Мне всегда было трудно говорить «нет». Не то чтобы я совсем не умела этого делать. Я затруднялась произносить это слово, когда речь шла обо мне самой, моих планах и предпочтениях. Встречаясь с агрессией или вежливым хамством, я терялась и замирала, невольно предпочитая «замерзание» ответному сопротивлению или бегству. Зачем-то честно отвечала на бесцеремонные вопросы. Бывало, соглашалась на обременительные просьбы, но не от щедрот сердца, а подавляя раздражение. Классический случай зависимости от чужого мнения и страха оказаться «плохой девочкой», которую не будут любить. Диагноз психолога несложно предсказать: ранние травмы вкупе с несформированными личными границами. Да и кто поспорит с тем, что все мы родом из детства, а детства без травм не бывает? Или с тем, что взрослый человек тем и отличается от ребенка, что силится брать на себя ответственность за собственную жизнь? Взрослому пристало научиться говорить «нет» не только другим людям, обрывая силки «нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных», но и себе самому, убирая из своей жизни все, что ее разрушает.

Вы никогда не обращали внимание на то, что во многих индоевропейских языках слово «нет» звучит похожим образом: няма, ні, no, non, nein, ne, nei, não? По контрасту с «да», варианты произношения которого чрезвычайно разнообразны. Есть немало гипотез, объясняющих этот феномен. Особенно заинтересовала меня одна. Отрицательная частица «не» и слово «нет» гораздо старше слова «да» — они появляются первыми в силу своей особой значимости. Без «да» можно обойтись, например, преобразовав вопросительную форму глагола в утвердительную. Знаешь? Знаю. Хочешь? Хочу. Иное дело отрицание, требующее дополнительного удостоверения специально созданными для этого служебными частями речи «не» и «нет». «Да» не меняет смысл сказанного, «не» и «нет» радикально его пересматривают.

Все так, только «нет» без последующего «да» бессмысленно. Я не имею в виду непостижимое для иностранцев русское «да нет же». Я говорю о несогласии, за которым кроется утверждение иной точки зрения, ради которой озвучен протест. Возьмем, к примеру, популярную ныне философию минимализма: свободные пространства, отсутствие визуального шума, простота обихода. Так по большей части он представлен на рекламных снимках. Казалось бы, точная иллюстрация возгласа Сократа, процитированного Артуром Шопенгауэром: «Сколько существует вещей, которые мне не нужны!» Если упустить главное, то минимализм действительно можно свести к расхламлению и предельным ограничениям. На самом же деле минимализм — это честный и не всегда приятный разговор с самим собой. Это расстановка приоритетов и выделение главного на фоне второстепенного. Это способ переосмыслить свою жизнь и наконец решить, ради чего я ее проживаю, освободив для этого пространство и время. «Нет» перестает быть самоцелью, расчищая путь для «да». И так во всем, включая весьма болезненную ныне тему образования. Говоря словами Льва Толстого, «мудрость не в том, чтобы знать как можно больше, а в том, чтобы знать, какие знания самые нужные, какие менее и какие еще менее нужны». Мой внутренний критерий и есть тот камертон, по которому я настраиваю свою жизнь, отсекая все лишнее.

В этой связи еще один лингвистический экскурс. Говоря без обиняков, накипело. Уж слишком часто сегодня нас призывают к толерантности. Так называемое окно Овертона распахивает свои створки все шире и шире, переходя от неприемлемого к допустимому. Ненавязчиво и постепенно. Настойчиво и целенаправленно.

Что-то удивительно знакомое чудится мне в этом «допустимом». Ах да, ну конечно же! Моя любимая третья часть «Космической трилогии» Клайва Льюиса, где описана деятельность Государственного научно-исследовательского института лабораторных исследований (ГНИИЛИ) по улучшению человеческой расы. Сначала подопытного помещают в комнату без окон, освещенную холодным искусственным светом. Потом оказывается, что пропорции помещения не поддаются никакой логике: дверь смещена и крива, по потолку беспорядочно разбросаны черные пятна, а по столу белые. На стенах похожие на страшный сон картины. «Комната эта была первым классом объективности — здесь начиналось уничтожение чисто человеческих реакций» в расчете на то, что со временем человек откажется от поиска смысла и гармонии, приняв нарочитую извращенность комнаты как норму. А далее «он будет есть какую-нибудь мерзость <...> выполнять ритуальные непристойности», погружаясь в дурную бесконечность «допустимого». Правда, еще раньше об этом же писал Салтыков-Щедрин в сказке «Либерал», прослеживая компромиссы от «по возможности» через «хоть что-нибудь» и до «применительно к подлости».

А ведь у толерантности как выносливости и даже силы духа есть другой, прямо противоположный смысловой оттенок. В иммунологии толерантностью называют неспособность организма бороться с чужеродными антигенами. Медики называют это иммунологическим параличом перед лицом смертельной опасности. Организм умолкает, не в силах себя защитить, сказав «нет». Сдаваясь на милость «пришельца».

Выбор между «да» и «нет», согласием и отказом всегда рискован, нередко мучителен, а потому современный технократический мир пытается его максимально упростить. Всем хорошо известно имя Сакити Тоёда. Создатель автомобильной империи «Toyota Motor Corporation». Человек, подаривший миру метод «Пяти вопросов», так полюбившийся современным коучам. Суть метода в следующем: при возникновении любой производственной проблемы следует задать себе ряд последовательных вопросов «почему?». Каждый предыдущий ответ становится поводом для последующего «а почему это так?». Практика показала, что ответ на пятый вопрос достаточен для понимания истоков возникшего затруднения. Вместе с тем здравый смысл подсказывает, что повлиять можно только на те моменты, которые лежат в пределах нашего контроля. И если эта оговорка существенна для промышленных систем, насколько же она справедливее для человеческой жизни. Мы не властны над течением времени, природными катаклизмами, генетической предрасположенностью, убеждениями других людей. Список этот пространен, но как велик соблазн перевести его составляющие в ранг управляемых!

«Нет большего иезуита, чем наши желания», — горько усмехнулся Бальзак. Ими и питается психобизнес, выстроенный на лозунге: «Если получилось у меня — получится и у вас». Сегодня его размеры чудовищны, а последствия плачевны. Тем отраднее видеть ростки сопротивления этому сумасшествию усилиями людей из той же самой сферы, в которой родились пять «почему?». Один из них, швейцарский предприниматель Рольф Добелли, предупреждает нас об «ошибке выжившего», приглашая совершить оздоровительную прогулку... на кладбище. Могильник пустых иллюзий, рухнувших карьер, компаний, людей неизмеримо больше захоронения успешных и состоявшихся. На одного выжившего приходятся сотни погребенных, но потерпевшие крах в расчет не берутся. И так во всем — в искусстве, в науке, в спорте, в шоу-бизнесе.

Мы склонны переоценивать наши шансы в первую очередь потому, что бойкие массмедиа рекламируют успехи ярче и оглушительнее неудач. Что еще печальнее, нас приучают измерять их количественно в «лайках», «комментах», просмотрах. Этакая повальная макдональдизация: эффективность — предсказуемость — исчисляемость — контроль. Звучит излишне наукообразно, не так ли? Если же вдуматься, то сегодня на удивление многое подпадает под это описание.

Первое, что приходит на ум, — эмодзи в интернет-переписке. Регламентированный набор чувств-реакций, использование которого легко маскирует нежелание близости. Быстро и необременительно. Сверяться с легендой, чтобы уточнить значение умильной рожицы, забавляет только поначалу. Потом замечаешь, что назойливые мордашки все чаще вторгаются в словесные послания. Вдобавок автоматизация реакций неизбежно влечет за собой автоматизацию мыслей и чувств, а следом жизни в целом, тем самым ее управляемость извне. Забавно ли это теперь?

Привыкая к стандартным «эмодзи-ответам», мы теряем способность сомневаться, анализировать, делать самостоятельный сознательный выбор между «да» и «нет», согласием и отказом. Наши мысли «укорачиваются» и становятся способными передать лишь вещи очевидные. Однако сложные переживания и подлежащие им жизненные искания требуют «длинных» мыслей и сложных форм выражения. Они умирают в тисках шаблонов и однозначности.

Все то, что упрощает нашу жизнь, в науке принято называть внешними расширениями человека. Их множество, начиная с одежды и бытовых приборов и заканчивая Интернетом и другими новейшими технологиями. Они действительно облегчают наше взаимодействие с миром, но, увы, небескорыстно. Рано или поздно мы становимся их заложниками, потому что любой «костыль» вызывает отмирание наших природных возможностей. Грань между помощью и утратой здесь невероятно тонка и коварна.

В доказательной медицине баланс пользы и вреда каждый раз требует индивидуального подхода и дополнительной диагностики. В жизни прояснение этого баланса не исчерпывается категориями прибытка и ущерба, поскольку в конечном счете упирается в понятия добра и зла. Слава богу, что фатальный выбор между абсолютно черным и ослепительно-белым нам предоставляется крайне редко, иначе наша жизнь закончилась бы, не успев начаться. Нам приходится выбирать между светло-дымчатым и угольно-серым, каждый раз решая извечную моральную дилемму «наименьшего зла», в недрах которой теплится гораздо более серьезный вопрос «зачем?».

«Почему?» — для меня вопрос скорее инструментальный, обращенный в прошлое. Поиск причин случившегося слишком часто бывает поиском самооправданий. Всегда можно найти «виноватых» и «уж так сложившиеся, не зависящие от меня обстоятельства». «Почему?» может оказаться полезным, но всегда недостаточен.

«Зачем?» — для меня вопрос бытийный. Отвечая на него, мы продумываем цель, а значит, берем на себя ответственность за свои намерения и действия. Можно ли здесь слукавить? Конечно, можно. «Я делаю это ради тебя, или детей, или общего блага». Множество ответов на выбор. Только в этом случае слукавить гораздо сложнее, потому что «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы». Рано или поздно, или даже очень поздно, все возвращается бумерангом.

Разница между «почему?» и «зачем?» подобна отличию двух жизненных стратегий: движения «от» и движения «к». Бегство «от» безысходно, ибо отсутствие навигатора заводит в новый тупик. Бегство «к» целительно, ибо придает смысл нашим действиям. Мысленный переход от нескончаемых «почему?» к болезненным «зачем?» стал для меня точкой невозврата в отношении к жизненным испытаниям. Своего рода противоядием от разрушительной саможалости и отчаянных попыток найти внятные ответы на безответные вопросы.

Еще я поняла, что подлинные смыслы существуют только в алгоритме «зачем», хотя и здесь есть свои нюансы. Виктор Франкл, описавший свой опыт пребывания в концлагерях, утверждал: вне зависимости от своего физического состояния заключенные, утратившие «зачем» жить, умирали. Те же, кто осмысленно проживал отпущенное им время, не теряя надежды, но и не связывая свое возможное освобождение с конкретными сроками, выживали. Временем, как и ожиданиями, легко обмануться. Выжившие приняли двусмысленность своего существования как данность, вместив ожидание конца неопределенности в условиях неопределенности конца. Им приоткрылась тайна жизни: человек обретает смысл своего существования в ответах на вопросы, которые ставит перед ним сама жизнь. В бесконечном нравственном выборе, как бы пафосно это ни прозвучало. Не нам требовать от жизни внятных ответов — она нас вопрошает предложенными обстоятельствами и испытаниями. Мы говорим жизни «да» не просто разрешая себе жить, а давая ей право голоса: «Да, я внимательно слушаю. Говори». Услышим ли? Не факт, но попытаться стоит.

Сколько десятилетий минуло, а я никак не могу забыть случай из моей школьной жизни. Урок труда во 2-м классе. Канун новогодних праздников. Высунув от усердия языки, мы старательно вырезаем из разноцветной бумаги маскарадные очки. Все из обычной, а я из припасенной на особый случай бархатной, черного цвета, красоты необычайной. Зачарованная процессом, не замечаю, что справилась с заданием молниеносно. «Нет, этого не может быть, — говорю я себе. — Я не могла сделать это первой. Наверняка я в чем-то ошиблась». В итоге, попросив соседку о помощи, я сдала криво-косо вырезанные ядовито-желтые маскарадные очки руки моей одноклассницы, получив за них тройку. А черные бархатные еще долго прятались за обложкой моего школьного дневника, так и не увидев свет. Я побоялась сказать «да» им и себе. Побоялась сказать «нет» своему страху.

Казнить нельзя помиловать. Согласиться нельзя отказать. И ведь где-то надо поставить запятую, да так, чтобы интуитивная грамотность не подменила осознанный выбор. Знаки препинания, устами своего юного героя возглашает Чехов, нужно ставить сознательно. «Вы ставите запятую и должны сознавать, для чего ее ставите... да-с! А это ваше бессознательное... рефлекторное правописание и гроша не стоит». Будет день, и мы непременно это поймем.