* * *
Войну легко не замечать,
Когда живешь вдали от фронта.
Старик Мазай спасет зайчат
За счет какого-нибудь фонда,

Где пять копеек есть твои,
А больше нет — и не просили.
Живи в тепле, гоняй чаи.
Неопалимая Россия

Не терпит мелкой суеты,
Но любит оды и акафист.
И где ты был, и с кем был ты —
Есть кому спрашивать покамест.

А значит, можно не спеша
Брести во тьме микрорайона,
Где птичья теплится душа
В синицах, галках и воронах,
Где штырь фонарного столба
Отбросил тень, газон не раня,
И недостроя короба,
И огонек на башне крана —

Случайным сходством в полумгле
Смущают разум на минуту:
Но мир объявлен на Земле
По третьеримскому статуту.

«Здесь вам не тут», вороний грай,
Шумит проспект, гуляет фронда...
Ведет буханку дед Мазай
Среди невидимого фронта.


* * *
Умолкли псы сторожевые
За крайней хатою.
Я не жила в сороковые.
Живу в двадцатые.

И мне стоять за свой авось,
За честь мещанскую.
За все, что в прошлом не сбылось,
Пройти гражданскую.

Запомнить лица мне живые,
Поля несжатые,
И новояза клекот лживый —
За крайней хатою...

Когда вобьют последний гвоздь
В ухмылку панскую,
Угаснет боль, остынет злость.
Осядет стансами

Про тихий Дон, днепровский плёс,
Салют на улицах...
Все то, что прежде не сбылось,
Однажды сбудется.


* * *
На лед, присыпанный снежком,
Ступает голубь сизый.
Топорщит хвост, идет пешком
По скользкому карнизу,

Глядит в окно на желтый свет,
На ходики с кукушкой,
На облетевший сухоцвет
И хлебную горбушку.

Пора ему сорваться вниз,
В метель, расправив крылья.
Но манит голубя карниз,
Где в снежно-звездной пыли —

Цепочка маленьких следов
От края и до края.
И лампы желтый ободок
Горит, но не сгорает.


* * *
В десять лет
Я наряжаю елку
Вместе с бабушкой
И подклеиваю скотчем
Разбитый шарик.
 
В двадцать лет
Я иду в «Фикс прайс»
За новыми игрушками.
 
На полках разноцветный пластик
В прозрачных коробках.
Красные бусы и синие шары.
Кружки с веселыми оленями.
Маска Санта-Клауса.
Пиво за полтинник.
Чипсы, два пакета.
Мишура.
Ми-шу-ра.
Ми-
Шу-
Ра.

В тридцать лет
Я наряжаю елку
И думаю:
Игрушки, которые не бьются, —
Ненастоящие.


* * *
После больших снегов
Можно увидеть, как
Выходит из берегов
Асфальтовая река.

Плещется у двери,
Просится поглядеть
На пустоту внутри.
Медленно по воде

Желтый каток плывет,
Гладит за пядью пядь
Серую плоть ее —
И наступает гладь.

И наступает тишь.
Синие огоньки.
Ржавый молчит камыш
На берегу реки.

Только щепотку слов
Выбросило к ногам.
После больших снегов
Будут еще снега.


* * *
Разгорается лето, и тянет дымком
С притаившихся дачных участков.
Едет в гору автобус, набитый битком,
Ветерок пропылен и неласков.

Человек человека, в толпе пропотев,
Ни за что не возьмет на поруки,
Но задача трех дюжин укачанных тел
Далека от небесной науки,

И земная механика тянет едва —
Но вывозит, и старый водила,
Развалясь на сиденье с улыбкой волхва,
Оседлал лошадиные силы.

Он в гордыне своей и красив, и смешон,
И автобус его, эти дачи...
В отцветающих яблонях русский шансон,
Шелест листьев и вопли кошачьи.

Подмосковных холмов пасторальный пейзаж:
Жмутся елки к березам высоким,
Дуб зеленый стоит, несгибаемый страж,
Над крапивой, хвощом и осокой.

Нестареющий дачник идет с рюкзаком,
Заползает на горку «Икарус».
Над растрепанным лесом шашлычным дымком
Кучевой наполняется парус,

И плывет в голубом, и гудит на ветру,
Ищет бурю, алкает свободы...
На дорогу прольется дождем поутру,
Вдоль дороги польет огороды.


* * *
Пока они кричали: «Нет войне!» —
Война росла — под кожей, за брюшиной.
Пехота наступала по стерне,
Вели огонь тяжелые машины.

Железный дождь годами шел на цель,
Ломая, убивая и калеча,
Но только шепоток сквозь артобстрел
Метался на «всеобще человечьем»:

«А лучше бы тихонько потерпеть!
Язык и честь? Подумаешь, досада.
За мир сплясать уместно или спеть,
Но воевать, пожалуйста, не надо...»

Они — я точно знаю — от души:
Осознанно, обдуманно, весомо
Разрывы разговорами глушив,
Ложились спать в стенах родного дома...

Я не пишу гражданские стихи:
Слова добра не делают. Лишь делят
Знакомых на согласных и «плохих»,
Покуда жернова не перемелют

Вчерашний день на горькую муку,
Которой мертвецов — и тех накормят,
И выйдет как всегда: рубили сук —
А подрубили дерево под корень.

Но в черный час, когда вокруг начнут
Глумиться, обвинять, судить и хаять,
Тогда — не отвернусь, не промолчу
И не предам ни Родину, ни память.


* * *
Однажды нам покажется, что — кончено.
Что наше время, время колокольчиков,
Рингтоном отзвучало по распутице:
Пускай теперь сама планета крутится!

Нехай с нее ножом снимают кожицу —
Без нас пиры и скорби приумножатся,
Другие пусть ликуют и куражатся.
Однажды нам покажется. Покажется...

Согрелись в мягких креслах мы под пледами.
Но брызжет ночь из-под копыта медного,
И колокол над сонною Отчизною
По каждому звонит, отлитый сызнова.


* * *
Сосед ушел, сказали, на войну.
Развод тяжелый, что-то на работе,
Срывался, пил — и вот теперь в пехоте...
А впрочем, кто поймет — кому охота? —
Что для него стояло на кону?
И что такое виделось ему,
Когда он запер на два поворота
Тяжелую обшарпанную дверь?
И что теперь?
И где теперь?
И как?

Одним — герой, а для других — дурак.
Для третьих, уж какой ни есть — сосед:
Колян, Серега или Магомед, —
И третьи, может быть, иных честнее.
Ему к ним возвращаться, с ними жить,
Ломать и строить, память ворошить,
Полировать — пока не потускнеет...
Они — его родной, панельный тыл,
Все худшее, что в жизни он имеет.

Все лучшее, что в жизни защитил.


* * *
Сквозь анилиновый хай-тек
Из каждой слободы
Уходят люди в белый снег,
Уходят в черный дым.

И как сто лет тому назад,
Как тысячу долой —
Сочатся миром образа,
А дерево — смолой,

И плачет кто-то. Пишет блог,
В сердцах клянет судьбу...
Сочится кровью на сапог
Седьмая пядь во лбу.

Огонь горячим языком
Касается небес.
Солдат штурмует белый дом,
Штурмует черный лес,

Клубится дым, кипит вода
В походном котелке,
Встает счастливая звезда
В прекрасном далеке.


Fatum
(Памяти мирных жителей — жертв боевых действий)

Не проси меня верить. Сказать не проси,
Как же так, отчего и доколе:
Мы живем однова, мы живем на Руси,
Мы свидетели тьмы и раскола.

Очевидцы имен, летописцы знамен,
Черноликих времен проходимцы...
Подпоясаны старым солдатским ремнем
Все, кто в нем, как в рубашке, родился.

Посмотри на меня, на себя посмотри,
На старуху у синего моря,
На чернильную ночь от зари до зари
В бронебойном гремящем декоре.

У меня за душой — ни черта, ни черты,
За которой становишься правой.
В райских кущах давно от раскатов арты
Поседели зеленые травы.

Мы смотрели в смирении безречевом,
Как вертели эпоху, что дышло,
Те, кто думали, «как бы не вышло чего» —
Но у них ничего и не вышло, —

И ложились они под небесный атлас;
Их не вспомнят потом поименно.
Их беда, как в воде, отражается в нас,
Растворяется пеплом соленым.

Нам без веры нельзя. Но сказать не проси,
Почему же все так, не иначе.
Лучше вместе посмотрим: старуха сидит
У бескрайнего моря — и плачет...