую жизнь, спасительно прижалась к ней.

— Фаечка... — Улыбка застывала на его губах.

Неожиданно для себя самой Гуля горячо зашептала на родном языке:

— Я здесь, Рустик, я с тобой, твоя Фаечка, с тобой, миленький, с тобой.

Тело солдата чуть вздрогнуло, и он стал отходить легко и спокойно.

— Алла рамет эйлесин! — шептали женские губы. — Да помилует тебя Аллах! — прощалась с ним «жена».

Светлана

Глаза бойца слезами налиты,
Лежит он, напружиненный и белый,
А я должна приросшие бинты
С него сорвать одним движеньем смелым...
Юлия Друнина. «Бинты»

Командир отделения ефрейтор Поволяев очень тяготился своим недавним назначением и очередным воинским званием. Уже второй месяц заканчивается, как он в штрафной роте, и, тьфу-тьфу, ни одного даже легкого ранения, кроме оторванной мочки уха каким-то дурацким осколком. А вот с его отделением одна и та же история приключается. Свежеиспеченного ефрейтора в первом же бою или ранят, или еще что похуже, а у остальных ни одной царапины. Он подсчитал — оставалось продержаться всего одну неделю, и шестилетний лагерный срок должны скостить. Командир отделения, на чье место его недавно назначили, должен был всего лишь месяц отвоевать в штрафбате. Не повезло парню. Так же как и предыдущих, его смертельно ранили в первом бою. Уж лучше бы он свои четыре года в лагере отсидел, глядишь, жив бы остался...

Володя сидел на корточках, прислонившись спиной к автомобильному баллону, и выкуривал последнюю перед сном «козью ножку». Спать не хотелось, да и как тут заснешь, когда, скорее всего, завтра бросят на штурм каких-то укреплений, гори они ясным пламенем. Поколебался, свернул вторую и, со злостью запретив себе думать о завтрашнем дне, мысленно перенесся в тот довоенный год. В свой районный центр, на ту улицу, в большой кирпичный дом. В одной половине, поменьше, жила его собственная семья, в другой — постаревшие родители с семьей старшего брата. Братья жили дружно, оба работали механиками на автотракторной станции. У младшего только второй народился, тогда как у старшего пятерыми не обошлось, ждали шестого. Жены знали друг друга с детства — что еще надо было для спокойного счастья? Никто не предполагал, что беда однажды заглянет и в их дом...

Поволяев встал, растер окурок и побрел отбиваться. Мыслей никаких не осталось, подумал только, что от судьбы не уйдешь и будь что будет. Еще не рассветало, команду получили подниматься тихо, строиться и выходить. Там, на рубеже, и дожидались, покуда совсем не рассветет. Командир роты по цепочке передал, что пойдет впереди с политруком и чтобы не отставали и помнили: штык молодец, а пуля дура, всех не убьет. В атаку молча шли. Им и раньше умные люди советовали не кричать. С «ура-ура» пробежишь не много, сорвешь дыхалку, а до тех укреплений еще ой как далеко. То, что никакой артподготовки не будет, каждый штрафник знал — начальство снаряды бережет. Одно только дух и поддерживало — сам подполковник первым в атаку пошел. А комиссара он все же назад отослал — видно, зеленым ему показался, третьего дня, как из пополнения прибыл на замену.

Такого еще никто не видел — штурм обычно командиры взводов возглавляли, но чтобы подполковник... «А ведь, ей-богу, живым останусь!» — отчего-то мелькнула на бегу мысль. По сторонам, впереди, сзади слышались хриплое дыхание и дробный топот солдатских сапог. Вон как командир перцу нам всем всыпал, а обгоняет его молодежь... хрен угонится за ними...

Внезапно фонтаны земли глухими праздничными хлопушками начали взметаться где-то впереди, затем, словно отголоски, с легким кхеканьем мины рвались уже сзади, сбоку Поволяева, под ногами бегущих рядом с ним товарищей. Чья-то половина сапога с ослепительно-белой сколотой костью плюхнулась впереди ефрейтора. Осознать или хотя бы удивиться он так и не успел, оглушающе рвануло совсем близко, и Володьке вдруг стало отчего-то совсем светло и отчаянно весело: «Ага! Вон, значит, как в рай-то попадают! Кому расскажи...»

В большой армейской палатке, оборудованной под лазарет, было тепло, печки топились круглосуточно. К исходу пятых суток Поволяев почувствовал, что наконец-то сможет встать. Главное, чтобы не подвела нога. В сознание он пришел быстро, уже на следующее утро после операции. Женщина-хирург сообщила ему, что он родился в рубашке, а точнее, в железной: удалили ровно двадцать четыре осколка. Застряли неглубоко, но дел натворили немало, повезло, что на операционном столе оказался вовремя, опоздай минут на десять... А что касается двадцать пятого, то он, словно заговоренный, остановился в полутора сантиметрах от сердца. Удалять не решились — слишком рискованно, даже консилиум по рации устраивали.

Можно было и так сказать — повезло ефрейтору, если не считать отсутствия четырех пальцев на правой ноге. Их срезало вместе с домашним шерстяным носком. Но огорчало Володьку особливо то, что управление в тракторах тугое, да и в хозяйстве не с руки, вернее, не с ноги даже картошку копать. На перевязке медсестра рассказала, что жизнью Владимир больше обязан их санинструктору. Это она на плащ-палатке вытащила его с минного поля. Когда немецкие батареи открыли огонь, Света хотела с ним в ближайшей воронке переждать, да раненый на глазах кровью истекал. Так под огнем почти до самого рубежа и волокла его, да сама не убереглась — осколком поразило позвоночник. Не хватило до укрытия каких-то полсотни метров. Спасли и ее, но главный хирург сказал, что ходить теперь вряд ли сможет.

Раненая лежала отдельно, за брезентовой перегородкой. Поволяев осторожно отогнул полог и увидел светловолосую девчушку лет восемнадцати. Большие темно-серые глаза не моргая глядели в потолок. Подошел к кровати. Ее взгляд опустился на вошедшего, что-то мелькнуло в нем, он понял, что Светлана узнала его, хотя и был весь в бинтах. Володьку под сердцем ровно второй раз осколком ковырнуло, почему-то невыносимо стало видеть вблизи совершенно беспомощную женщину. Он растерялся, не зная, с чего начать, и вдруг увидел, что из этих «чаш-озер» беззвучно потекли слезы. Что произошло в следующее мгновение, Поволяев и сам не мог объяснить себе, только время для него вдруг вновь начало отсчет, как тогда, у двери в кабинет следователя, когда вину брата решил взять на себя. Он внезапно, на одном вздохе принял решение: заберет ее с собой, увезет в какое-нибудь село или деревню, а там как Бог на душу положит.

Катя портила уже второй лист. Слезы капали куда придется, и строчки от химического карандаша постоянно расплывались. Но прежде ефрейтору пришлось крепко уговаривать ее подругу написать письмо под диктовку, у самого рука не поднималась собственноручно объявить приговор жене и детям, да и самому себе. Поволяев диктовал медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, а Катя выводила строчки и удивлялась, как от этих простых слов не загорается бумага. Письмо получилось недлинным, в одну тетрадную страницу, а заканчивалось оно так: «Родная моя, постарайся понять меня и простить. Я еще сильнее люблю тебя, люблю наших детей. Вы мне снитесь каждую ночь. Я знаю, что буду мучиться. Понимаю, какой это крест — инвалиду ухаживать за недвижимой. Но по-другому просто не могу. Я знаю, что ты меня бы не бросила. Дети бы от меня не отвернулись, я был бы в тепле и сытости. Но, помня, что моя дорогая спасительница где-то одна, совсем беспомощная, страдал бы еще больше. Это письмо последнее. Чтобы не мучить ни тебя, ни себя. Прощай, родная моя. Устрой свою жизнь как знаешь. Я все пойму. А односельчанам скажи, сыновьям тоже, что я погиб. Прощай» (этот короткий текст — выдержка из подлинного фронтового письма. Женщина, которой оно было адресовано, дождалась внуков, замуж не выходила. — Р.К.).

2012–2022