В течение ХХ века Россия дважды становилась жертвой открытой крупномасштабной агрессии блока держав, преимущественно европейских, в которых ведущую роль играла Германия. Несмотря на то что в 1914 и в 1941 годах государственное устройство в России было принципиально различным, в целом немецкая политика по своей сути изменений не претерпела, сохранив основные направления. Конечно, способы ее проведения в жизнь менялись, часто кардинально — они то радикализировались, то либерализовались. При этом ничто никогда не возникает на пустом месте, традиция рассматривать Россию (или некий Восток) в качестве направления возможной экспансии (политической, военной, экономической, культурной и т.д.) существовала давно, и, как это ни прискорбно, ее отголоски и сегодня достаточно явно прорываются наружу.

Восточный вектор европейской экспансии известен с древнейших времен и в принципе с IX века достаточно хорошо просматривается: в целом объективно двигаться ей (кроме еще юга, а это в основном Балканы, но там свои проблемы) больше и некуда: Север абсолютно бесперспективен в силу природных условий, Запад — слишком перенаселен, да, собственно, он-то и является главной движущей силой этой экспансии. Здесь мы опустим экспансию против полабо-прибалтийских славян, чехов, словаков, венгров, хорватов, поляков и т.д. — она тоже укладывается в общую тенденцию движения на восток. Однако и русские земли в древности также не были обойдены вниманием: вспомним хотя бы Ледовое побоище (1242) и Невскую битву (1240), бесконечные Ливонские войны XIII–XVI веков. Не говоря уже о довольно успешном на первых этапах Польско-литовском походе 1609–1618 годов, когда славянская Польша выступила не кем иным, как главной ударной силой некоего условного «объединенного Запада», несущей «свет католицизма» на «варварский Восток». Конечно, искать истоки событий ХХ века в «делах давно минувших дней, преданьях старины глубокой» чрезвычайно удобно и интересно: чем дальше от нас исторические события, тем проще их трактовать с той или иной позиции, и найти в древности корни чего угодно ничего не стоит — было бы желание. И хотя подобные события, естественно, имели место в истории и документально зафиксированы, очень сложно найти в этом именно продуманную национальную политику, не говоря уже о том, что говорить об осознании населением себя нацией (в современном ее понимании) и наличии национальных интересов в Средние века — довольно смело. А тем более искать в них некие прапангерманские тенденции. Поэтому мы не будем уходить столь глубоко в историю, тем более что такие попытки уже предпринимались и, на мой взгляд, были довольно неудачны. Притом что корни немецкого национализма как такового уходят в целом не так уж и глубоко — в XIX век. Именно там мы находим истоки идей, теорий и тенденций, которые привели к возникновению в начале ХХ века фашизма в Европе, и в частности, национал-социализма в Германии, то есть того самого режима, политика которого и привела к разработке, а затем и реализации плана «Барбаросса».

«Натиск на Восток»

Все они — изначальные люди, они, если их рассматривать как один народ, суть пранарод, народ как таковой, немцы.

Йохан Готлиб Фихте «Речи к немецкой нации». 1807

Одним из самых известных, самых ярких и, наверное, самых звучных терминов, связанных с германской экспансией на Восток, является пресловутый «Дранг нах Остен» — именно так, в русской огласовке, на русском, он даже звучит агрессивно, как удар хлыста! Парадоксально, но он возник именно не как некое самоназвание немецкой идеи или немецкой политики — Drang nach Osten, или в переводе «Натиск на Восток», — а как славянское обозначение немецкой политики в отношении как раз славянства, то есть изначально имел негативную коннотацию.

История появления этого термина достаточно занятна. Впервые он — правда, в несколько измененном виде — появился в вышедшем в 1849 году в Берлине на немецком языке под инициалами J.K. революционном памфлете «Немецкие гегемоны: открытое письмо господину Георгу Гервинусу». Его автором — это была его первая политическая брошюрка — был проживавший в принадлежавшем Пруссии Позене (современная Познань в Польше) польский публицист и виленский еврей доктор философии Юлиан (Иегуда) Клячко (в 1849 году он бежит во Францию, где продолжит свою революционную деятельность, хотя особо ничем не прославится). В своем памфлете этот уроженец русской Вильны, занимавший последовательные антирусские позиции, изложил свой вариант идеальных, с его точки зрения, польско-немецких отношений, суть которых заключалась в том, что Великое Герцогство Позенское получает независимость (в 1848 году оно, как раз напротив, было преобразовано прусской короной в обычную прусскую провинцию), становится верной союзницей Пруссии, а затем вместе с ней и Австрийской империей выступает против России и в результате становится центром, вокруг которого будут объединены впоследствии отнятые у Российской империи польские земли... В общем, очередной стандартный несбыточный прожект наивной польской революционной интеллигенции — ничего оригинального. Вот только констатировав свое разочарование Франкфуртским национальным собранием, где в июле 1848 года во время дебатов по Польскому вопросу депутат от Восточной Пруссии леволиберальный политик Вильгельм Йордан объявил о необходимости «здорового национального эгоизма» по отношению к славянам, Клячко и написал о наличии немецкого «движения на Восток» (Zug nach dem Osten). Впоследствии этот термин и преобразовался в Drang nach Osten (от dringen — давить, нажимать, проникать). Смысл тот же, но получилось более эффектно. В принципе придуманный Клячко термин весьма подошел по отношению к немецкой политике в отношении исключительно польских земель. Его стали употреблять польские «историки» (слово взято в кавычки, поскольку таковыми они были очень условно, а в основном занимались созданием некой романтической и полностью мифологизированной истории Речи Посполитой, имевшей мало общего с реальностью).

Появление же этого термина в России относится к 1865 году и, можно сказать, было также случайностью и результатом в общем-то публицистического задора. И хотя первый шаг был сделан немецким журналистом, все же на щит термин был поднят именно отечественными публицистами.

Все началось с того, что в издававшихся М.Н. Катковым влиятельных «Московских ведомостях» 4 декабря 1865 года вышла большая передовая статья, где говорилось о необходимости усиления русского землевладения и русского влияния в Прибалтийском крае. Стоит напомнить, что на тот момент эта территория уже давно входила в состав Российской империи. На этот материал отреагировала одна из наиболее влиятельных либеральных немецких газет Kölnische Zeitung («Кёльнская газета»), которая в своем номере от 16 (28) декабря того же года опубликовала материал под заголовком... Der Drang nach Osten. В частности, там значилось:

В российской ежедневной прессе стало популярным выражение Der Drang der Deutschen nach Osten («Стремле-
ние немцев на Восток»). Особенно полюбилось это выражение московским газетам «Московские ведомости» и «День». Вот как они пишут об этом. Если ставится задача подавить немецкий элемент в прибалтийских губерниях и вести там пропаганду в пользу православной культуры с ненавистью, напоминающей времена Средневековья, то это делается для защиты русской национальности от «стремления немцев на Восток». Если латыши и эстонцы должны быть русифицированы, то опять же по той простой причине, что германизация этих балтийских племен даст толчок «стремлению немцев на Восток». <...> Но что будет с землей, которую должны отдать польские владельцы? Одному Богу известно. Русские вряд ли смогут ее купить. Значительная часть российских землевладельцев уже обанкротилась, еще большую часть ждет банкротство, и лишь очень небольшая часть крепко стоит на своих ногах. Так что ничего не останется, как превратить Западную Россию в степь или пустыню. Тогда господин Катков и его соратники смогут кататься на своих лошадках сколько душе угодно, а вот удастся ли им при таком хозяйствовании избежать неминуемого при такой экономике неизмеримого государственного банкротства, покажет только время. Что касается «стремления на Восток» немцев, то его никак нельзя сравнивать со стремлением на Восток русских.

Здесь мы привели наименее хамские высказывания «Кёльнской газеты». Эта заметка, естественно, вызвала развернутый ответ «Московских ведомостей», которые в № 281 от 21 декабря 1865 года посвятили этому свою передовицу. В частности, там отмечалось:

Доказательство этой солидарности по отношению к России интересов, защищаемых в заграничных немецких изданиях, и тех интересов, которым служат наши немецкие националы в Прибалтийском крае, можно найти, между прочим, в № 359 «Кёльнской газеты» и в № 288 «Ревельской газеты». В обеих речь идет о предложенной русским правительством и усердно защищаемой «Московскими ведомостями» мере к усилению русского элемента в земледельческом кассе наших западных губерний. В «Кёльнской газете» это дело обсуждается в обширной статье под заголовком Der Drang nach Osten («Стремление немцев на Восток») и откровенно приводится в связь с интересами немецких партикуляристов в прибалтийских губерниях. <...>

Статья <...> начинается именно с защиты немецкого элемента в прибалтийских губерниях против какого-то неизвестного нам фанатизма, с каким там будто бы стараются распространять Православие, и против усилий, направленных к обрусению латышей и эстонцев. Для видов германских патриотов действительно не могло бы быть ничего благоприятнее, чем предварительное онемечение западных окраин России и возможно большее обособление их. Понятно, однако, что они скрывают свои виды и выставляют на первый план будто бы интересы самой России.

«В настоящее время, — говорит «Кёльнская газета», — когда было бы так важно содействовать переходу земель, продаваемых почти за ничто, в руки разумных сельских хозяев и когда следовало бы прежде всего заботиться о возвышении пришедшего в упадок земледелия привлечением иностранных, преимущественно немецких, сил, “Московские ведомости”, напротив, ратуют против этой меры, чтобы положить предел стремлению немцев на Восток».

Это и был момент появления в российском историческом контексте (в польском и, например, чешском он присутствовал и до этого и с тем же самым смыслом, а позже появился и во Франции, и в США) термина «Натиск на Восток». Он начал свое триумфальное шествие по страницам научно-популярных, а затем научных работ. После нападения нацистской Германии на СССР в июне 1941 года термин «Дранг нах Остен» был принят на вооружение нашей пропагандой, а после войны — как это произошло с большинством советских пропагандистских сюжетов времен войны — прочно вошел уже как историческое явление в историографию как Советского Союза, так и «стран народной демократии» (включая ГДР).

В поминании же русских историков и публицистов второй половины XIX — начала ХХ века «Натиск на Восток» носил скорее характер «мягкой экспансии», то есть, с одной стороны, немцы в России позиционировали себя как лояльных и преданных подданных императора Всероссийского, но с другой стороны — отказывали русскому народу в признании его первенствующей и государствообразующей роли. В основе этого лежал отказ от национального характера русской государственности, и, как следствие, отстаивалась идея о том, что расширение немецкого присутствия и усиление его политического и экономического влияния прежде всего в Прибалтийском крае — большое благо для империи. При этом остзейские немцы ощущали себя частью «немецкого мира», сохраняли тесные связи с Германией и стремились, по утверждению, например, Ю.Ф. Самарина, «уберечь край для Германии».

Подобная концепция была широко распространена и в начале ХХ века, в том числе и в среде национал-социалистов. В своей «Второй книге»[1] Адольф Гитлер в 12-й главе изложил — хотя и несколько путано, как и все в его работах, — этот откровенно расистский подход к русской государственности, очень хорошо показывающий национальный снобизм, с которым немецкие националисты относились к другим народам в широком смысле, и к русским в частности (курсив в приведенных ниже цитатах из «Второй книги» мой):

Россия, которую Бисмарк знал, не была типичным славянским государством, по крайней мере, поскольку речь идет о политическом руководстве. В общем, у славянства не хватает государствообразующих сил. В России, особенно в правительственных учреждениях, всегда присутствовали иностранные элементы. Со времен Петра Великого это были прежде всего очень многие балтийские немцы, которые составляли костяк и мозг Русского государства. На протяжении веков многие тысячи этих немцев были русифицированы, но только в том смысле, в котором наша собственная буржуазия, наша национальная буржуазия хотела бы германизировать или тевтонизировать поляков или чехов. <...> Эти искусственные русские остаются немцами или, еще лучше, тевтонами, в зависимости от их крови и, следовательно, их возможностей.

Подобный подход давал возможность полностью проигнорировать возможные возражения о том, что русские являлись государствообразующей нацией могучей Российской империи, и даже больше: отнести все успехи этой империи на счет немцев, а все неудачи — на счет славян.

Россия обязана этому тевтонскому верхнему слою своим политическим государством, а также тем, что существует ее небольшая культурная ценность. Великая Россия никогда бы не возникла, не смогла бы она сохранить себя без этого на самом деле немецкого верхнего и интеллектуального слоя. Пока Россия была государством с самодержавной формой правления, этот верхний слой, который на самом деле совсем не русский, также оказывал решающее влияние на политическую жизнь гигантской империи. <...> Надежность и стабильность политики России, как внутренней, так и иностранной, опасно колебалась и стала частично непредсказуемой. Это заключается в постепенном подавлении немецкой верхушки. <...>

Панславянская идея была противопоставлена русской идее государства в той мере, как тевтонский государствообразующий верхний слой России был заменен расово чисто русским буржуазным классом.

Суть понятна: русский народ может чего-то достичь только под вождением немцев, да, собственно, и достигать ему ничего не надо — надо просто подчиниться. На основе этого постулата позже во многом формировалось отношение к России в национал-социализме.

В той же «Второй книге» Гитлер обрисовал, какие в прошлом должны были ставиться цели перед немецкой внешней политикой, направленной на приобретение земель, необходимых для процветания немецкого народа:

Единственной областью в Европе, которая может быть рассмотрена для такой территориальной политики, была Россия. Малозаселенные западные приграничные регионы, которые уже когда-то принимали немецких колонистов как носителей культуры, также могли бы быть рассмотрены на предмет новой территориальной политики немецкой нации. Таким образом, целью немецкой внешней политики безоговорочно должно быть освобождение своего тыла против Англии и, наоборот, изолирование России как можно больше.

Большинство исследователей сходятся на том, что немецкий национализм как таковой появился в самом конце XVIII — начале XIX века и был связан с внешнеполитическими катастрофами, постигшими Германию в ходе Наполеоновских войн, а затем, в ходе Освободительной войны (Befreiungskrieg) в 1813 году, обрел свою столь востребованную в будущем мифологию. (Хотя конечно же есть и исключения: отсылки к тому же Йохану Готфриду Гердеру, его «самому естественному государству — тому, где живет один народ с единым национальным характером», и «генетическому духу, характеру народа» — это скорее 80-е годы XVIII века. Но ведь всегда и везде есть люди, опережающие свое время...)

Тем не менее, несмотря на существование различных националистически настроенных философов, политиков и т.д., именно в условиях наполеоновского нашествия подданные многочисленных немецких монархий, прежде всего Пруссии, начали постепенно осознавать себя единой нацией. В основе этого процесса лежала идея культурного и некоего национального, как надгосударственного, единства всех немцев: на тот момент вопрос о срочной ликвидации мелких немецких государственных образований на повестке дня не стоял, тем более что немцы были основой двух великих держав — Австрийской империи и Прусского королевства. Подобный процесс не только в Германии, но и в других странах неизбежно сопровождался рассуждениями об уникальном характере данной конкретной нации. Кроме того, адепты формирования германской нации вполне обоснованно полагали, что не беда, если немного перегнуть палку, дав почувствовать населению различных немецких княжеств, что они имеют общие — и крайне положительные — черты. Следовательно, в случае объединения в единую нацию подобные черты приобретут исключительный характер, что даст новый и чрезвычайно сильный толчок для ее поступательного развития. А вот он-то и поможет «занять нации достойное ее место в мире». Из сути самой формулировки следует, что на момент декларации данного тезиса нация занимает место, ее явно недостойное и — вот здесь самое главное и самое страшное в национализме — не соответствующее ее врожденным достоинствам, то есть дарованным нации самим фактом ее формирования.

У истоков германского национализма — романтического национализма — стояла целая плеяда мыслителей, но, наверное, самым ярким из них был последователь Иммануила Канта философ Йохан Готлиб Фихте (1762–1814). В своих знаменитых «Речах к немецкой нации» (1807) он представил свое видение Германии, основой которой является народ, объединенный общими германскими языком и характером, которые ставят его выше других народов. Почему именно он? Да потому что вообще-то в древности народ был один, но разные его ветви восприняли другие языки и другой дух и тем самым утратили право вершить историю Германии. Именно так он писал в своей четвертой речи, озаглавленной «Основное различие между немцами и остальными народами германского происхождения»:

Достаточно будет охарактеризовать немцев посредством их противоположности другим германским народностям, возникшим наряду с ними, поскольку другие новоевропейские нации, например славянского происхождения, как представляется, еще не так ясно развились по сравнению с остальной Европой, чтобы их было возможно определенно обрисовать. <...>

Различие между судьбами немцев и других племен, происходящих от того же корня <...> состоит в том, что первые остались в первоначальных местах проживания коренного народа, последние же переселились, первые сохранили и развили изначальный язык коренного народа, последние приняли чужой язык, постепенно преобразовав его на свой лад.

Конечно, Фихте, будучи гуманистом и идеалистом, оговорил, что не стоит придавать слишком уж большого значения переселению и даже смешению с местным населением, и поставил во главу угла факт сохранения/утраты языка, назвав его фундаментальным свойством, «отличающим немцев от других народов германского происхождения», которое «заключается в том, что немцы говорят на языке, живом вплоть до его первого истечения из естественной силы, остальные германские племена — на языке, оживленном только на поверхности, но в корне мертвом». Но тем не менее главное было сказано:

Всякий, кто сам живет творчески и производит новое или по меньшей мере, если это выпало на его долю, решительно отметает ничтожное и, внимая, ищет, не охватит ли его где-нибудь поток изначальной жизни <...> все они — изначальные люди, они, если их рассматривать как один народ, суть пранарод, народ как таковой, немцы.

Но Фихте, как и Гердер, был скорее ученым, мыслителем, пытавшимся понять, почему люди разные. А на основе подобных рассуждений и исследований выросла достаточно аморфная, не систематизированная, не имевшая точных границ и красных линий, а следовательно, подходящая очень широкому кругу населения ярко выраженная националистическая (можно сказать, расистская) и антисемитская идеология, получившая в немецком языке название Völkische Bewegung, или более часто обозначавшаяся просто прилагательным völkisch; споры отечественных исследователей о том, как переводить этот термин, сошли на нет довольно быстро, и возник не очень подходящий и русскому уху, и русской грамматике термин — фёлькиш и движение фёлькише. Именно это движение и идеология стали той самой питательной средой, в которой выкристаллизовалась расовая теория национал-социализма. Последние унаследовали от фёлькише сумбурность, неразработанность, достаточную неконкретность и демагогичность, что, впрочем, ни в коей мере не сказалось на агрессивности этого учения, можно даже отметить, что повышенная агрессивность должна была компенсировать недостаток научности. Формально слово völkisch, получившее широкое распространение в конце XIX века и являющееся производным от слова Volk (нем. народ), переводится как «народный», «национальный». Однако, как это часто бывает в немецком, его значение несколько сложнее, чтобы его можно было просто так перевести на русский. Здесь надо учитывать, что в немецком есть слово national, также означающее «национальный». Однако national — это скорее националистический, с одной стороны, а с другой — национальный, в смысле отечественный, государственный, в то время как völkisch — более глубинное понятие, это народный или национальный, но прежде всего расовый, народно традиционный, в основе которого лежит все та же концепция «крови и почвы» (Blut und Boden)[2]. Например, отечественный исследователь Б.Л. Хавкин так характеризовал это направление:

«Фёлькише» трактовали народ как культурно-биологическую и мистическую общность «крови и почвы» и пропагандировали превосходство «немецкого духа» и немецкой культуры над бездушной либеральной цивилизацией остальной Европы... Все эти старые и новые учения использовались для того, чтобы обосновать изначальное биологическое «превосходство» германской, или «арийской», расы.

Широко распространенные в рядах фёлькише идеи расизма, антисемитизма, этнонационализма, а также культурного пессимизма фактически легли в основу расовой теории национал-социализма.

До поры до времени Россия не занимала какого-либо важного места в смысле объекта внешнеполитической и военной экспансии. Все потому, что перед ведущими германскими странами — Австрийской империей и Прусским королевством — стояли более насущные задачи: Австрия сначала расширяла свое влияние на Балканах, а затем стремилась сохранить единство перед лицом роста национальных противоречий внутри ее, а Пруссии было необходимо полностью нейтрализовать влияние Франции. И перед Австрией, и перед Пруссией стоял вопрос: кто из них станет главным игроком в грядущем — а в этом сомнений не было — объединении Германии? А вот после решения последнего вопроса и создания в 1871 году Германской империи расцвету пангерманизма (Alldeutschtum) уже ничто не мешало, как и упомянутому выше движению фёлькише. В принципе формально вопрос пангерманизма к России не имеет отношения, поскольку декларируемая цель этого неорганизованного (можно сказать, рамочного) движения — максимально возможное объединение всех этнических немцев, создание Германской федерации, или национального государства, охватывающего все территории, которые таковые населяют. Но вот здесь встает вопрос о входящих в состав Российской империи прибалтийских губерниях, где присутствует очень влиятельный и достаточно массовый германский элемент — остзейские немцы. Здесь стоит сразу же оговориться, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, что остзейские (это в нашей терминологии), или балтийские, немцы (Deutschbalten) — это уже в немецкой терминологии — это этнические немцы, обосновавшиеся с XII века на восточном побережье Балтики, с местным населением особо не смешавшиеся и ставшие основой дворянства, духовенства, бюргерства (свободного городского населения) Курляндской, Лифляндской и Эстляндской губерний. Местное население — латыши и эстонцы — к балтийским немцам никакого отношения не имели и ни в коем случае не рассматривались пангерманцами как равные, это были такие же восточные народы, как и другие. Их включение в «семью германских народов» не предусматривалось. В связи с чем представления нынешними жителями Прибалтики своих народов как изначально членов некой «европейской семьи» не более чем попытка — довольно неуклюжая, особенно если учитывать уничижительное мнение немецких публицистов о местном населении Прибалтики в конце ХХ века — выдать желаемое за действительное.

В связи с этим в самой Германии наибольшую активность в остзейском вопросе и обсуждении отношения к России и ее будущему проявляли именно выходцы из Прибалтики. Они из-за своего происхождения уже считались «специалистами по России», и общество признавало за ними первенство в выражении мнения по этому поводу и к ним прислушивалось. Оказавшиеся в Германии остзейцы формировали двойственное отношение к России. С одной стороны, они указывали (и резко преувеличивали) на угрозу со стороны «русского парового катка». Как указывала британский историк Барбара Такман:

Русский колосс оказывал волшебное действие на Европу. На шахматной доске военного планирования огромные размеры и людские резервы этой страны имели самый большой вес. Несмотря на ее неудачи в Японской войне, мысль о «русском паровом катке» утешала и ободряла. <...>

Русская армия представлялась гигантской массой, пребывающей в летаргическом сне, но, пробужденная и пришедшая в движение, она неудержимо покатится вперед, волна за волной, невзирая на потери, заполняя ряды павших новыми силами.

Ободряла она союзников России, а Германию, наоборот, пугала. С другой стороны, остзейцы культивировали высокомерное презрение к «полуазиатскому варварству русских», которые (см. выше цитату из Гитлера) без немцев ничего в культуре, экономике и военной области добиться просто не в состоянии, все за них сделали именно немцы! Их рупор — влиятельный историко-политический журнал Preußischen Jahrbücher («Прусский альманах») называл прибалтийские губернии «форпостами германского народа» в «древней борьбе между славянством и германством» и предупреждал о неизбежности и необходимости превентивной войны против Российской империи с целью возвращения немецкой Прибалтики в лоно германской цивилизации. И это были не просто разговоры: во время революции 1905–1907 годов обосновавшийся в Берлине уроженец Митавы (современная Елгава в Латвии) профессор восточноевропейской истории Теодор Шиман обратился к кайзеру Вильгельму II с призывом вмешаться и произвести аннексию прибалтийских провинций, а император заверил его, что не бросит их на произвол судьбы и в случае необходимости придет им на помощь, после чего они будут присоединены к Германской империи, о чем пишет историк Франц Фишер. Таким образом, можно прямо утверждать о наличии экспансионистских планов — или как минимум экспансионистских идей — в отношении России в правящих кругах Второго рейха. Здесь очень показательна позиция князя Бернгарда фон Бюлова, который в 1897–1900 годах занимал пост статс-секретаря по иностранным делам (то есть главы внешнеполитического ведомства), а в 1900–1909 годах — рейхсканцлера Германской империи. В 1887 году, будучи первым секретарем германского посольства в Санкт-Петербурге, он писал известному своей русофобией заместителю унтер-статс-секретаря Фрицу фон Гольштейну:

Мы должны пустить русскому при случае столько крови, чтобы тот не почувствовал облегчения, а 25 лет был не в состоянии стоять на ногах. Нам следовало бы надолго перекрыть экономические ресурсы России путем опустошения ее черноземных губерний, бомбардировки ее приморских городов, возможно большего разрушения ее промышленности и ее торговли. Наконец, мы должны были бы оттеснить Россию от тех двух морей, Балтийского и Черного, на которых основывается ее положение в мире. Однако я могу себе представить Россию действительно и надолго ослабленной только после отторжения тех частей ее территории, которые расположены западнее линии Онежская губа — Валдайская возвышенность — Днепр.

При всем этом взгляды пангерманцев ни в коем случае не были некой тайной за семью печатями, и о них прекрасно знали и в России. Конечно, их рассматривали не как официальную позицию германского руководства, но их влияние при дворе последнего кайзера учитывали. Об этом, например, может говорить следующий отрывок из воспоминаний будущего руководителя Белого движения на юге России генерала Антона Деникина:

Причем немцы без стеснения высказывали свой давний взгляд на славянские народы как на «этнический материал», или, еще проще, как на Dungervolker — то есть навоз для произрастания германской культуры. <...> «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов» — это старый лейтмотив пангерманизма.

Достойно удивления, с какой откровенностью, смелостью и... безнаказанностью немецкая пресса намечала пути этой экспансии. <...>

Поперек австро-германских путей стояла Россия с ее вековой традицией покровительства балканским славянам, с ясным сознанием опасности, грозящей ей самой от воинствующего пангерманизма, от приближения враждебных сил к морям Эгейскому и Мраморному, к полуоткрытым воротам Босфора. Поперек этих путей стояла идея национального возрождения южных славян и весьма серьезные политические и экономические интересы Англии и Франции.

Таким образом, германская экспансия против России — не просто «на Восток» (под чем могут подразумеваться, например, территории, населенные поляками) — в XIX веке уже стала рассматриваться определенными националистическими кругами как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Но пока еще шла речь лишь о снижении политического влияния Российской империи на мировые события, выводе ее из числа великих держав и отстранении от решения вопросов мировой политики, а также отторжении от нее «исторически немецких» территорий — Лифляндии, Курляндии и Эстляндии, ну и постепенной колонизации Царства Польского и Виленской губернии, последние вроде как и не Россия вообще...

На задворках Срединной Европы

Россия станет неопасной, когда ее западные рынки и народы будут у нее изъяты.

Клеменс фон Дельбрюк,
заместитель рейхсканцлера

Традиционно введение в оборот термина «Срединная Европа» — Mitteleuropa — связывают с именем политического деятеля, лютеранского пастора и социал-либерала Фридриха Наумана (1860–1919). В середине ХХ века американский историк Уильям О. Шэнахен назвал труды этого политика «зеркалом вильгельминской Германии» и подчеркивал, что «все ее слабости и заблуждения, сомнения и амбиции отражены в работах Наумана». Хотя творческое наследие Наумана достаточно объемно, в начале ХХ столетия наибольшую известность приобрела сформулированная им концепция коренного переустройства Европы путем как экономического, так и территориально-политического объединения стран. Поскольку эта небольшая (в русском издании 136 страниц) работа Наумана вышла в свет в 1915 году, может создаться неверное впечатление, что концепция Срединной Европы — лишь результат, а не причина Первой мировой войны. На самом же деле складываться данная концепция в Германии начала уже в начале XIX века, во время Наполеоновских войн, а сам термин стал употребляться еще с середины XIX столетия. Так, еще в 1818 году немецкий писатель и политик Эрнст Мориц Арндт объявил: «Господь поместил нас в середину Европы, мы — сердце нашей части света». Фактически понятие Срединной Европы «имело собственную историю, более того, к 1914 году в Германии существовала определенная традиция срединноевропейских планов». В отличие от пангерманизма, о котором мы говорили выше и который подразумевал лишь политическое единство германской нации на основе этнической, культурной и языковой идентичности, оно с самого начала было значительно шире. Срединная Европа была на этом этапе скорее не географическим, а политическим понятием, и лишь позже встал вопрос о том, какие земли будут в нее входить.

Появление концепции связано с крахом Первого рейха — Священной Римской империи германской нации в 1806 году, когда впервые широко стали высказываться идеи объединения различных европейских стран «в рамках некой общности. Характер этой общности, состав участников и ее цели авторы концепции Срединной Европы видели по-разному», это были «попытки компенсировать недостатки младогерманского варианта объединения страны при Бисмарке, а также соперничество с мировыми державами, такими, как Великобритания, Россия и США». В то же время все без исключения планы Срединной Европы были изначально экспансионистскими, поскольку подразумевали не только объединение земель, населенных этническими немцами. При этом все без исключения адепты идеи Срединной Европы считали, что в ее основе должно лежать объединение двух населенных немцами государств — Германской империи (до 1871 года — Пруссии и других германских государств) и Австро-Венгрии. А вот далее сторонники этой концепции требовали подчинить немцам сопредельные территории, причем в ряде случаев планы экспансионистов были достаточно широки. Особенность заключалась в том, что подобное объединение объявлялось не простым подчинением территорий, населенных другими народами, а созданием некой общности на основе экономической (а также политической) целесообразности, но под водительством немецкой нации. То есть идея банальных захватов подменялась некими высшими цивилизационными целями, величие которых оправдывало любое насилие. Обычно в качестве «периферии» рассматривались Балканы, и так уже частично контролировавшиеся Австро-Венгрией, но в ряде случаев отдельные теоретики говорили также и о Причерноморье и землях Османской империи.

Немецкий философ и дипломат Константин Франц (1817–1891) в своей работе «Исследования по европейскому равновесию» предполагал включение в зону влияния Германии на первом этапе русскую часть Польши, Прибалтику и Балканские страны, а со временем также Нидерланды, Данию и Швейцарию. Обосновывая экспансионистские планы германской элиты, он писал: «Где еще может найти опору это более высокое предназначение европейских народов, кроме как только в Германии, которая, пока она занимала господствующее положение в Европе, была очень далека от того, чтобы принимать современные народы, но скорее создавала наиболее действенную для всех гарантию сохранения внутреннего своеобразия». Другой германский историк — Пауль де Лагард (настоящая фамилия Бёттихер; 1827–1891) прямо указывал, что Срединная Европа должна расширить свои границы «на Восток с целью остановить рост влияния России», для чего предлагалось взять под контроль немцев русскую часть Польши и Причерноморье, причем, поскольку это не просто территориальные захваты, а исторически обусловленная миссия, германская нация имеет полное право применить силу.

Теория о том, что на первый план должно выходить не эволюционное развитие, а борьба за выживание, нашла своих приверженцев и в Германии. Можно отметить получившего в начале ХХ века определенную известность антрополога Людвига Вольтмана (1871–1907), который вместе с издателем Гансом Бухманом в 1902 году начал издавать журнал Politisch-anthropologische Revue («Политико-антропологическое обозрение») с подзаголовком «Ежемесячный журнал общественной и интеллектуальной жизни народов», проповедовавший социальный дарвинизм с упором на применение теорий биологического развития к социальному и политическому развитию человеческого общества. Двигаясь в общем фарватере за французским расологом графом Жозефом Артуром де Гобино, Вольтман считал главным мотором цивилизации европеоидную расу, а внутри ее — нордическую/арийскую. Остальные расы (неевропеоидные) вообще никакой ценности для человеческой цивилизации не имеют, поскольку не способны внести хоть какой-нибудь вклад в культуру. Как писал член-корреспондент РАН Ю.А. Жданов:

Бывший социал-демократ Вольтман пишет книгу «Политическая антропология» (вышла в 1901 году), которая стала впоследствии одной из настольных книг гитлеровцев. <...> «Физиологическая вооруженность органами, инстинктами и задатками, — писал Вольтман, — определяет политическую судьбу рас». «Вообще, — заявляет он, — совершенно безнадежное начинание — приобщить негров и индейцев к подлинной цивилизации... Большой вопрос, может ли негр овладеть всем языковым богатством высокообразованной расы, например стилем и полнотой шекспировского языка». <...> Вольтман проповедует необходимость рабства на земле для колониальных народов, объявляя, что у белой расы существует «антропологически обусловленная способность к политическому господству», а «прибавочная стоимость есть интеллектуальное и моральное достижение господ».

При этом Вольтман, продолжавший считать себя социал-демократом, не демонстрировал никакой агрессии по отношению к евреям, а лидеров Великой французской революции оценивал крайне высоко (их он вообще отнес к... германской расе); то есть совсем нельзя сказать, что его теория стала основой для идеологии нацистов. Тем не менее Вольтман уже довел мысль Чемберлена до абсолютно логичного завершения, соединив социал-дарвинизм и философию и открыто сделав вывод о том, что раз германская раса является вершиной эволюции человека и во всем превосходит другие, то она «была избрана, чтобы править миром». Следовательно, по Вольтману, своей деятельностью другие расы и нации, даже сами того не сознавая, мешали немцам это делать. Важнейшей особенностью данного концепта являлось то, что он напрямую имел и геополитические, и политические составляющие, поскольку подобное утверждение должно было неизбежно оказать влияние на формирование национально ориентированной государственной политики. Принятие идеи о том, что вся история человечества не что иное, как история борьбы между различными расами за место под солнцем (а тот, кто проигрывает, соответственно, этого места лишается), оправдывает любые действия государства — а для Германии и германских элит в начале ХХ века было чрезвычайно важно как-то оправдать начало Первой мировой войны, поскольку оправдания в смысле вынужденного превентивного удара явно напоминали пропагандистскую демагогию. Кроме того, даже безотносительно войны элиты практически всегда и во всех странах нуждаются в каких-либо объективных (а лучше возвышенных) оправданиях своих агрессивных и экспансионистских устремлений. Вполне закономерно было и возникновение новой терминологии, позже взятой на вооружение Адольфом Гитлером и нацистами. В 1901 году «отец геополитики» профессор Лейпцигского университета Фридрих Ратцель (1844–1904) объявил о переходе обычных территориальных приобретений — «пространства» (Raum) — в категорию «жизненное пространство» (Lebensraum).

Германцам, по мнению некоторых людей, требовалось больше «жизненного пространства» (Lebensraum), которое следовало захватить у других народов, в основном у славян. Причина заключалась не в том, что страна действительно была перенаселена — никаких подтверждений тому не было, — а в том, что продвигавшие такие взгляды люди заимствовали свои идеи из животного царства и применяли их к человеческому обществу. Встревоженные ростом процветающих городов Германии, они стремились восстановить сельский идеал, мечтая о времени, когда германские поселенцы смогли бы владеть землями «низших» славянских крестьян, как — об этом начинали говорить историки — это уже было в Средние века.

В 1904 году в Германии вышла книга Йозефа Парча «Срединная Европа. Страны и народы от Вестфалии и Балкан до Ла-Манша и Куршского залива», где само название подразумевало определение границ притязаний Германии. Хотя они и не были определены четко (прежде всего на Востоке и Западе, что подразумевало их зависимость от успехов первых шагов экспансии), тем не менее достаточно конкретно обозначены с региональной точки зрения: новое объединение народов располагалось между атлантическим Западом, материковым Востоком, Средиземноморьем и Скандинавией. Окончательно «права» «цивилизованной Германии» обосновал шведский социолог и политолог, автор термина «геополитика» Рудольф Челлен (1864–1922). Он завершил разработку идеи о континентальном характере Германской империи, призванной структурировать вокруг себя остальные европейские государства... Исходя из этого тезиса, делался вывод о том, что интересы Европы производны от интересов Германии, которым противостоят интересы Франции и Великобритании, а также России, от которой во «имя культуры» и Европы должны быть отторгнуты прибалтийские, белорусские и украинские (практически до Дона) земли. В привязке к термину «Срединная Европа» также в оборот был введен и термин «Междуевропа» (Zwischeneuropa), который включал в себя «промежуточные» нации (то есть те, что находились на периферии Срединной Европы, но в зоне ее влияния): финны, шведы, эстонцы, литовцы, латыши, поляки, украинцы и румыны.

Накануне войны в Германии идея Срединной Европы приобрела большое распространение уже в экспансионистском смысле и была направлена на провоцирование скорейшей войны, в результате которой Германия сможет расширить свои границы, прежде всего за счет славянских народов; «неизбежная война между Германией и Россией завершит дело объединения».

Попытки рассматривать концепцию Срединной Европы в качестве умозрительной конструкции направлены лишь на то, чтобы завуалировать экспансионистские цели кайзеровской Германии. Даже если не учитывать деятельность Пангерманского союза, который уже в начале Первой мировой войны выступил с планами создания объединенной вокруг Германии Европы, действия правительства Германии практически полностью укладывались в концепцию Срединной Европы.

Всего через месяц после начала Первой мировой войны, 9 сентября 1914 года, германский рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег направил в правительство — непосредственно письмом своему заместителю и статс-секретарю Имперского ведомства внутренних дел Клеменсу фон Дельбрюку — секретную записку. Дело в том, что после начала Первой мировой войны германское общество забеспокоилось: военные действия к Рождеству должны были закончиться убедительной победой, а до сих пор неясно, что получит Германия. Пангерманцы и националисты, да и все остальные, из германской промышленности, интеллигенции, партий и движений ринулись планировать приобретения — практически все говорили об аннексии. Поэтому Бетман-Гольвег позаботился о составлении «Предварительных директив для немецкой политики при заключении мира» (такое официальное название получил документ), что он и поручил высокопоставленному чиновнику Курту Рицлеру. В сопроводительном письме Дельбрюку он объяснил свою поспешность: «Теперь было бы важно, по согласованию с Министерством иностранных дел, прояснить проблемы заранее таким образом, чтобы в случае любых переговоров о предварительном мире можно было быстро найти правильное решение и кратко сформулировать основу для более поздней сложной структуры». Именно эта записка и получила известность под названием «Сентябрьская программа».

Ее суть заключалась в том, что наряду с целым рядом аннексий определенных территорий Франции, Бельгии, Люксембурга (целиком) предполагалось (п. 4):

Необходимо добиться создания Срединно-европейского экономического объединения посредством заключения общих таможенных договоров с участием Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Австро-Венгрии, Польши и, возможно, Италии, Швеции и Норвегии. Это объединение, вероятно, не будет иметь единого конституционного руководства, внешне все его члены будут иметь равные права, но фактически руководящая роль будет у Германии, что обеспечит экономическое доминирование Германии над Срединной Европой.

Что касается Российской империи, то о ней в «Сентябрьской программе» не говорилось (если не считать упоминания в приведенном выше пункте Польши, которая должна была образоваться именно на контролируемых Российской империей землях Царства Польского), поскольку места ей в Срединной Европе не было. Она должна была быть выведена из числа великих держав и низведена до состояния периферийного государства. Западную границу России предполагалось отодвинуть как можно дальше на восток, а европейские территории (Прибалтику, малоросские и белорусские земли) — отторгнуть под предлогом освобождения «нерусских народов» от господства «реакционного царского режима». Фактически в основе концепции Срединной Европы лежала идея о том, что в результате войны будет завершено объединение «вокруг одного ядра — Германии и поглощенной ею Австро-Венгрии — всей Европы против славянских народов, главным образом России. Пангерманисты, включая канцлера Бетман-Гольвега и кайзера Вильгельма II, считали главным врагом Россию, и “Срединная Европа” трактовалась как путь к “Великой Германии”».

Примерно в том же ключе высказывался и Клеменс фон Дельбрюк:

Надо создать большую срединно-европейскую экономическую общность, которая должна утвердить место Германии в экономической борьбе за выживание и оградить нас от сплоченных и мощных в экономическом отношении империй: Великобритании с колониями, США и России, Японии с Китаем... Россия станет неопасной, когда ее западные рынки и народы будут у нее изъяты. Россия стала великой европейской державой, включив в свой состав балтийские провинции, а с их потерей (Финляндии, Литвы, Польши), а также Украины, Бессарабии, берегов Черного моря она станет тем, чем была до Петра Великого.

В том же сентябре 1914-го идеи Бетман-Гольвега получили широкую поддержку германских историков, результатом чего стала публикация серии статей по поводу будущих приобретений Германии в войне. Например, в Süddeutsche Monatshefte («Южно-германский ежемесячник») вышла статья профессора истории Средних веков Тюбингенского университета Йоханнеса Халлера «Мысли балтийца», где он уже говорил о максимуме желаемого:

Россия должна стать безопасной, и, для того чтобы так было, у нее должны быть отобраны западные пограничные области, земля «чужих народов», завоевания, благодаря которым она участвует в жизни Европы, и прежде всего ее морские берега. Благодаря отторжению Финляндии, Литвы, Польши, Малороссии, Бессарабии и Черноморского побережья она перестанет быть великой европейской державой, она снова станет тем, чем была до Петра Великого, когда Лейбниц мог поставить ее на одну доску с Персией и Абиссинией.

Это, конечно, не официальная позиция германского правительства и двора, однако стоит отметить, что эта «историческая дискуссия» в немецкой прессе была инициирована и субсидирована именно из правительственных кругов.

Программа же Бетман-Гольвега не оставалась лишь на уровне декларации, и на протяжении войны в руководстве Германии к ней постоянно возвращались. Тот же Рицлер записал в дневнике:

Шарлевиль. 18/4 [1915]. Вчера долго сидел вместе с канцлером, обсуждая противоречия относительно моей новой Европы, то есть попытку скрыть нашу будущую власть над Европой. Срединно-европейскую империю германской нации (Das mitteleuropäische Reich deutscher Nation). Стандартная система акционерного общества, Германская империя как АО, с прусским контрольным пакетом акций, любое добавление новых акционеров подтачивает это большинство, на котором основывается гегемония Берлина... и сама империя. Таким образом, как Германская империя — конфедерация государств, где большинство имеет Пруссия, так и в новом союзе государств Пруссия должна играть руководящую роль. Ослабить бельгийский вопрос... Затем разобраться с Австрией, так что он растет сам по себе... Затем укрепить европейскую идею в Скандинавии и Голландии... Такая Срединная Европа экономически и политически сможет решать всемирно-исторические задачи.

Свое дальнейшее развитие экспансионистская концепция Срединной Европы получила в так называемом «Меморандуме профессоров», принятом на масштабном съезде интеллектуальной элиты Германии, состоявшемся в Берлине 20 июня 1915 года. Его участники, в числе которых было более 350 профессоров, приняли меморандум, в котором сформулировали ожидания германского образованного общества. Было заявлено о необходимости расширения зоны германского влияния на Восток — на Польшу, Прибалтику, Украину, Белоруссию. Россию же предлагалось загнать в границы, существовавшие «до Петра Великого», а в качестве зон особых интересов — в качестве сырьевой базы — германской промышленности назывались Донская область, Крым, Приазовье и Кавказ. Надо отметить, что единства среди интеллектуальной элиты не было: если одни предлагали включить Прибалтику и польские земли непосредственно в состав Второго рейха, то другие выступали за создание на их территории национальных марионеточных государств под германским протекторатом. При этом было предложено, чтобы земли были переданы Германии в счет репараций, которые должна заплатить Россия, причем предполагалось, что они будут передаваться «освобожденными от права собственности», то есть прежние владельцы их априори теряют и они переходят немцам.

В самом меморандуме, который был от имени собрания представлен Бетман-Гольвегу, России был посвящен п. 3:

На нашей восточной границе неслыханными темпами — на 2,5–3 миллиона человек в год — увеличивается население Российской империи. <...> Германия может выстоять против такой подавляющей силы на нашем восточном фланге — несомненно, самой большой опасности для будущего Германии и Европы, — если только, с одной стороны, будет создан мощный пограничный вал как на пути незаметно происходящей в мирное время славянизации, так и против насильственной военной угрозы. <...> Однако пограничный вал и основу для сохранения роста нашего населения составят земли, которые Россия должна уступить. Это должны быть земли, пригодные для сельского хозяйства и заселения. Земли, которые дадут нам здоровых крестьян, этот источник молодости и силы народа и государства. Земли, которые в состоянии принять часть прироста нашего населения и станут для немецких реэмигрантов, желающих покинуть враждебную Россию, новой родиной в их исконной родной стороне. <...> Земли, которые не допустят падения рождаемости, задержат эмиграцию и уменьшат недостаток в жилье, заселение их вновь и германизация создадут новые жизненные возможности также и пролетариям умственного труда. Такие земли для нашего физического, нравственного и умственного оздоровления можно найти прежде всего на Востоке. <...>

Мы совершенно не боимся указать еще со всей настойчивостью на исконные, в течение 700 лет обрабатывавшиеся немцами земли русских прибалтийских провинций, эти плодородные и малонаселенные земли представляют собой области для поселения с большим будущим, население которых — литовцы, латыши и эстонцы, — чуждое по своему происхождению русским, может стать надежным источником для столь необходимых нам сезонных рабочих.

Появившаяся в 1915 году уже упоминавшаяся небольшая по объему работа Фридриха Наумана оказалась очень актуальной, поскольку теперь на теоретическом уровне, в увязке с «будущим Европы», модернизацией, свободами и либерализмом, объясняла уже получившую популярность концепцию Срединной Европы. В ней он безапелляционно объявил о ведущей роли Германии в будущей Европе: «По сути, Срединная Европа будет немецкой; она будет пользоваться для международных отношений немецким языком». В основе, считал Науман, должен лежать союз германских государств (Германии и Австро-Венгрии), которые составят ядро Срединной Европы, куда в случае успеха будут также включены Голландия, Скандинавия, Румыния, Болгария, Греция, Турция, Швейцария, Франция, Испания, Италия и др. При этом народы, земли которых расположены между Россией и Германией (в том числе белорусы и украинцы), должны выбирать, на кого они будут ориентированы — на Россию или на Германию. В результате «то, что не желает или не может быть русским, обязано стать срединно-европейским». «Теперь или никогда, — писал Науман, — должно создаться одно целое между Востоком и Западом, должна образоваться “Срединная Европа” между Россией и западными державами. Немецкая экономическая система должна быть воспринята в будущем всей Европой».

Отметим, что представляющий интересы германских правящих кругов — прежде всего промышленно-финансовых — Бетман-Гольвег последовательно проводил «политику освобождения и создания буферных государств», которая подразумевала (в отношении России) в качестве минимальных условий мира — создание полузависимой от Германии Польши и аннексию Литвы и Курляндии. 5 апреля 1916 года, выступая в Рейхстаге с речью о военных целях Германии, Бетман-Гольвег публично подтвердил, что «Германия никогда добровольно не передаст вновь под власть реакционной России освобожденные ею и ее союзниками народы, расположенные между Балтийским морем и волынскими болотами, будь то поляки, литовцы, балты или латыши».

В качестве итога можно кратко остановиться на позиции бывшего очень популярным в военной Германии (а также до и после войны) кумира национал-консерваторов Пауля Рорбаха (1869–1956). Он был одним из тех, кто посвятил свое творчество решению Восточного вопроса. Россию он боялся и не любил, в связи с чем требовал установления вокруг нее «санитарного кордона» из «пограничных государств» (Randstaaten), естественно, за счет ее земель. Он опять-таки не занимал официального поста (в 1915–1917 годах он был начальником отдела вражеской и нейтральной прессы в Центральном управлении Службы заграницы внешнеполитического ведомства), и в связи с этим его работы не имели директивного характера, однако они были популярны и серьезно обсуждались как среди немецких интеллектуалов, так и в правительственных кругах. Возглавляемая им «Восточноевропейская школа» была довольно влиятельной, сам он, как уроженец Курляндской губернии, считался ведущим специалистом по России, и, как говорили, к нему прислушивался «сам генерал Людендорф».

Творчество Рорбаха довольно объемно, но мы остановимся лишь на вышедшей в 1917 году его небольшой работе «Наши военные цели на Востоке и русская революция». Вот несколько из озвученных в ней положений:

Будет ли Россия республикой или монархией — это безразлично. Решающий вопрос состоит в том, кому будут принадлежать поляки, России или Срединной Европе, и сколько людей отойдет путем отделения Польши от России с русской на сторону Срединной Европы. <...>

Устранение русской опасности, если время будет этому способствовать, последует путем отделения Украинской от Московской России — или эта опасность вообще не сможет быть устранена. <...>

Если в России наступит анархия, то вопрос о военной цели в нашем смысле очень просто разрешается. Тогда можно оккупировать области, о которых шла речь, все необходимое оттуда вывозить и обеспечить себе достаточные залоги к тому времени, когда опять будет правительство, с которым можно будет вести переговоры. <...>

Окончательно побежденная Россия для нас во всех отношениях, также в экономическом, хорошая Россия; но слишком сильная Россия является и останется опасной Россией (курсив оригинала. — К.З.).

Цели Германии на Востоке в 1917 году Рорбах сформулировал следующим образом (в данном случае здесь представлена выжимка, сделанная из его работы профессором Ф.И. Нотовичем):

1.  Прекращение роста населения России.

2. Расчленение России на составные части, не связанные друг с другом, но зато связанные с Германией.

3. Присоединение к Польше Белоруссии и разжигание вражды между поляками и русскими.

4. Воспрепятствование стремлению России добиваться выхода к свободному незамерзающему морю.

5. Отделение от России Украины и других территорий, экономически тяготеющих к Черному морю и порождающих стремление к открытому морю.

6. Поддержка всех элементов в России, стремящихся к ее распаду, и отказ от мира с правительством, власть которого распространяется на всю страну.

7. Германия может допустить существование только окончательно побежденной России.

8. Если Германия не добьется закрепления этих целей в договоре, то она должна использовать положение в России и оккупировать Прибалтийский край, Литву, Польшу, Белоруссию, Украину и все Черноморье и держать их в качестве «залога» до тех пор, пока все ее цели на Востоке не будут закреплены в мирном договоре.

Таким образом, хорошо видно, что планы относительно России/Советского Союза, возникшие в 30-х годах ХХ столетия, имеют хорошо подготовленную базу, появились отнюдь не на пустом месте и были вполне закономерным итогом развития немецкой мысли в этом направлении. Хотя конечно же политика национал-социалистов ни в коем случае не была простой калькой с идей и планов их предшественников из числа немецких националистов — консерваторов и либералов. Но основы были заложены...

Господствующая в нацистской Германии экспансионистская концепция хотя и базировалась на идее Срединной Европы, но была более радикальна и агрессивна, имея в своей основе расовую теорию. Именно расовая «ценность» той или иной нации обуславливала ее место в «Новой Европе» или на ее периферии. Адольф Гитлер, который, как лидер движения и непререкаемый авторитет в области идеологии нацизма, в области территориальной экспансии изначально ставил на первое место приобретение «жизненного пространства» для немецкого народа — то есть использовал инструментарий концепции Срединной Европы, введенный Ратцелем. Таким образом, объединяя геополитику и расовый подход к истории, Гитлер выдвигал на первый план не просто занятие немецким народом лидирующего положения в Европе и мире, а подчинение других народов «народу-господину», «народу-творцу».

Объединенная Европа: от нацистов до XXI века

Лидерство Германии естественным образом проистекает из политического, экономического, культурного и технологического превосходства Германии и ее географического поло-
жения.

Вернер Дайтц. 1940 год

На протяжении всего 12-летнего существования Третьего рейха и тем более в годы Второй мировой войны Адольф Гитлер упорно и последовательно отвергал любые предложения по ослаблению давления на подчиненные Германии народы и предоставлению хотя бы подобия автономии оккупированным и зависимым территориям в Европе. Невзирая ни на складывающуюся на фронте ситуацию, ни на политическую целесообразность. Это была его принципиальная позиция, которая вытекала из его идеологических предпочтений, о которых речь будет идти в последующих главах.

Несмотря на позицию Гитлера, в самом Третьем рейхе целый ряд нацистских (и не только) теоретиков, чиновников и ученых активно разрабатывал теоретические основания Объединенной Европы. Этот термин — Vereintes Europa — стал широко использоваться вместо Срединной Европы, хотя фактически соответствовал ему в наиболее экспансионистском и аннексионном вариантах. Так, основатель геополитики Карл Хаусхофер, считавшийся авторитетом для нескольких поколений немецких геополитиков, в том числе и нацистских, выдвинул концепцию Объединенной Европы как федерации государств. Последние он разделил на три группы. К первой группе стран, которые предполагалось включить непосредственно в состав рейха, он отнес страны Балтии (Эстонию, Латвию, Литву), Словакию, Хорватию, а также с рядом оговорок Сербию. Вторую группу составляли страны-сателлиты (то есть формально независимые, но находящиеся под жестким контролем Германии) — Венгрия, Румыния, Болгария, к которым могли также присоединиться Финляндия, Греция, Украина, Кавказ (отметим, что два последних региона на тот момент входили в состав СССР). Наконец, третью группу составляли Скандинавия (Швеция, Норвегия, Дания), Швейцария и Италия; они вполне могли быть включены в Объединенную Европу, но с ними могли возникнуть проблемы. За рамки германской Объединенной Европы выводились Франция, Бельгия, Нидерланды, Испания и Португалия, так как «включение этих стран даже в самую слабую форму европейской федерации пока немыслимо».

Что касается планов нацистской Германии в отношении СССР, очень широкое распространение в историографии — и что удивительно, как в зарубежной, так и отечественной — приобрел концепт «Крестового похода против большевизма» (Kreuzzug gegen den Bolschewismus). Он прекрасно укладывается в многовековое противостояние России и Европы и поэтому последнее время чрезвычайно активно используется в российской публицистике, постепенно переходя в разряд «как известно», то есть истины в последней инстанции. Что касается западной историографии и публицистики, то постоянное муссирование идеи «крестового похода против коммунизма» является важной составляющей самореабилитации тех стран и тех политических течений, которые во время Второй мировой войны оказались в положении либо союзников, либо сателлитов, либо просто пособников нацистов. В этом случае появляется возможность затушевать их фашистскую составляющую и перенести основной вес на противостояние распространявшейся в то время коммунистической идеологии, таким образом агрессия и геноцид плавно уступают место обычному (пусть и радикальному) политическому противостоянию. А там, где существует «противостояние», активными и равноответственными игроками являются обе стороны — вековая мечта всех ревизионистов, ставящих своей целью переложение вины за все на нашу страну. Печально, что это не понимают и отечественные публицисты, которые из благих побуждений также много сделали для популяризации этого мифа.

Показательно, что собственно идея объявить о «крестовом походе против большевизма» появилась не до, а после нападения Германии на Советский Союз. Руководитель нацистской пропаганды Йозеф Геббельс отметил появление подобной концепции практически сразу после вторжения вермахта в СССР, указав, что она не имеет никакого отношения к реальности. 23 июня 1941 года он записал в своем дневнике: «В Европе как бы распространилось настроение крестовых походов. Это нам на руку. Но только не надо уж очень заострять внимание на лозунге “за христианство”. Это, пожалуй, [было бы] слишком лицемерно. Мы, безусловно, можем этим воспользоваться». Таким образом, нацистская пропаганда не была в числе инициаторов распространения этой концепции, она подключится к ней немного позже.

Изначально идея «объединения Европы против большевизма» вышла из недр Имперского министерства иностранных дел. Именно ведомство Иоахима фон Риббентропа начало популяризировать некий «европейский мандат» Германии на этот «крестовый поход», который объявлялся «общеевропейской освободительной войной». С одной стороны, это прекрасно увязывалось с еще довоенным нацистским лозунгом «Большевизм — враг номер один». С другой, раскручивание концепта должно было снять в глазах всего мира с Германии ответственность за агрессию — поскольку таким образом она превращалась в «справедливую». Ведь не может же не быть справедливой «вековая борьба между силами разрушения и силами обновления»? Уже 29 июня 1941 года Министерство иностранных дел объявило: «Борьба Германии с Москвой является крестовым походом Европы против большевизма. С притягательностью, превосходящей ожидания, осознание того, что это дело Европы, охватывает весь континент — друзей, нейтральные страны и даже те народы, которые лишь недавно скрестили мечи с Германией». В тот же день католический полевой епископ и начальник Управления военного епископата вермахта Франц Юстус Рарковский в своем Пастырском послании католическим военнослужащим вермахта о решающем сражении на Востоке открыто призвал к «европейскому крестовому походу для освобождения народов, у которых большевизм отнял религию и веру в Бога».

Геббельс был не в восторге от идеи «крестового похода», поскольку, как человек циничный и великолепный пропагандист, считал, что при таком сравнении и при названии плана вторжения именем средневекового императора, погибшего в самом начале неудачного крестового похода, это может дать пропаганде противника дополнительный козырь. (Действительно, вскоре британская и советская пропаганда эту тему подняла, но особенно широкого распространения она не получила.) В целом машина геббельсовской пропаганды работала прежде всего на население Германии, где концепт «крестового похода» не был актуальным. Но в зарубежной пропаганде все же эти сюжеты стали использоваться.

Наиболее активными проводниками и популяризаторами идеи «похода» стали структуры, не связанные с Имперским министерством народного просвещения и пропаганды. Это были те ведомства, что были заинтересованы в привлечении к сотрудничеству европейцев и формировании положительного образа Германии в мире. Такими «застрельщиками» выступили Отдел (с 1942 года управленческая группа) пропаганды Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта и лично его начальник полковник (затем генерал-майор) Хассо фон Ведель. Именно Ведель и его сотрудники стали инициаторами издания иллюстрированного журнала (там было множество цветных фотографий, что было редкостью для прессы тех лет) формально «для военнослужащих вермахта» — «Сигнал» (Signal). Такое позиционирование изначально было фикцией, и он был направлен прежде всего вовне: он сразу же начал выходить на немецком, итальянском, французском и английском языках, а позже еще на 23 (!) языках, включая русский. Вот как раз «Сигнал» продвигал идею «крестового похода» очень активно, призывая европейцев вступать добровольцами в коллаборационистские формирования. (Отметим, что СС, также заинтересованные в иностранных добровольцах, но на первых этапах прежде всего в фольксдойче, выдвигали скорее идею не «крестового похода», а единства всех немцев во всем мире, ну и далее противостояния «варварам» и «ордам с востока».)

После того как «крестовый поход» — чего и опасался Геббельс — стал сначала буксовать, а затем и проявлять явные признаки провала, на первый план стал выходить столь же на тот момент исключительно пропагандистский концепт Объединенной Европы. (При этом те, кто этот концепт формулировал и продвигал, — Вернер Дайтц, Франц Зикс, Карл Мегерле и др. — рассматривали его совсем не как пропагандистский, а как альтернативу «Новому порядку» фюрера, как некое «творческое развитие» все той же Срединной Европы, где «странам-членам» отводилась роль все же не безмолвных сателлитов, а хотя бы полусамостоятельных игроков.) «Исключительно пропагандистским» его автоматически делает тот факт, что позиция Адольфа Гитлера, а следовательно, и НСДАП ни при каких обстоятельствах никакой автономии ни за кем, тем более за народами оккупированных стран, не подразумевала.

21 марта 1943 года Имперское министерство иностранных дел по инициативе Иоахима фон Риббентропа подготовило доклад, где речь шла о планах создания Европейского союза государств (Europäischen Staatenbund; ES), в который предполагалось объединить Германию, Италию, Францию, Данию, Норвегию, Финляндию, Словакию, Венгрию, Румынию, Болгарию, Хорватию, Сербию, Грецию и Испанию (последняя под вопросом). Также упоминалось (но не утверждалось), что возможно вступление в ES стран, которые оккупированы Германией и в будущем должны войти в ее состав (!), — этот пункт как раз и подчеркивает нежизнеспособность проекта. Целью ES было объявлено... противостояние России. По словам Риббентропа, в случае его формирования «русские почувствовали бы, что Россия противостоит всей Европе, а потому русская боевая мощь была бы ослаблена». В докладе описывались те шаги, которые следовало предпринять для официального оформления ES.

Риббентроп и его внешнеполитическое ведомство, роль которого к 1943 году после серии катастрофических поражений Германии резко упала, развили активную деятельность, в том числе пытаясь доказать фюреру свою полезность. 5 апреля 1943 года имперский министр отдал приказ о создании Европейского комитета (Europa-Ausschuß), куда вошли 14 дипломатов, которым были поручены «сбор материалов и подготовка данных для использования в будущем, при установлении Нового европейского порядка после окончания войны».

На самом деле целью проекта Риббентропа была отчаянная попытка заверить союзников, которые после Сталинграда стали всерьез задумываться о том, а ту ли сторону они выбрали, что после войны их независимость будет сохранена, а также создать впечатление, что, во-первых, Европа едина и, во-вторых, Германия сражается за всю Европу. Ну и, конечно, расширить вербовку европейцев в войска СС, а также на работы на территории Германии, оправдать и усилить материальную поддержку Германии, а также удержать нейтральные страны от присоединения к Антигитлеровской коалиции.

Собственно, об этом проекте и не стоило бы говорить, поскольку он был исключительно умозрительным. Однако сегодня он превратился в исторический миф, и поэтому мы просто обязаны о нем упомянуть. Финал был предсказуем и наступил довольно быстро, поскольку Объединенная Европа ни в коем случае не укладывалась в видение послевоенной Европы Адольфом Гитлером. Он просто не мог вызвать интереса у фюрера, что и зафиксировал статс-секретарь Имперского министерства иностранных дел барон Эрнст фон Вайцзеккер. Вот две его дневниковые записи:

13 апреля 1943 года. <...> Реорганизация Европы: никакого энтузиазма с нашей стороны по поводу этой идеи; нынешнее бессодержательное коммюнике — это компромисс между двумя группами. <...>

5 мая 1943 года. <...> Причина, по которой мы не должны втягиваться в разговор о «Новом порядке» в Европе, конфиденциально обозначена фюрером: все наши соседи — наши враги; мы должны получить от них все, что можем, но не можем и не должны ничего им обещать.

Сегодня достаточно часто можно встретить упоминания о работах и проекте нацистского экономиста Вернера Дайтца (1884–1945), члена НСДАП с 1931 года, депутата Рейхстага, во время войны — директора Представительства провинции Шлезвиг-Гольштейн. Его еще называют чуть ли не отцом «евросоциализма» — этот термин он и ввел в сентябре 1944 года, опубликовав в «Хартии Европы» «Принципы европейского социализма» (Grundsätze des europäischen Sozialismus). Его концепция действительно интересна и имеет прямые выходы на послевоенную историю, однако никакого отношения к нацистской политике она не имеет, это выкладки экономиста, пытавшегося смоделировать будущее развитие Европы. В январе 1944 года Дайтц представил проект создания Европейской федерации при главенстве Германии с восточными землями в качестве сырьевого придатка. Гитлер также проигнорировал этот проект. Все же приведем цитату из Дайтца, относящуюся к 1940 году, чтобы показать, в каком направлении двигался этот экономист и что совсем не стоит его идеализировать, как делают некоторые:

Если мы хотим стать экономическим лидером европейского континента, что абсолютно необходимо и будет иметь место в целях экономического укрепления европейского континента как основного региона белой расы, то по понятным причинам мы не должны публично заявлять о создании «немецкой» Большой региональной экономики (Großraumwirtschaft).

Мы должны всегда говорить только о Европе, поскольку лидерство Германии естественным образом проистекает из политического, экономического, культурного и технологического превосходства Германии и ее географического положения. Аналогичным образом с помощью нашей немецкой экономической системы, созданной национал-социалистической революцией, марка при умелом руководстве торговой политикой автоматически станет общепринятой валютой, подобно тому как фунт, доллар и иена стали общепринятыми валютами в своих секторах экономики.

В общем, если попытаться подвести итог, действовавшая в нацистской Германии геополитическая концепция, хотя и не была до конца разработана, являлась лишь радикализованной формой все той же концепции Срединной Европы и имела целью формирование «Новой Европы», находящейся не только под экономическим контролем, но и под политическим господством Германии. При этом «восточные области» — и прежде всего Белоруссия, Украина и западные области России — должны были стать исключительно резервуарами рабочей силы и сырья для некой «Объединенной Европы».

Сокрушительное поражение Германии во Второй мировой войне, большие человеческие и материальные потери привели к тому, что идеи, питавшие немецких экспансионистов, на некоторое время отошли на второй план, тем более что начали формироваться два главных центра двуполярного мира — СССР и США. Тем не менее идея Срединной Европы, а также наработки Дайтца и других чиновников нацистской Германии были отложены лишь на определенное время. Как указывает отечественный исследователь Г.М. Садовая:

Духовное наследие Наумана в ФРГ стало популярно в «золотые» 60-е годы, когда в Западной Германии после эры Аденауэра широкие слои пробуждались к активной политической жизни. В период начавшейся демократизации, с приходом к власти социал-демократов стали возрождаться либеральные идеи. Вспомнили идеи Наумана о социальной справедливости, народном представительстве, патриотизме, роли масс в политической жизни и т.д. Ф.Науман был провозглашен родоначальником левого либерализма в Германии.

Фактически идеи Срединной Европы остались единственной глобальной идеологией Германии, особенно в условиях постоянно усиливающейся политической роли США. Как и в начале, и в середине ХХ века, только при реализации основных положений этой концепции у Германии оставалась перспектива выйти на лидирующие позиции если не в мире, то в Европе.

Спрос на идеи Наумана был настолько велик, что уже в 1958 году был создан связанный с немецкой Свободной демократической партией (СвДП) «Фонд Фридриха Наумана за свободу» (Friedrich Naumann Stiftung für die Freiheit). С начала 90-х годов фонд работает в большинстве государств Центральной, Юго-Восточной и Восточной Европы, а в 1992-м открылось его Московское бюро и проработало 12 лет, только в апреле 2024 года фонд был внесен Минюстом в список «нежелательных организаций» в России. Задачи фонда сформулированы следующим образом:

Укрепление гражданского общества, в особенности его влияния на общественную дискуссию; содействие макроэкономическим и демократическим процессам трансформации посредством сотрудничества с исследовательскими центрами и образовательными институтами; содействие в передаче представлений о либеральных ценностях, в первую очередь о свободе и ответственности, и их значении для процесса модернизации экономики и общества; содействие в передаче знаний об основных институтах современного правового государства и о либеральных концепциях, которые имели успех в других странах; усиление общественного диалога между странами, входящими в проект, и Германией и ЕС.

Формально ни о какой концепции Срединной Европы не упоминается, однако сам выбор Наумана в качестве патрона фонда говорит сам за себя.

Как писал в материале «Сентябрьская программа канцлера Бетман-Гольвега и нынешний кризис ЕС» Юрген Клюте: «ЕС является не окончательным (уже в XVIII веке появлялись идеи для предотвращения постоянных войн в Европе сформировать своего рода политическую интеграцию, которая сделает возможным решение конфликтов с помощью дипломатических каналов), но все же результатом двух попыток Германии в ХХ веке обеспечить себе военными средствами политическую и экономическую гегемонию в Европе».

Третья попытка формирования Объединенной Европы была удачнее двух предыдущих. На первых этапах формирования Евросоюза (создание в 1951 году Европейского объединения угля и стали, в 1957-м — ЕЭС, в 1978-м — европейской валютной системы, в 1979-м — Европарламента и т.д.) ведущая роль Германии была не столь явной. Тем не менее страны-учредители постоянно пытались создать такую систему взаимоотношений, которая гарантировала бы равенство между партнерами и не давала бы Германии возможности доминировать над своими соседями. Пока существовал Советский Союз как альтернатива США, подобная угроза не стояла на повестке дня. Однако ситуация коренным образом изменилась после объединения Германии (1990), распада СССР, создания Евросоюза (Маастрихтский договор 1992 года), а затем стремительного его расширения (на 1990 год — 12 стран, на 2013 год — 27), прежде всего за счет Балканских стран и стран Восточной Европы. Вновь в странах Европы появилось беспокойство, что подобное усиление Германии приведет к возвращению ее старых претензий на гегемонию. «Соглашение о единой валюте, евро, было ответом на эти проблемы. Евро должно было осуществить экономическую и политическую интеграцию внутреннего рынка ЕС и гарантировать то, что власть Германии не сможет усилиться». Но разразившийся в 2008 году кризис еврозоны, который первоначально воспринимался только как последствия банковского кризиса в США, «со всей очевидностью показал, что такой большой шаг в экономической интеграции, как введение единой валюты, без необходимых политических шагов в направлении интеграции (общая фискальная, экономическая и социальная политика) не является устойчивым». Дальнейшие действия правительства ФРГ показали, что Германия заняла ведущие позиции в ЕС, причем даже с нарушением баланса в важнейшей для существования ЕС «оси Берлин —Париж». К 2013 году на внутреннем рынке ЕС немецкая экономика заняла господствующие позиции. По данным Евростата, доля немецкой экономики в валовой добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности ЕС составила 30%, следующих за ней четырех крупнейших стран (Великобритании, Италии, Франции и Испании), всех вместе, — 40%, а остальных 23 стран-членов ЕС — 30%.

В результате программа Бетман-Гольвега по прошествии 100 лет оказалась выполнена. Более того, новая Объединенная Европа является более мощным объединением, чем предполагали теоретики Срединной Европы, а новые восточно- и юго-восточно-европейские члены ЕС, промышленность которых была разрушена благодаря «рекомендациям» и политике ЕС, оказались в полной зависимости от импорта, прежде всего германского, во многих секторах экономики. Как показывают события последних лет, Евросоюз — это не чисто экономическое объединение, а также и политическое образование, которое имеет свои политические интересы, в том числе идеологические, и он готов продвигать их, тратя на это колоссальные средства, причем не имея в перспективе каких-либо гарантий экономической отдачи. Однако это уже совсем другая история.