Луганская тетрадь

Изрытые земли... бескрайние степи...
Ленивые всполохи рек
Для ложной бравады, для страшной утехи,
Как Бога, распял человек.

Здесь были не люди. Здесь были не звери.
Такое в себя не вместить.
И в это нельзя... невозможно поверить
И даже вообразить.

Когда я смотрю на приветливый город
В уродливых шрамах войны,
Я в пекло июльское чувствую холод
И слушаю крик тишины.

И разве могли мы с тобою подумать,
Что в нашу реальность шагнет
Забытая дедом окопная юность
У смятых берлинских ворот?


А ты спала...

А ты спала... и плакала во сне.
И тишина, твои укутав плечи,
Бежала прочь... и я шагнул навстречу
Твоим слезам и мыслям обо мне.

Прости меня. Я думать не хотел,
Что боль твоя окажется бескрайней...
Я каждый день смотрю, как ты печально
Себя хоронишь среди сотни дел.

Как ты приходишь вечером домой,
С улыбкой что-то детям отвечаешь...
А по ночам трясущейся рукой
Мое пальто в прихожей поправляешь.

И в опустевшей комнате моей
Сидишь всю ночь и смотришь, не мигая,
Как тонет город в зареве огней,
Твою тоску бесстрастно охраняя.

Я слышу все слова твоих молитв.
Я вижу, как ты мечешься и плачешь.
Я знаю, что любим... что не забыт...
Как я хотел, чтоб было все иначе!

Хотел бы сам беречь твой хрупкий сон,
Зарывшись в твои волосы губами...
.......................................................................
Я все еще без памяти влюблен.
И смерти нет... но есть любовь над нами.


Слова

Я сны свои рифмую по ночам.
Вслед за росой спешу политься словом.
Вот день пройдет, пустой и бестолковый,
И я под вечер льну к своим стихам.

Они во мне звучат, как шум листвы...
Оркестр ливня... трепетанье ветра...
И у меня, пожалуй, нет ответа,
Как их обратно переделать в сны.

Как можно их заставить замолчать,
Измученной души не рвать на части?
Моя награда... и мое несчастье:
Жизнь до краев словами наполнять.


* * *
Запоминается последнее...
Я помню этот сон не полностью:
Тепло и солнечно по-летнему,
Река и город — как условности.

Мы шли вдвоем привычно, буднично,
И я спросила в изумлении:
«Когда вот это все заслужено,
Возможно ли для нас — прощение?

Когда бы я была внимательней
К твоим делам, к твоей усталости,
Скажи, ведь мы бы обязательно
С тобою дожили до старости?»

Но ни-че-го ты не ответил мне,
Лишь посмотрел куда-то за реку,
Где солнца яркие отметины
Сиянье превращали в зарево.

И тень ложилась предрассветная,
И ветер скрадывал дыхание...
И я запомнила последнее:
Твой взгляд... и ужас расставания...


Дом, где счастье

В маленьком домике вспыхнет окошко,
Скрипнет калитка... Затихнут шаги...
Кресло, камин... и пятнистая кошка;
Кружево скатерти — и пироги.

Ловко мелькают проворные руки,
Слышен то спор, то заливистый смех.
Все вперемешку: и дети, и внуки...
Столько любви, что хватает на всех!

Выйдет луна из-за дальнего леса,
Окна погаснут, и люди заснут.
Что будет завтра? Пока неизвестно,
Да и неважно, они еще тут:

Спорят, смеются, садятся обедать,
А по ночам, когда дом уже спит,
В комнаты к детям заходят — проведать,
Все ли укрыты, горит ли ночник.

Годы стоят на пороге в раздумьях,
С редким желаньем идти не спеша.
В этом уютном и радостном шуме
Новую жизнь обретает душа.

В маленьком домике гаснет окошко,
Здесь до утра тишина и покой,
Только пятнистая строгая кошка
Бродит по комнатам, как часовой.


Стол на шесть персон


Стол накрыт на шестерых —
Розы да хрусталь.
А.Тарковский


А нас давно уже не «шесть персон»...
Я убрала две лишние тарелки.
Твои часы вперед толкают стрелки,
И в ритме их живет притихший дом.

Все кончилось. И в комнате пустой
Неровным, редким пульсом бьется память.
Скажи, мой друг, могли ли мы представить,
Что мы вот так расстанемся с тобой?

Что буду я перебирать сервиз
И складывать в коробку на храненье
Любимую розетку для варенья,
Где кто-то из детей каёмку сгрыз.

Что будет пахнуть «Фарингейтом» сын,
А девочки возьмут твои толстовки...
А где же я? Вот в этой рокировке
Твоих вещей ты про меня... забыл...

Но мне осталось на храненье всё,
Что мы за двадцать лет с тобой скопили!
Душа моя! Как счастливы мы были,
Пока ходили по земле вдвоём!

Какой любовью полнился наш дом!
Пусть всякое бывало и случалось...
Я двадцать лет в твоей любви купалась
И накрывала стол на «шесть персон».


Памяти мужа

Моя любовь одета в смерть,
И дни оставшиеся нудятся,
Стремясь к нулю...
И на глазах земная твердь
До точки невозврата сузится...
Но я люблю

Свою внезапную весну
С ее октябрьскими стужами
И тишиной.
Одна по городу бреду,
Неузнанная и ненужная...
Сама с собой...

И что-то там бормочет дождь,
И темнота за плечи прячется,
И мнится мне,
Что где-то так же ты идешь,
Как в годы нашего ребячества,
Спешишь ко мне.

Когда мы встретимся опять,
Нам все покажется непрожитым,
И будет вновь
У темной притолки стоять,
На Вечность издали похожая,
Моя любовь.


Еще одна зима

И вот еще одна зима...
Еще одна из многих.
Мерцают окнами дома,
Столпившись вдоль дороги.

В заснеженной тиши ветвей,
Сковавшей терпкий воздух,
Я слышу памяти своей
Чарующую поступь.

И вот мне заново пять лет,
И я смотрю часами,
Как тихо оседает снег,
Кружась под фонарями,

Как побелел пустынный двор,
Торопится прохожий...
И может быть, с тех самых пор
Мы с этим снегом схожи.

Нет... вы не знаете, но я,
Смотря в него из окон,
Так часто видела себя —
Такой же одинокой,

Такой же легкой на подъем,
Наивной и печальной...
Об этом знали мы вдвоем,
И это было тайной.

И я ждала его весь год
Без всякой задней мысли
И думала: «Вот снег пойдет
И все наполнит смыслом».

И он пришел. А с ним — зима...
Еще одна из многих.
Мерцают окнами дома,
Столпившись вдоль дороги.

Струится снега волшебство —
Весь город им разбужен!
Но наше тайное родство
Никто не обнаружил.