Василий Киляков. Двое на всей земле

Творчество русского писателя Василия Килякова насквозь пропитано мыслью об исторической памяти, об ушедшем прошлом некогда единой страны. Из глубины, из недр самой памяти, из далеких лет звучит авторский голос воспоминаний. Василий Киляков создает социально откровенную прозу и выстраивает особый индивидуальный мир.

Писатель не льстит нынешнему веку, духу его и кумирам. Главное в творчестве — подлинность. Тогда будет непогрешимо звучать тема родовой памяти, тема войны и мира, тема человека во времени. В книге Килякова «Двое на всей земле» (Мн.: Четыре четверти, 2024) грань между литературой и жизнью стирается и многое сливается в одно целое. В ней как раз живет иное пространство — позапрошлый век, с которым что-то ушло безвозвратно. Печаль, тоска, боль обильно разлиты по ее страницам. Сюда вошли две повести: «Светлые дали Евсеича» и «Последние». Первая повесть рассказывает про бывшего исполнителя смертных приговоров, вторая — посвящение последним жителям деревни, где ярко проявляется родовое начало, где высвечивается православное нравственное чувство. Отмечу, что повесть «Последние» в 2024 году удостоена новой премии: Василий Киляков стал лауреатом Всероссийского литературного конкурса современной прозы имени В.И. Белова «Все впереди».

Книга «Двое на всей земле» — эти две повести — безотрадная русская перекличка, трагический мир, переполненный горечью от гибнущей человеческой неповторимости. Быть может, она пришлась ко времени. Как знать... Москва, олицетворяющая собой главную архитектонику власти, в представлении Килякова являет некое средоточие несправедливости, тем самым вызывая у читателя тягостное впечатление, более того, «пронзительную и окончательную тоску». Повсюду царили обман, неудержимое стремление к наслаждению и блаженству любой ценой, правда и ложь резко поменяли свои обличья, верхи и низы сосуществовали параллельно. Как-то так... Будто разверзлась, по словам автора, «дьявольская бездна», грозя столице и ее жителям неминуемым «падением в общую пропасть». Герой испытывает контраст между внутренним и внешним миром, безысходность определенных обстоятельств, когда тысячи офицеров «терпели нищету». «И вот уже не узнаю сам себя: все ли это я тот же, бывший тяжелоатлет, полутяж, мечтавший о карьере Юрия Власова, и именно я ли тот и есть “феномен”, который должен укрощать и себя, и совесть свою все тем же единственным убеждением, что и это тоже судьба. И эта охрана, она ведь только вдруг и кратковременно мгновенна, как жизнь-подёнка. Да и что постоянного вообще в этой жизни?» — с сожалением и разочарованием описывает он и собственное неопределенное положение, и хаос происходящего вокруг.

Личный охранник, с чувством, близким к гражданскому негодованию, нес он это нелегкое бремя, нес тяготы и лишения охранной службы и жизни. Между тем кругом осуществлялись сделки! Автор словно в воду глядел, когда писал повесть, явно опережая события. Ну чем не «торговля с будущим»? След крутой эпохи, неизгладимый, бессмысленный, еще даст о себе знать!

Не случайно у нашего героя ожила старая мечта «о писательском творчестве», «об одиноком домике», «о родной деревушке», «о ворохе рукописей». Появилась идея: не взять ли три неиспользованных законных отпуска за столь «преданную и нелегкую службу»? Для автора — чувство отчей деревни, что под Рязанью, где прошли детство, школа, где бабушкин дом на природе, в тишине, в глуши среди «снежных чертогов». Как ни крути, родовая память — корневая система жизни, питающая каждого своими земными живительными соками. Память и прошлое навсегда остаются с нами, вызывая, по мысли Василия Килякова, «ностальгию до аритмии». Он с нетерпением ждет встречи с родным домом, даже не догадываясь, что увидит жизнь вымирающей деревни. «Две старухи и старик — все, что осталось от жителей Выселок» — вот, по сути, такая печальная и неприглядная картина открывается ему. Снег — самый частый образ в повести — заметал близкие и дальние пути-дороги в этот покинутый Богом край, и сумрак пустынных ветров продувал свободное пространство. «Холод сковывал движения», вызывая у путника гнетущее одиночество русских полей. Мы нервом и кожей ощущаем это постоянное присутствие холода. Возникает понимание собственного глубинного одиночества, чувства русской неприкаянности души.

Зима, деревня под Рязанью — не очень тут веселое житье-бытье. Поистине забытое Богом место, бедное и дальнее захолустье. «Бесперспективная деревня теперь — едва ли не вся Россия <...> Как же случилось так, что родины нет, не стало», — горько и безотрадно читать подобные строки. Нравственная деградация — ныне главная и ключевая проблема народа. Но оказывается, еще горше коротать дни в этой деревне. Потому то же слово не дается легко, как и мысль, которая превращается в творчество и которая живет по своим законам. Постепенно, шаг за шагом читатель погружается в насыщенную драматизмом творческую жизнь писателя, хотя ее трудно отделить от жизни настоящей. Всплывает из памяти детства иконописный образ Богоматери, эти Божьи чистые слезы. «“Матерь Божья, заступница! Помоги выжить в эту ночь!” — взмолился я внутренне и искренне перекрестился, как учила меня покойная бабушка — тремя большими твердыми раздельными крестами на передний угол с иконой. “Ты всегда помогала мне, Матерь Божья, помоги и на этот раз. Выжить”». Да, больше не у кого просить защиты! Совершенно не на кого надеяться. Лишь глубокая и черная тишина ночи, величественно-безмолвной, безропотно-печальной, царила вокруг... «Выживут ли старики этой святочной непроглядной морозной ночью? Протопила ли больная Акулина свою печку?» — как видим, потихоньку вырисовывается вовсе не лирический сюжет, и нет покоя ни в душе, ни в мыслях. Заставьте себя осознать: старики и беспросветная аномалия одиночества, так или иначе вынуждающая думать о несправедливости и ужасе человеческого бытия истонченных жизнью «маленьких людей».

Отчаянная борьба за хлеб, за выживание, что раньше, что теперь, — жестокая и вероломная жизнь исчезающей деревни. Автор пишет: «Хлеб для России — нечто большее, чем просто хлеб. Какая-то мистическая тайна связывает нас и с иным хлебом, это “тело Христа”...» Ибо историческое бытие народа оправданно, непогрешимо, и сжигает изнутри, не отпускает давняя боль за русский народ.

Между тем на традиционной палитре, так искусно созданной автором, его волнует сохранение не только старых вещей, но и отечественных устоев. Более того, самая основная ценность и самая огромная трагедия — Родина. Именно с ней сопряжен глубинно-сущностный поиск истины. Деревня и три последних старика, которые завязаны в общий клубок замысловатых, противоречивых отношений. «Святая троица» — странная мозаика парадоксов. Пожалуй, наиболее интересный и незабываемый из них — образ Кузьмы Лукича Комкова, проблемный, непредсказуемый, очень разный. Выселки. Когда-то здесь насчитывалось сорок пять изб, а теперь словно «мор прошел», «быльем зарастает деревня». С болезненной тоской Кузьма ведет свой рассказ о деревне, о прежней и нынешней ее жизни. Хлеб, спички — продукт и товар на вес золота! Тем временем на дворе ХХI век, век искусственного интеллекта! Что говорить про 30-е годы того столетия — колхозы, засуха, лютый голод. «Не медом пахла жизнь», — делает Лукич неутешительный вывод. Беспощадно судит о людях, которые, уверен, остались прежними: «Как было, так и будет: кому высоко летать, а кому дерьмо клевать...» — такой незатейливый трагизм или святая правда. Судите сами. Очерчивая эту фигуру, автор приоткрывает завесу таинства судьбы и человеческой жизни, вызывающей и смертную тоску, и пронзительную боль, и мимолетную улыбку, и нечаянную радость.

«О эта нищенская одинокая старость в забытой Богом и людьми деревне! Всякий раз, когда приходишь к Акулине, отворяешь дверь, проходишь в избу, чувствуешь тяжесть этого низкого потолка, который тяжелым вороном как бы слетает тебе на плечи... Чувствуешь этот застоялый запах старой избы: здесь все пропитано духом вялой овчины, духом валенок и золы, над которой отплясал огонь дня уж три-четыре назад, и робкий свет сквозь косые, маленькие, заледенелые окошки», — невозможно поверить, что все это происходит в наши дни, с нашими русскими людьми. Горестное сиротство и такое же горестное противостояние. Мрачное и жалкое существование никому не нужных людей. Они получили «нищенскую старость», «бесхлебье». Вот она — доподлинная «история выживания», так пронзительно показанная Василием Киляковым. Точнее, здесь царит не история, а безвременье, своего рода неумышленная реальность. Впереди — только смерть. Искренне жаль этих последних жителей деревни, у которых нет ни радио, ни телевизора, ни телефона, несмотря на близость с той же Рязанью — казалось бы, всего лишь каких-то тридцать километров. Чужие на родной земле.

«Молитвы мне не хватает!» — остро чувствует автор, слыша внутри себя удары этих «невидимых колоколов России», что будут сопровождать его на всем обратном пути возвращения в Москву. Колокола символизировали христианское примирение со всем миром, воплощенное в Православии. И наш герой испытывал катарсис, духовное очищение от многочисленных идеологических наслоений, литературных штампов и табу. Словно кто-то боролся в нем, и казалось, что до сегодняшнего дня боролся он с Богом. В мире есть спасение и есть вера, ибо есть молитва. У каждого из нас на земле своя миссия. Отечественная литература после перестроечных 90-х стала отодвигаться от нравственного выбора — того, что было всегда главным в развитии сюжета, создании образов, психологических коллизий, в раскрытии экзистенциального поиска.

Тем временем вокруг простиралось «море снегов», открывалась огромная «заснеженная планета, забытая, покинутая». В этом реальном и духовном скитании автор знал, что должен завершить начатое — дописать трудную повесть, посвященную «маленьким людям» большой России. «И тогда эти умирающие старики в деревне представились мне вдруг героически уходящими, сделавшими свое дело, исполнившими свой долг на этой земле, а это ничуть не меньше, чем геройство человека, идущего на смерть, в войну, в спасение, в верную смерть за другого. Каким эпическим спокойствием повеяло вдруг на меня, когда стоял я над распадком реки за кладбищем!» Для него это было равносильно «долгу искупления» во что бы то ни стало, но повесть закончить, поставить точку. Впечатляет финал: «...я все думал: “Надо написать эту историю стариков, последних жителей деревни, последних из могикан. Этих великих и неприметных стариков простой русской деревни. Напишу, обязательно напишу...”» Эту обещающую удачу в литературе и надежду он, как ни странно, находил в трагической мысли о будущем, в преодолении конечности и измерения — всего того, что подвластно времени, того, что не позволит покориться мертвой эпохе. И вера в преодоление побеждает.

В своем прощании с деревней, с ее последними обитателями автор увидел одновременно трагизм и свет — как продолжение жизни. Увидел крушение и возрождение, живое противоречие и живую надежду, при этом не утратив тонкую связующую нить поколений. Нравственное стремление подняться над собой было сильнее всех неудач и потерь. Возвращение домой прежде всего — возвращение к самому себе. Вечный круг вещей — нечто сакральное, — как возвращение Одиссея, сквозного образа-легенды всей истории и литературы. Охватывает утешительное ощущение бесконечного продолжения...

Василий Киляков не боится принять этот мир, такой разный, наполненный добром и злом, борьбой и смирением, хорошо зная, что его не дано забыть, но и нельзя отвергнуть, нельзя без него обойтись.

Людмила Воробьёва

Алексей Иванов. Невьянская башня

Известный автор великолепно продаваемых и повсеместно читаемых романов изготовил еще один текст, не очень объемистый — четыреста с небольшим страниц, — как всегда, талантливо и напористо написанный. Чувствуется в таком начале какой-то скрытый скепсис, какое-то тайное неудовольствие. Ну пишет и пишет человек, и все у него выходит довольно ладно, к читательской радости. Вообще, есть что-то нездоровое в подобном отношении к плодовитости. Обычно этим страдают лица, сами желающие писать широко и славно, но лишенные такой способности. В принципе стоит за этим какая-то немного болезненная зависть. Правда, вспоминается такой апокриф: пришел к уже больному Тургеневу, сочинявшему в то время «Последние песни» и лежавшему в постели, Боборыкин, навестить по-товарищески. Иван Сергеевич стал ему жаловаться, что вот, мол, все плохо, не пишется, мол. А тактичный Боборыкин похлопывал по толстеньким ляжкам (себя похлопывал) и приговаривал: «А мне вот пишется много и хорошо».

Вернемся же к «Невьянской башне».

Читается хорошо, правда, немного застит глаз слишком большая толкотня примет заводского быта, прописанных с такой тщательностью, как будто все эти механизмы представлены в каком-то рекламном документе, на продажу. Матчасть, как любят говорить критики, немного заслоняет людей. Она вроде как жива и действует чуть ли не помимо человека, лишь допуская его посильное участие в своей работе. Такое отношение к миру машин, к производству в более широком смысле, мне даже нравится. Как будто у него (у производства) есть своя самость, своя суть, которую всенепременно надо понять и прославить.

Недавно скончался, и даже не в очень пожилом возрасте, писатель, немного прославившийся в прошлом веке, Александр Белай. Он работал прорабом на стройке и написал повесть «Линия» о своей повседневной работе. Но представил свой труд не как погрязшую в грязи и разборках строительную бытовуху, а как почти античный, Гераклов подвиг, как бросание вызова всем небесным божествам. Простой земной работник, прораб, инженер есть исполнитель великого замысла, а не отбыватель номера за зарплату.

Алексей Иванов что-то похожее пишет, мне кажется, про Акинфия Демидова. Да, есть там и интриги, и взятки, и стяжательство, но есть и что-то в высшей степени значительное, что выводит человека-делателя в разряд настоящего хозяина жизни.

Таким образом, стоит немного напрячься, принять правила игры Иванова-литератора и погрузиться в море его «заводчины» — и получишь огромное читательское удовлетворение.

Донато Карризи. Девушка в тумане

Очень распространенное начало: шестнадцатилетняя девушка в небольшом провинциальном, естественно, городке Авшоте уходит из дома и исчезает. Девушка скромная, богобоязненная, принадлежит к некой церковной общине. Мать и отец безутешны.

В городок является ас розыскного дела господин Фогель, специалист по общению со СМИ. У него была всего лишь одна осечка за всю его длинную и блистательную карьеру. Ну, идут всякие описания следственных действий. Фогель ведет себя необычно, но он гений, и все ждут от него чуда. Рождественского чуда: действие разворачивается в канун Рождества.

Появляется и подозреваемый.

Это учитель по фамилии Мартини.

И здесь случается момент «фальшивого опознания»! Учителя по совокупности мелких, очень косвенных улик Фогель принимает за виновного и убеждает в этом весь городок.

Ничего нет страшнее общего и неправильного мнения.

Жена и дочь Мартини бегут из города. Он сидит один дома и старается не выходить на улицу.

Фогель роет землю, добывая доказательства.

К достоинствам этого романа, хоть на нем и стоит жанровое обозначение «детектив», я бы хотел отнести прекрасный психологический рисунок ситуации, убедительные портреты героев. И портрет самого провинциального городка.

С огромным трудом ситуация как-то разрешается. Не буду говорить, как именно, иначе читать будет не интересно. Надеюсь, я рассказал достаточно для того, чтобы заинтересовать не только обычных читателей детективов.

Конечно, не бывает жанров высоких и низких, важно, на каких высотах автор находится внутри выбранного им жанра. Сколько мы знаем «серьезных» романов, от чтения которых у читателя сводит скулы, но он стесняется бросить толстую и нудную книгу только потому, что ему сказали, что этот роман серьезен.

Джулиан Барнс. Исход(ы)

Джулиану Барнсу уже под восемьдесят, налицо все признаки представителя высшего класса литературного сообщества, премии, почтение критиков, внимание издателей и любовь читателей. И это его последний роман. Не крайний, а именно последний.

Он сам так утверждает.

Дело в том, что Джулиан Барнс заболел. Онкология. Рак крови. Но есть и хорошие новости: болезнь в его случае развивается очень медленно, есть сдерживающее лечение, то есть имеется и несколько, а может быть, и целый ряд лет впереди.

Можно было бы, конечно, уединиться в башне личных переживаний. Многие бы так и сделали, и вряд ли бы кто-то их осудил.

Барнс решил поступить не так.

Стал что-то писать о своей болезни, к этим запискам присоединились записки о еще трех существах. Два человека и пес. Стивен, Джинн (она) и Джимми.

Двое этих людей в самом начале их жизненного пути сошлись благодаря Джулиану Барнсу. Потом расстались и через несколько десятков лет встретились вновь благодаря ему. И мужчина предложил Барнсу вновь организовать встречу ему с его бывшей знакомой, то есть опять взять на себя роль судьбы в их судьбе.

Ну, все так и получилось.

Когда-то расставшиеся сошлись. Поженились.

Какое-то время жили вместе. Но потом она ушла от него.

Ну что делать. Демиург из писателя получился не слишком удачливый. У человеков свои жизненные маршруты.

Но тут есть еще и пес. Он замечательно хорошо, без старческого умиления описан. Порода джек-рассел-терьер, веселый, остроумный, с характером мужчинка. Например, когда ему хотелось есть, он укладывался возле своей миски лапами вверх, как будто околел от голода. Ну как после этого не дать поесть!

Это был пес этой пары. Естественно, когда они разбежались, он перешел к Барнсу. Так что самые последние размышления писателя в этом очень жестком, умном, не сопливом романе обращены как раз к этому меньшему из наших братьев.

Пока, насколько я знаю, Джулиан Барнс жив, и дай Бог ему здоровья.

Михаил Попов