Валентин Михайлович стал готовиться к уходу на пенсию. Первым делом он отправился в заводской актовый зал, чтобы забрать свой портрет с Доски почета. Времена почестей давно прошли. Доска сиротливо стояла у кирпичной стены в глубине сцены. К ней был приставлен всевозможный хлам: части декораций в виде фанерных облаков, доски и большие плакаты с утратившими малейшую мотивационную составляющую лозунгами. Валентин Михайлович открутил болтики, снял портрет, с которого на него смотрел молодой человек с горящим взором и грудью, украшенной трудовыми наградами.

— Не дело это, Валентин, лежать тут вверх тормашками. Думал ли ты, что вот так оно все обернется, а? — спросил Валентин Михайлович у портрета.

Тридцать пять лет он проработал заместителем начальника цеха приготовления заливок на консервном заводе. Мог бы дойти до начальника, но хотел быть ближе к простым рабочим, где царило общение без формальностей и напускной дистанции. Улыбаться, пожимать руки, хлопать дружески по плечу, сидеть за одним столом в столовой и дуть на горячие щи — вот что обладало для него неоспоримой ценностью.

Он вышел на авансцену, посмотрел в зал. Скрипучие подмостки уже и не помнили, когда в последний раз по ним пробегались каблуки кадрили, а залихватские песни осыпали штукатурку. Ему лично выступать не доводилось, да и не тянуло к публичности. Он подошел ближе к краю, приложил руку к груди, обвел острым взглядом пустые откидные кресла, обтянутые бордовой тканью, и поклонился. Грохотнуло жестяное ведро уборщицы. Валентин Михайлович как будто очнулся от неглубокой дремы. Пройдя по длинному коридору, заставленному деревянными ящиками и вешалками с народными костюмами, он вышел через заднюю дверь.

Перед застольем его особенно волновали три вещи. Не забыть бы текст, а то самого себя по бумажке читать — это срамота какая-то, а не поэзия. Не вылетит ли нижняя челюсть: металлические крючки ослабли, а он все не соберется пойти к зубному врачу. И не пахнут ли его любимые теплые войлочные тапки мокрой кошкой, как выражалась супруга Светлана Елизаровна. Но здесь он предусмотрительно предпринял некоторые маскирующие мероприятия. Купил баллон освежителя воздуха «Таежная свежесть» и хорошенько обработал им клетчатые тапки внутри и снаружи. По комнате тут же разнесся резкий запах хвойного леса, даже немного закружилась голова.

Стихи начали приходить неожиданно. Как любой неискушенный в поэзии человек, внезапно сочинивший несколько строк, воодушевился внезапно раскрывшимся даром. Он не переживал, что выходит на пенсию, более того, радовался. Нет, конечно, как у любого человека, который долго работал на одном месте, у него слегка ныла душа. Невозможно же так запросто взять и отключиться, как будто не было всего этого. Ему нравилась работа, он никогда не жаловался, что ему надоело или стало скучно. В то же время его вдохновляла мысль, что теперь у него начинается новый этап в жизни — он станет поэтом, а не просто пенсионером. А это наполняет все совсем другими смыслами. Дар поэтический открылся, можно сказать, случайно. Валентину Михайловичу не приходилось себя принуждать, просто в голове появлялись строчки, которые довольно-таки быстро складывались в рифмы. Он помнит, как первый раз у него от радости отчаянно заколотилось сердце.

Для вдохновения он выезжал за город, подолгу стоял, упершись в ствол смолистой сосны плечом, любуясь гладью небольшого озера. Вот здесь душа начинала пробуждаться, нашептывая слова, которые раньше его никак не трогали. Ох, как же прекрасно быть поэтом. Ощущать в себе эту невероятную силу, когда ты можешь создавать красоту из ничего. Он даже втайне от близких стал посещать поэтический кружок, где благодаря прекрасной и душевной женщине была создана поддерживающая атмосфера. Здесь тебя принимали таким, какой ты есть. Внимательно слушали, восхищались и даже цитировали.

По поводу выхода на пенсию он решил организовать застолье. Отличный повод всех удивить своим поэтическим даром. Признаться, что он не банально выходит на пенсию и ставит свою жизнь на паузу, нет, он открывает новую веху. На застолье была приглашена давняя знакомая — пожилая и утонченная дама Антонина Вильгельмовна Прусс. Искусствовед с несколькими высшими образованиями, которая с легкостью бралась за обсуждение любой темы: от особенностей поэтики прозы якутских литераторов до влияния стендапа на сон аистов. Валентин старался сохранять спокойствие, но внутри все трепыхалось, металось и беспокоилось. Он посмотрел на Антонину. Она возилась с курицей и вещала о сложностях своей пищеварительной системы.

К застолью Валентин Михайлович подошел с особым вниманием. Не то чтобы он решил задобрить гостей деликатесами и таким образом добиться благосклонности к своим стихам. Нет, ему хотелось, чтобы этот день был максимально значимым не только для него, но и для всех присутствующих. Креветки королевские в кляре, севрюжья икра на вареных яйцах, сырная и мясная тарелки, куриные бедрышки без кожи в терияки и еще множество вкуснятины, включая торт с брусникой. Костюм выбирал тоже тщательно. Поверх льняной рубахи надел кардиган, который ему подарил сын лет пять назад. Брендовая вещь, точно такой же носит Роберт Де Ниро. По такому случаю достал очки в металлической оправе, придающие ему представительный вид.

На комоде рядом с вазой с фруктами лежала новая папка из экокожи со стихами. Оставалось только выбрать подходящий момент, чтобы максимально естественно и непринужденно заговорить о поэзии и как будто невзначай обронить фразу о том, что он стал звездой поэтического клуба. Он сделал несколько попыток взять слово, поднимая бокал, покашливая, но все были слишком увлечены обсуждением особенностей работы кишечного тракта приглашенной звезды от культуры.

В какой-то момент возникла пауза. Он решил зайти издалека, сказал, что есть некий поэтический клуб для всех желающих, где поэты читают друг другу стихи. И там, говорят, благостная и доверительная обстановка. Антонина Вильгельмовна оторвалась от курицы, длинные серьги в ушах брякнули темными камнями. Она сказала поучительным, но прикрытым учтивостью тоном, что подобные графоманские сборища надо разгонять, чтобы не мутили чистый источник истинной поэзии своими малограмотными крестьянскими виршами. Валентин Михайлович, глядя на ее перепачканные соусом терияки губы, подбородок и даже нос, возразил, сказав, что стихи Изольды Альбертовны, руководительницы клуба, публикуют в «толстых» журналах.

Выдержав паузу, искусствовед повела носом и сказала, что как будто пахнет мокрой кошкой и тайгой. От волнения ноги Валентина Михайловича взмокли в войлочных тапках так, что никакая «Таежная свежесть» уже помочь не могла. Поймав на себе взгляд жены, полный упрека, он рефлекторно задвинул ноги под стул. Когда Антонина Вильгельмовна сказала: «Меня мучают газы...» — Валентин Михайлович отодвинул от себя бокал, встал и вышел из комнаты под всеобщий смех.

Стоя в полумраке прихожей со своим портретом в руке, он вдруг вспомнил, как в детстве прибежал домой из школы, бросился на кухню, где мама стояла у плиты и водила половником в кастрюле с супом, а отец читал газету, закинув ногу на ногу. Он поставил портфель на пол, щелкнул замком, вытащил бережно лист бумаги, на котором был нарисован акварелью морской пейзаж. Маленький прибрежный городок, лодочки в бухте и горящие вдоль берега уютные огоньки. В школе преподаватель по рисованию похвалила его, тихим голосом сказала, что его рисунок самый лучший. Он точно должен стать художником.

— Смотрите, что я нарисовал! — Он победоносно вскинул руку вверх.

Рисунок, попав в луч солнечного света, трепетал, озаренный золотом. Мама повернулась, бросила взгляд на ноги Валентина.

— Валя, обувь надо снимать в прихожей! — сказала она и тут же вернулась к супу.

— Молодец. Ботинки, — буркнул отец, переворачивая страницу газеты.

Валентин опустил руку с рисунком, посмотрел на ботинки, развернулся и побрел в прихожую. Позже они сидели на кухне за столом, ели щи из свежей капусты, отец рассказывал, как они все вместе поедут на рыбалку «дергать окушков», а мама улыбалась и двигала тарелку с хлебом поближе к Валентину. Он еле сдерживал себя, чтобы не ударить кулаком по столу так, чтобы расплескался суп, звякнули чашки, приготовленные к чаепитию, и крикнуть, что ему надоело слушать каждый день про рыбалку, на которую они никогда не поедут. С тех пор рисунок лежал в нижнем ящике стола, заваленный стопкой старых тетрадей и учебников. Там же на долгие годы осталось и желание делиться своими чувствами.

Пройдя по тропинке, Валентин Михайлович оказался на берегу небольшого лесного озера. Он аккуратно примостил портрет к спинке скамейки, установленной на пирсе. Посмотрел на желтеющие сквозь густые ветви деревьев окна своего дома, в которых под музыку мельтешили фигурки танцующих гостей. Он отошел на несколько шагов от портрета, поклонился ему и в полный голос начал читать свои стихи:

С утра кутерьма в голове,
Краснеют снегири на ветке.
Лыжники бегут в зимней тьме,
Не забыть бы выпить таблетки...