Три книги

Чтение — это сила! Факт известный, но, как мне кажется, не вполне конкретный. Процесс чтения, безусловно, важен и первостепенен, но почему все забывают о физическом носителе — о бумажных книгах? Они теперь стали вымирающим видом, краснокнижным, что абсолютно незаслуженно. Несправедливо. Лично я считаю, что нужно бороться за их права. Потому что, во-первых, бумажные книги — это красиво, а во-вторых, они спасают жизнь. Я лично в этом убедился. Так сказать, эмпирически.

Недавно я, как инженер-наладчик, ездил в Казахстан на нефтяное месторождение. Жил я там в вахтовом поселке — в вагончике, переоборудованном под четыре комнаты, кухню и туалет-душ. Меня подселили к электрику Ержану. Это был мужик лет пятидесяти. Мусульманин — без фанатизма. Насчет работы — профессионал. По-русски говорит лучше любого русского — типичный алмаатинец. После работы Ержан выключал телефон и смотрел на кухне телевизор. Других вариантов скоротать время в вахтовом поселке не было: Интернет не работал, а спортзал ремонтировали.

Что касается меня, то я читал книги. У меня с собой было три: Ги де Мопассан «Жизнь», Джозеф Хеллер «Уловка-22» и неофициальная биография группы Rammstein.

— Дай что-нибудь почитать, — попросил у меня Ержан спустя неделю. — Задолбал этот телевизор!

Я дал Ержану Мопассана. Казах проглотил француза за два вечера. Роман так впечатлил электрика, что он, только дочитав «Жизнь», тут же начал ее перечитывать. После второго раза последовал третий.

— Дай что-нибудь в таком же стиле, — попросил Ержан, возвращая мне книгу.

Но ничего похожего на Мопассана у меня с собой не было. Я дал коллеге биографию Rammstein, предупредив, что книга, как и творчество группы, — на любителя.

— Брутальная борисмоисеевщина! Извращенцы! — вынес свой вердикт Ержан, когда дочитал биографию. — Еще книги есть?

Я дал ему последнюю из трех — Джозефа Хеллера, сказав, что стиль автора специфичен, но роман, и особенно его название, — культовые вещи. В Америке даже есть группа с таким названием — очень известная. Ержану «Уловка-22» не понравилась от слова «совсем».

— Не осилил. Чушь какая-то! — отрецензировал Ержан американский роман. — Разве это жизнь?

— Это классика литературы абсурда, — заметил я.

Ержан ничего не ответил: развернулся и ушел на кухню смотреть казахстанские новости на русском языке.

* * *

Работы на объекте завершились через полтора месяца, и теперь нам предстоял нелегкий путь до Алма-Аты: сначала с месторождения до ближайшего аула, а уже оттуда в областной центр, где есть аэропорт.

Утром мы сдали постельное белье и подошли к КПП. Около ворот стояли две машины — старый «козлик» и новый джип, — а также двое наших коллег: Петр и Даир. Они курили сигареты и мотали головами под музыку.

— Это что, Rammstein? — насторожился Ержан.

— Точно, они, — усмехнулся я. — Это же «Ду хаст».

Немцы духастили из японского джипа.

— Я не поеду с раммштайновцем! — категорически заявил Ержан. — Это грех будет!

Я безразлично пожал плечами. Вскоре подошли водители — два обычных парня. Мы с Ержаном сели в «козлик», а Петр и Даир — в джип. Дорога была убитой после дождя, и ехали мы осторожно. А вот «раммштайновец» понесся как оглашенный. Мы догнали его только через час, когда их джип с отлетевшим колесом стоял на обочине дороги. К сожалению, помочь мы им ничем не могли: ни инструментом, ни подвезти — в «козлике» тупо больше не было места.

— Правильно, что мы с этим раммштайновцем не поехали. — Ержан победно улыбнулся.

— Чтение сэкономило нам кучу времени и нервов! — подтвердил я. Тоже победно.

В аул мы добрались только к обеду и конечно же сразу забурились в кафешку выпить и закусить. Однако ничего крепкого в меню не было — только слабоалкогольное. Пиво «Ячменное» и сидр «22 фрукта». Я предложил бахнуть по сидру: хотелось сладенького.

— Не нравится мне число 22, — ответил Ержан. — Абсурдное больно. Нехорошее. Давай лучше по пиву.

Мы заказали «Ячменного». На закуску взяли косичку и сухой сыр, который тюрки называют «курт». Сели за столик и, никуда не торопясь, стали общаться. Мы наслаждались долгожданной цивилизацией. Ержан плотно налегал на пиво — сильнее меня раза в два. Так мы и просидели с ним до самого закрытия кафе, до десяти часов вечера. Вывалившись на улицу, мы стали искать машину. Нам нужно было кровь из носу попасть в аэропорт к пяти утра, но переговоры с таксистами шли туго. Наконец я сторговался с одним мужиком: он за тройную цену пообещал уговорить своего братишку. План сработал. Хмурый братишка подъехал за нами на серой «буханке». Он недовольно курил и вообще старался не обращать на нас никакого внимания.

Первые минут двадцать мы ехали молча. Было неловко. Наконец Ержан не выдержал и открыл пиво. Братишка проигнорировал. Тогда я тоже пшикнул банку. Между мной и Ержаном завязался разговор. Сначала мирный, но потом Ержана вдруг переклинило по синей лавочке. Он начал жаловаться на русских, которые надменно с ним разговаривают, считая себя не только умнее всех казахов, но и ставя казахов на один уровень с обезьянами.

К возмущениям Ержана присоединился таксист. Якобы у него тоже были подобные ситуации. Я, конечно, осудил таких русских — с той лишь ремаркой, что у казахов тоже хватает нациков. Что тоже категорически неправильно: нам нужно жить в мире. Без всяких национализмов! Ержан согласно кивнул и заверил, что лично он — за всех! А меня он категорически уважает — особенно за роман «Жизнь», который поразил его до глубины души.

— Он напомнил мне о моей любимой маме! — Ержан всхлипнул.

— Мама — это святое! — согласился таксист. Его звали Жолдас.

Ержан начал пересказывать Жолдасу сюжет французского романа. Закончилось все это тем, что оба казаха плакали: Ержан — из-за паскудства бытия и воспоминаний о маме, а таксист — потому что сам мог бы написать такой роман, но жизненные обстоятельства не позволили ему получить высшее образование. В аэропорт мы опоздали ровно на одну минуту: регистрация закрылась.

— У нас тут девушка с аула работает! — вдруг вмешался таксист.

Он кому-то позвонил: говорил по-казахски.

— На третью стойку! — крикнул он по-русски.

Там стояла прекрасная казашка.

— Хорошего полета! — улыбнулась она, протягивая нам билеты.

Мы побежали на паспортный контроль. Потом — досмотр. Затем — зал ожидания. Когда мы туда зашли, диктор как раз начал объявлять наш рейс на посадку.

— Успели! — Ержан выдохнул. — Жолдас — просто молоток! Кто бы мог подумать!

— Чтение объединяет! — заметил я.

Мы зашли в самолет. Расселись. Стюардесса стала разносить свежую прессу. Я взял газету, потому что на бескнижье и газета книга. Заголовок на первой же странице гласил: «Массовое отравление сидром: 22 погибших». На фотографии — бутылка «22 фрукта».

— Смотри! — Я ударил Ержана локтем.

Он сначала взглянул невнимательно, но только увидел фото, как тут же выхватил у меня газету.

— Чтение спасает, — присвистнул я.

Ержан помедлил.

— Нет! — возразил он. — Не столько чтение, сколько бумажные книги. Электронную я бы никогда не стал читать. Не того я поколения.

Я рассмеялся: Ержан был чертовски прав.

— Покупай бумажные книги или умри! — смачно произнес я. Отличный лозунг.

Завелись моторы. Наш самолет выкатился на взлетную полосу, набрал скорость и взлетел. Я раскрыл газету и погрузился в чтение. С удовольствием! С энтузиазмом! Потому что чтение с бумаги — это не только сила, но еще и судьба. Это уж я теперь точно знаю.

Реутов

02.11–03.11.2023

Бескорыстная еда

Дешевый обед. Задержка зарплаты. И, как назло, еще мой день рождения. От поздравлений сел телефон — даже музыки не послушать. Во всем вагоне только моя голова была свободна от наушников. Я вышел из метро. Небо подмосковного города моросило иголками.

Часы над «Бургер Кингом» показывали 19:26.

По гололеду я двинулся в сторону дома. Впереди меня ждали три с половиной километра. Не хотелось их проезжать на маршрутке — хотелось проветриться. Опять же день рождения, его нужно отпраздновать. Ситуация требовала на ужин более монументальной еды. Хотя бы просто готовой, а не чипсов.

Я достал кошелек и пересчитал деньги. Двести пятнадцать рублей. Сумма незначительная для двадцать третьего года. Толком и не купишь ничего, а сам я готовить никогда не умел — неблизкое мне занятие. Мама даже сказала однажды в сердцах, что руки у меня растут из одного места, а мой холодильник — это хранилище заплесневевшей еды.

Есть такой грех.

Я обошел «Бургер Кинг». Заходить туда, конечно, не стал — слишком дорого для пролетария. За точкой быстрой еды располагался супермаркет. Там иногда делали скидки из-за истекающего срока годности.

Я решил проверить.

Внутри супермаркета рябило в глазах от ярких, утомляющих ламп. Люди-наушники бродили вдоль стеллажей и внимательно их рассматривали, будто там не продукты питания, а натюрморты великих художников.

— Сегодня есть скидки? — уточнил я у продавщицы.

— Двадцать процентов на творожную запеканку.

— Сто грамм, пожалуйста.

На кассе я купил еще пакет за девять рублей. В кошельке осталось сто пятьдесят три. Я вышел на улицу. После супермаркета там было даже уютно. Уж лучше натуральная мрачность, чем искусственное изобилие света и всего остального на нем. Меня обогнал курьер на самокате. Я вздрогнул и чуть не выронил пакет.

Ненавижу самокатчиков!

Около пешеходного перехода собралась толпа из людей-наушников. Светофор показывал красный. Шел обратный отсчет: двадцать две секунды, двадцать одна... Желтая машина осторожно повернула налево.

Загорелся зеленый.

Толпа зашагала вперед. Я поёжился: куртка на мне ощутимо подмокла. Телу было зябко, а на душе скверно. Я нервно огляделся. Слева — девятиэтажки из восьмидесятых годов, справа — лотки с овощами и фруктами. Захотелось хурмы, но увы... Слишком дорого.

Вместе с толпой я прошел мимо закусочной «Рай». Около входа в нее стояли трое мужчин без пиджаков, но с красными лицами. Они курили сигареты и над чем-то громко смеялись. Я спустился в подземный переход. Там грустно играл скрипач: не мог он играть иначе. Мелодию я узнал сразу: «Король и Шут», «Прыгну со скалы».

Поднявшись по ступенькам, я оказался в старой части города. Ларьки с шаурмой и чебуреками, бомбилы и бомжи около «ВкусВилла». Я зашел в него и сразу же направился к полке, где выставляют продукты со скидкой 40%.

Сегодня там было негусто. Пирожок полбяной с капустой, салат «Кобб» и палка сырокопченой колбасы. Второе и третье мне было не по карману. Я взял первое за сорок восемь рублей. В кошельке осталось сто пять.

— Подайте на еду! — обращалась старушка ко всем выходящим из магазина. — У меня сын инвалид!

Люди-наушники не обращали на бабушку никакого внимания, но мои-то уши были чисты.

— Извините, сам на мели, — ответил я несчастной матери и пошел дальше по улице Ленина.

Но был там вовсе не коммунизм, а типичный спальный район. Слева — черствые хрущевки, справа — бездушный новострой. Впереди и сзади — люди-наушники. Да я между ними — с пакетом холодной еды.

В животе забурчало.

Улица Ленина длилась почти бесконечно — минут двадцать, пока не уперлась в перекресток без светофора. Бесстыжие водители всех игнорировали. Я набрался смелости и ступил на белую зебру. Черный «ягуар» резко затормозил, остановившись ровно передо мной. Губы за рулем обкладывали меня трехэтажным матом.

Чтобы не возбуждать грубияна, я перебежал дорогу и продолжил свой путь: мимо старой бани, спортивной площадки и пестрого ресторана, при котором работала средней паршивости кулинария. Примечательна она была тем, что после восьми вечера там начиналась распродажа. Скидка на всё 60%.

Часы над кулинарией показывали 20:01.

Внутри нее уже собрался народ: бабушки, работяги и несколько молодых парней вроде меня — тоже из одиноких. Я встал в очередь. Люди брали всего и помногу. Прошло минут двадцать.

— Выбрали? — спросила наконец продавщица.

— Беру всё! — ответил я.

— Всё? — Люди-наушники, которые стояли за мной, синхронно ахнули.

— Всё! — Никакой жалости.

И хотя звучало это громко, но по факту «всё» — это только две позиции: вареная картошка — грамм триста, и свекла с майонезом — грамм сто. В кошельке после покупки остались две монетки.

Двадцать рублей.

Уже подходя к дому, я увидел объявление на локальном магазинчике: «Распродажа!!!»

Магазинчик держал киргиз Айдарбек. Я покупал у него иногда лепешки из тандыра и корейскую еду типа морковки. Мне тут же ее захотелось. А лучше огурчик! К вареной картошке!

— Почему распродажа? — спросил я у киргиза.

— Мама заболела. Домой уезжаю.

— Здоровья маме!

Пауза.

— Мне один малосольный огурчик.

— Возьми все, а то выкину! Улетать завтра. — Айдарбек взвесил четыре. — На сто рублей выходит. За пятьдесят отдам.

— У меня только двадцать.

— Давай. Нормально.

Я вышел из магазинчика. В кошельке — ноль рублей. До человейника — одна минута. Я проскользнул ее. Подъезд меня встретил коричневой грязью. Я забежал на второй этаж. Там было чисто и пахло домашней едой.

«Везет же кому-то!» — подумал я и достал ключи от квартиры.

Щелк. Щелк. Дверь открылась, и я сразу почувствовал волшебство. Мама приехала! Мама тут!

— Сюрприз! — крикнул родной голос.

Взглянув на пакет с готовой едой, я тихо рассмеялся. Маме точно его лучше не показывать, а то опять скажет, что развожу в холодильнике плесень. Еще и расстроится, что плохо питаюсь.

Мама у меня чуткая женщина.

Я оставил пакет в коридоре и зашел в квартиру. Стол на кухне был уже накрыт: сковорода с жареной картошкой, баночка домашней аджики, квашеная капуста, торт «Сказка» и облепиховый компот.

— С днем рождения, сынок! Приехала вот накормить тебя по-человечески.

— Спасибо, мама! Я очень тебя люблю!

Ужин получился фантастическим. Пришлось даже расстегнуть ремень.

Дзинь! На заряженный телефон пришла эсэмэска.

Я открыл ее. Банк приносил извинения за технические неполадки.

Дзинь! Еще эсэмэска. Аванс.

Я улыбнулся. Жизнь налаживалась. Мама смотрела телевизор. Ее лицо было спокойным и светлым. Еще бы! Накормила сына домашней едой. Я вспомнил о готовой в пакете за дверью. Надо бы его оттуда убрать.

— Мам, я пойду ведро вынесу.

— Хорошо, сынок.

Я вышел на улицу. Как моросило, так и моросит. Погода не изменилась ни на капельку, но изменилось мое отношение к ней: у природы нет плохой погоды, а жизнь, несмотря ни на что, лучше проживать с улыбкой.

Я остановился около помойки.

В руках у меня было два пакета: мусорный и с готовой едой, но выкинул я только один. Рука не поднялась выбросить продукты питания, ведь в год от голода погибает семь миллионов человек. Я недавно об этом смотрел репортаж по каналу «Россия 24».

Но где же найти сейчас голодающих?

Я решил поискать их на остановке. Из маршрутки вышли люди-наушники. Я стал предлагать им пакет с готовой едой. Одни отказались. Вторые покрутили пальцем. Третьи пригрозили вызвать полицию. Я растерялся. Еда, значит, никому не нужна? Что же делать с пакетом?

Вдруг инвалидная коляска.

Она стояла в витрине магазина. Вся новенькая и красивая. Я посмотрел на пакет с готовой едой. Он тоже был новенький и красивый. И тут у меня все сложилось. Выстроилась логическая цепочка: то, что в пакете, нужно передать тому, кто в инвалидной коляске.

— Стой! — Я запрыгнул в отъезжающую маршрутку.

Перевел водителю сорок рублей и через три остановки вышел около «ВкусВилла».

— Это вам! — Я протянул старушке пакет.

— Мне? — Она заглянула внутрь.

— Да, вам. Готовая еда со стопроцентной скидкой. Обо мне не волнуйтесь. Меня мама уже накормила.

Бабушка секунд десять рассматривала мое предложение: творожную запеканку, вареную картошку, свеклу с майонезом, четыре малосольных огурчика и пирожок полбяной с капустой.

— Спасибо, сынок! — Старушка начала плакать. — Сынок мой теперь поест!

Я ничего не ответил. Развернулся и побежал на маршрутку. Дома меня ждала моя мама и ее бескорыстная еда.

Реутов

13.02.2024

Ромка

Основано на реальных событиях.

Начало восьмидесятых, самый конец лета. Холодный встречный ветер и затянутое тучами небо. В такую погоду лучше бы ехать в машине, да только откуда ей взяться? Ведь был я тогда обычным студентом второго курса политехнического института, и автомобиль мне был просто не по карману. Как, впрочем, и большинству населения Советского Союза в то время.

— Стой! Стой! — Я замахал руками, увидев приближающиеся фары.

Но они промчались мимо. Водитель даже не притормозил. Ничего удивительного: номера на «шахе» были московскими.

Ветер усилился еще сильнее. Несмотря на шерстяной свитер, меня пробила дрожь, и я застегнул последнюю верхнюю пуговицу на штормовке. Шел я уже минут сорок, и пёхать было еще примерно столько же. До деревни Чистухи, где жили мои родители, оставалось километра три. Дорога петляла по взгорку. Вдруг...

— Батюшки-светы! — Меня охватил восторг наполовину с азартом.

Теперь я увидел огромного лося, который неторопливыми шажищами двигался в мою сторону со стороны леса.

Черт меня дернул, и я присел за кусты, чтобы понаблюдать за царь-животным. Лось тем временем приближался. Когда расстояние сократилось до пятидесяти метров, в голове перещелкнуло: «Да ведь он же раздавит меня». Я раньше просто даже не представлял себе размеров этого гиганта. Он был выше меня на две головы, хотя сам я — метр восемьдесят четыре. Во мне сработала пружина. Я выпрыгнул и оглушительно свистнул. Великан остановился: его ноздри раздувались, а глаза были глазами испуганного зверя. Лось двинулся на меня, и почти наверняка все бы это закончилось трагически, но вдруг из-за поворота выскочил автомобиль. Водитель бешено сигналил и моргал фарами.

Би! Би! Би! Между мной и лосем выросла стена в виде темно-зеленого «козлика», внутри которого сидел наш сосед дядя Саша.

— Залезай! Быстро! — крикнул он.

Бах! Лось тем временем атаковал «козлика».

Я резко дернул за ручку, распахнул заднюю дверь и прыгнул в салон. «Спасся», — вспыхнуло у меня в голове, а внутри все сжалось-пережалось. Мне стало настолько не по себе, что трудно было дышать. Я, как рыба, хватал воздух ртом. Вся моя недолгая жизнь пронеслась перед глазами. Когда жизнь закончилась, я четко осознал, что играю в очень опасные игры. Риск, которому я подверг себя, не просто легкомысленный, а убийственный. Моя жизнь могла закончиться не только перед глазами, но и в реальности. Вот же я дурак! Идиот! Пентюх! Делать так больше нельзя! Ни в коем случае!

— Ты нормально? — крикнул дядя Саша.

— Да, — даже эти две буквы я произнес заикаясь. Меня била дрожь сильнее, чем от холода.

«Козлик» газанул. Лось в ответ издал жуткий вопль, но ничего больше не предпринял. Развернулся и безмятежно побежал обратно в лес. Я проводил рогатого испуганным взглядом, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. Этот температурный контраст меня взбодрил и хоть немного успокоил. Помогла и музыка. Из приемника играла популярная тогда песня Николая Гнатюка «Птица счастья». Дядя Саша стал ей громко подпевать, добродушно посмеиваясь над моим ошарашенным видом.

— Хорошо, что все хорошо кончается! — сказал сосед, когда довез меня до дома. — А за помятое лосём крыло с тебя два пузыря причитается!

— Обязательно, дядь Саш! Завтра же занесу!

— Отцу и матери привет!

Сосед уехал, а я открыл калитку.

Родители меня уже ждали, а также ждал еще один сюрприз. Мать сказала, что у нас появились новые жильцы, и показала на фанерный ящик, где мирно дремали два существа. Первое — крохотный поросенок, чуть больше ладони. Копытики в половину ногтя, хвостик ниточкой и пятачок с копейку. Ну просто детская игрушка. Второй житель угадывался сложнее. Из плотного комка шерсти кое-где просматривались ножки и нос. Шерсть плотная, рыжая и с клочками разных цветов. Напоминало это существо клубок пестрых шерстяных ниток.

— Что за феномен? — удивленно спросил я, уже забыв про злосчастного лося.

— Это Ромка! — ласково ответила мать. — Я утром в магазин ходила и Зину там встретила. Она и говорит: «Свинья у меня опоросилась. Самому слабенькому поросенку молока не достанется. А ты отходишь, у тебя корова есть. Возьми поросеночка». Ну я и согласилась. Пошли мы к Зине в сарай. Там под тепловой лампой свинья огромная лежит, а к соскам ее поросята прилипли. Да не все. Один, хиленький, рядом шевелится. Я его и взяла.

— Про фунтика понятно! А второй-то кто?

— Так слушай дальше. Забрала я, значит, поросенка в меховой варежке, а Зина мне и говорит: «Есть еще для тебя сувенир». Вышли мы во двор, а там под навесом на соломе собака лежит пушистая и рядом с ней комочки. Штук пять. Зина и говорит: «Бери щеночка». Ну я и взяла. Собака дело хорошее. В хозяйстве всегда пригодится. Вот так я с сумкой продуктов и с двумя варежками вернулась домой. Отпаиваю теперь малышей молоком из пипетки. Поросенок и щенок — молочные братья!

Прошло полгода с тех пор. Пригрело мартовское солнышко, а Ромка превратился уже в настоящую собаку. На вид это был почти взрослый лис с густой, плотной шерстью, стоящей торчком. Почти все свое время этот собаколис проводил около хлева, где обитали корова, теленок и тот самый поросенок — молочный брат. Там всегда было разбросано много соломы и сена. Как водится, в таких местах обитает много мышей. И вот Ромка справлялся с их ловлей лучше любой кошки. Для него это была любимая игра. Он мог сидеть неподвижно в засаде по десять минут. Потом резко выпрыгивал вверх, делал нырок и точно фиксировал под сеном очередную жертву.

— Молодец, Ромыч! — говорила тогда мама. — И от мышей спасаешь, и сыт всегда. Что бы мы без тебя делали? Помощник!

Наступили теплые июньские деньки. Зазеленела трава. Отец работал пастухом и каждое утро спозаранку, когда солнце только окрашивало восток, выгонял стадо. Бессменным спутником отца стал Ромка.

— Мало толку от такой собаки. Молода еще. И уж больно легкомысленная. Не для пастушьего дела рождена, — говорил, бывало, отец, собирая свою пастушью сумку: вареную картошку, помидоры да бутылку с чистой водой. — Но все же какая-никакая компания. Так уж и быть, Ромыч, пошли.

Несмотря на ворчание отца, Ромка постепенно набрался опыта. К своему первому дню рождения он мог уже управлять движением стада. Только вот в жаркие дни трудовой энтузиазм у собачки давал сбой. К обеду, когда стадо пригоняли на обеденную дойку, бедный пес едва добегал до своей, если можно так выразиться, конуры. Со стороны сеней Ромка сделал лаз под наш дом. Там ему было прохладно. И сколько бы его отец ни звал оттуда, пес ни в какую не выходил на вечерний выгон. Бывало, отец даже ругался, обзывая Ромку легкомысленным суетником, у которого нет чувства долга. В ответ — полный молчок. Но чуть становилось свежее, и Ромка вновь заступал на свой пост. Пастухи выдыхали. Если есть Ромка, то можно расслабиться.

Вот приведу показательный случай. То ли в честь Октябрьской революции, то ли за упокой Леонида Ильича Брежнева пастухи решили хлопнуть по маленькой, а получилось по большой. Выгнав стадо, они довели его до реки, а сами на уютной полянке разложили нехитрый стол: клеенка, пара бутылок водки и закуска. В это же самое время неподалеку рыбачил тот самый дядя Саша, который спас меня от лося. Надеясь на рюмашку, он подошел к пастухам, но увидел уже только картину маслом: на высоком берегу Нерли двое мужчин мирно сопят в четыре ноздри прямо в небо, а между ними сидит пушистая собачка.

— Привет, Рома! — поздоровался рыбак.

Но не тут-то было. Ромка зарычал, давая понять: еще шаг — и атакую.

Дядя Саша несолоно хлебавши побрел в Чистуху. Туда же поздно вечером вернулось стадо. Все были на месте: и пастухи, и коровы. После этого случая отец кардинально поменял свое отношение к Ромке и перестал его называть легкомысленным суетником. По крайней мере, я никогда больше от него ничего такого не слышал.

Прошел еще год. Ромке исполнилось два. Как раз тогда в Чистуху один из московских дачников привез черного добермана, которого периодически выпускал на прогулку, чтобы тот потрепал местных дворняжек. Московскому барану в вареных джинсах это казалось невероятно забавным. Он не понимал того, что от его зверюги шарахаются все жители Чистухи. Даже мой отец, человек очень неробкого десятка, выходил на деревню только с хорошей дубиной.

— Ну что, Роман! Пойдем прогуляемся до правления. Сегодня зарплата, а ее нужно получать вовремя.

Отец взял черенок от лопаты и огляделся по сторонам. Чисто. Наша собачка выбежала из калитки. За ней, озираясь, проследовал и отец.

Вдруг из-за крапивы выскочил доберман. Он словно сидел в засаде и ждал очередную жертву. Ромка не стушевался. Он расставил задние лапы и воинственно тявкнул. Я, наблюдая за этой сценой из окна, еще подумал тогда, что Ромка или бесстрашный, или действительно легкомысленный, как всегда о нем говорил отец. Честно говоря, я уже мысленно попрощался с нашей собачкой, когда она сорвалась с места и понеслась на огромного зверюгу. Никаких шансов у Ромки не было. Доберман сразу же вцепился ему в область шеи. Именно в область, так как понять из-за шерсти, где у Ромки шея, было невозможно.

— Уматывай, Ромка! Загрызет же! — крикнул отец.

Он, сначала опешив, теперь встрепенулся и кинулся защищать брата своего меньшего.

Доберман, увидев черенок, резко отскочил в сторону, оценил обстановку и пустился наутёк, держа в зубах нашу собачку. Но Ромыч смог изловчиться и, выскользнув из пасти монстра, крепко вцепился ему в колено. И как ни пыжился доберман, он не мог скинуть собачьего комара. А тут еще и отец подоспел с черенком. Зверюга, повизгивая, бросился прочь, волоча правую ногу с висящим на ней Ромкой.

Вернулся наш гладиатор домой минут через двадцать — с гордо поднятой головой, а вот черного добермана с тех пор никто больше не видел. Деревенские злые языки даже поговаривали, что он навсегда остался хромым. С тех пор Ромка стал деревенским героем, а отец еще сильнее его зауважал. Батя всем говорил, что Ромка умный, надежный и расчетливый пес, который ничего не делает просто так и отвечает за все свои поступки.

В следующий раз в Чистухе я оказался только почти уже через год — в начале апреля. Той ночью, когда я приехал, сильно непогодилось. Гроза разрывала небо, в окна бил сильный ветер, а наутро хоп — и будто не было ничего. Все стихло. По радио играла песня Аллы Пугачевой «Арлекино». Я выглянул в окно — весенняя благодать. Еще и Нерль вышла из берегов. Скоро жди ледоход. Это мое любимое время года. Я надел высокие рыбацкие сапоги и отправился на реку. Но не только ради прогулки, а еще и порыбачить. У меня был свой личный метод добычи рыбы. Прохаживаясь вдоль кромки воды, я подмечал шевеление травы: ага, значит, щука там нерестится! Я выжидал, когда на поверхности появится спина хищницы, и хватал ее голыми руками.

Но в этот раз за мной увязался Ромка. Я еще подумал тогда, что рыбалка сегодня точно не получится — уж больно Ромка игривый пес, слишком много шустрит и суетится. Как бы отец его ни нахваливал, как бы ни выгораживал, а легкомысленности в Ромке было еще предостаточно. Всю рыбу распугает мне, мошенник. Но делать нечего. Не палкой же прогонять собачку.

Пошли мы вместе на прогулку. Минут через пятнадцать показалась Нерль. Она залила все прибрежные луга и поймы — лед отошел от берегов. Я зашел в воду и подозвал Ромыча. Он метался из стороны в сторону по самому бережку, резко разворачиваясь после спринтерских забегов — уж очень ему не хотелось лезть в ледяную воду. И все же он не выдержал и поплыл. Я, хохоча, подхватил собачку на руки и отнес обратно на берег. Мы продолжили нашу прогулку.

Вдруг вижу шевеление травы. Присев, я шепотом, но резко приказал Ромке замереть. И — о чудо! Ромка стал как вкопанный. Я подошел к месту, которое приметил. «Килограмма полтора», — оценил я и цапнул зубастую, быстро выбросив ее на берег. Ведь дай ей секунду-другую, и она обязательно выскользнет — уж больно скользкие щуки в это время года. Солнце тем временем стало клониться к закату, и мы с Ромычем усталые и довольные пошли в Чистуху.

Собачка бежала впереди по склонившейся сырой траве. Вдруг она резко остановилась и тявкнула несколько раз, словно говоря мне: «Подожди малость». Я стал как вкопанный, как недавно Ромка по моему приказанию. Собачка тем временем, радостно виляя хвостом и принюхиваясь, двинулась вперед. Еще шаг — и вспышка! Ромку тряхнуло и странным образом подкинуло вверх.

Я оцепенел. Впереди лежал оборванный провод со столба. Видимо, ночью он не выдержал порывов ветра и оборвался, а электричество так и не отключили. Разгильдяи! Подходить близко было нельзя. Я, как студент-электрик, прекрасно знал о «шаговом напряжении». Дело серьезное. Тут уже было не до игр — теперь я это усвоил основательно.

Я выбросил щуку в реку и помчался домой. Мать начала плакать и благодарить Бога вместе с Ромкой за то, что они спасли меня от верной погибели. Отец не проявил никаких эмоций, но сам лично завернул собачку в чистую простыню. И сам лично выкопал и закопал яму на опушке леса под березой. Меня не подпускал — все только сам. Когда от Ромки остался только холмик черной земли, отец сел на пенек. Вынул из кармана чекушку и выпил ее махом до дна. В глазах сурового деревенского пастуха появились слезы.

— Эх, Ромка, Ромка! — Отец мотнул головой. — Легкомысленный ты все-таки суетник. Как был, так и остался.

Мы помолчали еще минут пять и пошли домой. Мать попросила убрать навоз и починить загон для того самого порося. Который молочный брат нашего Ромки.

Спасибо за материалы Ивану Павловичу Чижову.
Реутов
17–18.08.2024