1 октября 1946 года — 80 лет назад — в Нюрнберге судьи Международного военного трибунала (по-английски International Military Tribunal, откуда и широко распространенная ныне аббревиатура IMT, по-русски МВТ — Международный военный трибунал) огласили приговор тем, кто олицетворял собой национал-социализм в Германии. За десять месяцев до этого, 20 ноября 1945 года, в 10 часов утра, в Нюрнберге, в Зале судебных заседаний № 600 Дворца юстиции, начались заседания самого представительного суда в истории человечества. Перед трибуналом предстали 22 человека, которых обвинение назвало «главными военными преступниками». Первоначально таковых было 24, но имперский организационный руководитель нацистской партии и глава Германского трудового фронта Роберт Лей до начала процесса повесился в тюремной камере, а глава крупнейшего военного концерна Германии барон Густав Крупп фон Болен унд Гальбах окончательно впал в маразм, в связи с чем его освободили от ответственности «по состоянию здоровья».

В действительности в Нюрнберге народы судили нацизм и лишь формально — конкретных 22 человека.

Для простого осуждения руководителей нацистского режима никакой необходимости в создании столь представительного трибунала не было. Их преступления были настолько очевидны, что было достаточно и обычного трибунала, без столь колоссальной доказательной базы. Уинстон Черчилль вообще предлагал — в чем встретил поддержку американцев — составить список из 500 военных преступников, которые должны были быть казнены вообще без суда в тот момент, когда они попали бы в руки союзников. А архиепископ Йоркский прямо заявил: «Я бы хотел видеть этих людей вне закона... Те, кто поймает их, должны после установления личности сразу же предать их смерти».

Однако советская сторона, и прежде всего И.В. Сталин, видела в процессе совершенно другое мероприятие. Еще по политическим процессам конца 30-х годов ХХ столетия было известно, что судебный процесс предоставляет прекрасную возможность довести до общественности доказательства совершенных преступлений. Причем эти доказательства, пройдя через суд и будучи им признаны, уже чрезвычайно сложно подвергать сомнениям, для этого нужно как минимум еще одно такое же масштабное и серьезное мероприятие. Показать сущность нацистского режима и был призван процесс. И несмотря на то что англичане и в какой-то мере американцы постоянно пытались свернуть его в формальное русло стандартной процедуры, то есть суда над конкретными людьми, процесс своей цели достиг.

На тот момент ни одна из национальных судебных систем не имела опыта суда не над конкретными обвиняемыми, а над явлением, режимом. Поэтому и пришлось собирать главных военных преступников. Даже такое новшество Нюрнбергского процесса, как признание преступными ряда нацистских организаций, пришлось вводить с оглядкой на «личности»: преступными (и следовательно, виновными) признавались фактически не сами организации, а люди, в них состоявшие. Именно поэтому, как следует из текста приговора, признана преступной не нацистская партия, а ее «руководящий состав», то есть лишь «амтслейтеры, которые были начальниками отделов в аппарате рейхслейтунга, гаулейтунга и крейслейтунга», не СС, а «все лица, которые были официально приняты в СС, включая членов “Общих СС”, войск СС, соединений СС “Мертвая голова” и членов любого рода полицейских служб, которые были членами СС», и т.д.

Нюрнбергский процесс, по мысли советской стороны, был призван стать — и действительно стал — грандиозной политической и информационной акцией по предоставлению мировому сообществу правды о нацистском режиме и его преступлениях. По идее Советского Союза, который выступил инициатором проведения процесса, он должен был стать судом над фашизмом как явлением.

Герман Геринг, с одной стороны, как официальный преемник фюрера, председатель Рейхстага и премьер-министр Пруссии, представлял партию, а с другой, как главнокомандующий люфтваффе, — военно-воздушные силы Германии. Поскольку предстояло разобрать деятельность нацистского политического режима, нацистская партия была представлена на процессе самым большим количеством подсудимых. Это были: заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, не доживший до процесса имперский организационный руководитель Роберт Лей и начальник Партийной канцелярии Мартин Борман. О последнем надо сказать особо: к этому моменту он был уже мертв, но, поскольку тело найдено не было, существовала возможность судить его заочно. Это было абсолютно необходимо сделать, поскольку в противном случае за политику НСДАП пришлось бы отвечать одному Гессу, а он с 1941 года находился в плену в Англии, а значит, за преступления во время войны ответственность нести не мог.

Кроме этих трех человек, партию на процессе представляли еще двое, хотя их включили скорее как «представителей» оккупационного режима. Это Альфред Розенберг, который являлся одновременно одним из идеологов национал-социализма и имперским министром восточных оккупированных территорий. Вторым был Ганс Франк, возглавлявший Юридическое управление Имперского руководства НСДАП, однако все же его преступления, совершенные на посту генерал-губернатора оккупированной Польши, были значительно более серьезными. Оккупационные власти представлял также Артур Зейсс-Инкварт. Вермахт был представлен начальником Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем и начальником Штаба оперативного руководства ОКХ генерал-полковником Альфредом Йодлем, военно-морской флот — двумя гросс-адмиралами и начальниками Верховного командования ВМС Карлом Дёницем и Эрихом Рэдером. Получилось, однако, что на процессе не были представлены сухопутные войска — обвинение посчитало, что Кейтеля и Йодля вполне достаточно, хотя начальник Генштаба генерал-полковник Франц Гальдер вполне был достоин того, чтобы оказаться рядом с ними в Нюрнберге...

Поскольку рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер покончил с собой на глазах английских офицеров, пришлось искать ему замену. Организаторы процесса за неимением лучшего остановились на Эрнсте Кальтенбруннере, шефе СД и полиции безопасности. Юлиус Штрейхер попал на скамью подсудимых на «главном» процессе совсем не как бывший гаулейтер Франконии, а как владелец, издатель и автор газеты Der Stürmer («Бунтарь»), идеолог и популяризатор антисемитизма. Внешнеполитическое ведомство было представлено имперскими министрами иностранных дел Иоахимом фон Риббентропом и бароном Константином фон Нейратом, Гитлерюгенд, то есть молодежная организация НСДАП, — Бальдуром фон Ширахом, которому также предстояло отвечать за нацистскую политику в Австрии. Имперский министр внутренних дел и руководитель фракции НСДАП в Рейхстаге Вильгельм Фрик прекрасно подходил на роль представителя Имперского правительства, а с гаулейтером Тюрингии Фрицем Заукелем было связано использование подневольного рабского труда иностранных граждан — он был с 1942 года генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы.

При активной позиции Советского Союза на скамье подсудимых оказалось внушительное количество и руководителей экономики Германии. Ими стали имперские министры экономики и президенты Рейхсбанка Ялмар Шахт и Вальтер Функ, а также имперский министр военной экономики Альберт Шпеер. Американцы были совсем не в восторге от того, что пришлось привлекать к ответственности Шахта, но отказать Советскому Союзу они не могли: все же именно Шахт создавал военную экономику для Гитлера. Но что касается частного капитала, то здесь американцам все же удалось добиться своего. Нет, на словах американский обвинитель Джексон метал громы и молнии. Но на деле им удалось обвести советскую сторону вокруг пальца и не дать процессу рассмотреть доказательства причастности к военным преступлениям капитанов германской экономики, многие из которых были настолько тесно связаны с американским бизнесом, что было сложно сказать, кто они в душе больше — немцы или американцы.

На процесс был выведен Густав Крупп, владелец и глава крупнейшего промышленного концерна Германии Friedrich Krupp AG. Само его имя было синонимом военной промышленности, и он был бы идеальным кандидатом на скамью подсудимых, если бы не одно «но». После инсульта, который он перенес еще до краха нацистского режима, Крупп отошел от управления концерном, передав его своему старшему сыну Альфриду. Мало того, 4 декабря 1944 года он попал в автокатастрофу, и у него начался процесс органического разрушения мозга. Судить его было нельзя, он перестал узнавать даже ближайших родственников. Вполне закономерно, что было принято решение дело против него прекратить. Советская сторона предложила заменить отца сыном Альфридом или же рассмотреть дело против него заочно. Однако американцы не собирались и дальше подвергать себя риску и при поддержке своих коллег из Англии и Франции заблокировали оба предложения. Нюрнбергский процесс остался без германских промышленников...

Включение в список еще двух человек было вынужденным, но, как позже стало ясно, неудачным — их пришлось оправдать. Однако все же удалось представить на процессе документы о связанных с ними, пусть и не на прямую, преступных деяниях нацизма. Ставший в январе 1933 года вице-канцлером Франц фон Папен дал возможность говорить о том, какую роль сыграли германские консерваторы-националисты в приходе национал-социалистов к власти. Наконец, популярный радиокомментатор Ганс Фриче стал заменой, хотя и абсолютно неравнозначной, руководителю нацистской пропаганды Йозефу Геббельсу.

Задача, поставленная перед Нюрнбергским процессом, была выполнена: мир узнал о том, что принес с собой нацизм. «Это не акт мести, это торжество справедливости... Перед судом народов предстанет не только банда преступников — предстанет фашизм, предстанет гитлеризм», — написала «Правда» 19 октября 1945 года.

На процессе работало беспрецедентно огромное количество народа. Самой большой, причем многократно превосходящей других, делегацией союзников была конечно же американская — более 600 человек. Формально суд и обвинение были представлены в равных частях четырьмя главными державами-победительницами, и теоретически все страны получили равные права, хотя на самом деле это было не так.

Размеры делегаций создавали и большое количество чисто технических трудностей. Напомним, что во время войны Нюрнберг, как один из крупнейших городов, а также промышленных центров Баварии и Германии, был с самого начала включен в список приоритетных целей для бомбардировочной авиации США и Великобритании. Первые налеты на Нюрнберг имели место в 1940 году, однако это были ничего не значившие разовые акции. А вот в 1943-м англо-американцы взялись за древний город всерьез. Началом массированных бомбардировок считается ночь на 26 февраля — Королевские ВВС (Royal Air Force — RAF) всегда предпочитали бомбить по ночам, поскольку это резко снижало их собственные потери, хотя и исключало прицельное бомбометание, но британцам на это было плевать, они всегда предпочитали бомбить «по площадям», то есть, проще говоря, уничтожать гражданскую инфраструктуру. В ту ночь 337 британских бомбардировщиков сбросили на Нюрнберг свой смертоносный груз. Впереди было еще много налетов — 20–21 февраля 1945 года в бомбардировках приняло участие 2035 самолетов, и к концу войны «колыбель нацистского движения» лежала в руинах. Целых домов оставалось немного, а членов союзных делегаций надо было не просто расселить, а расселить со всем возможным комфортом.

Место действия

Почему же для проведения процесса был выбран Нюрнберг?

Нюрнберг — это город нацистских съездов, там проходили самые шумные и массовые манифестации нацистов, там в 1935 году были приняты антисемитские Нюрнбергские законы, там перед десятками тысяч сторонников выступал с речами Адольф Гитлер, там расположена «зона партийных съездов» (почему-то совершенно не пострадавшая от ковровых бомбардировок англосаксов) — грандиозные поля Цеппелина, Луитпольд-арена, стадион Гитлерюгенда, Конгрессхалле, Большая улица и т.д. Это действительно так. Сегодня стало модно углубляться в еще более древнюю историю и припоминать, что Нюрнберг был резиденцией немецких королей и местом хранения регалий императоров Священной Римской империи германской нации... И это тоже соответствует действительности. Другое дело, сыграло ли это хоть какую-то роль при выборе города местом проведения международного процесса, или его история была все же причиной вторичной?

Советский Союз достаточно настойчиво продвигал в этом качестве Берлин — столицу милитаристской Пруссии, столицу Германской империи, столицу Третьего рейха и будущую Столицу мира Германия (Welthauptstadt Germania), как планировал назвать ее Гитлер. Где проводить международный процесс над нацистами, как не в столице их империи? И кроме того, Берлин был разделен на четыре оккупационные зоны — по одной у каждой страны-победительницы, — таким образом, здесь сохранялось присутствие всех заинтересованных сторон, и представители каждой могли проживать (и работать) на подконтрольной собственным властям территории. В этом случае никакая из сторон особого преимущества не получала — может быть, в ограниченной степени СССР, поскольку он контролировал территорию вокруг Берлина. Последнее не устраивало наших союзников, американцы изначально взяли курс на то, чтобы играть основную роль в организации и подготовке процесса, и отдавать пальму первенства не собирались.

В пользу отказа от Берлина говорили, впрочем, и объективные факты: с одной стороны, город был сильно разрушен, с другой — он был слишком большим, и в нем было много народа — и населения, и представителей оккупационных войск и администрации, сохранялась большая опасность наличия диверсантов. Проще говоря, американцы указывали на то, что обеспечение безопасности столь масштабного мероприятия в столь большом городе будет проблематично. Кроме того, американцы, в случае если процесс будет проходить на подконтрольной им территории, были готовы взять на себя основные расходы по размещению заключенных, свидетелей, представителей обвинения и т.д. Советский же Союз широко тратить валюту на содержание даже собственной делегации не хотел. Не то чтобы это было главным аргументом, но советской стороной учитывалось: надо было еще страну восстанавливать, из руин поднимать.

Представитель США Роберт Джексон поставил перед собой цель — процесс должен пройти в американской зоне оккупации, проблема была в том, чтобы убедить СССР; Великобритания и Франция своих вариантов не выдвигали и в принципе были согласны с США. Джексон предложил на выбор три города — столицу Баварии Мюнхен, древний университетский город в земле Баден Гейдельберг и, наконец, столицу Франконии Нюрнберг. Мюнхен был «местом рождения» нацистского движения, Нюрнберг — «городом партийных съездов», а главным аргументом в пользу Гейдельберга было то, что он был одним из немногих городов Германии, совершенно не пострадавших во время войны, и одновременно довольно компактным и удобным для обеспечения безопасности, однако никакого символического значения не имел...

И в Мюнхене, и в Нюрнберге англо-американская авиация практически полностью снесла Старый город (было разрушено до 90% зданий в центре). Мюнхен советская сторона отвергла сразу: город находился в глубине американской зоны оккупации, добираться из советской зоны до него было крайне неудобно, кроме того, он был довольно большим и населенным, следовательно, с точки зрения безопасности особых преимуществ перед Берлином не имел. Гейдельберг также отмели, но уже из политических соображений: этот исторический университетский город никоим образом не мог претендовать на какой бы то ни было статус «символа нацизма».

В этой ситуации Нюрнберг представлялся разумным компромиссом. С одной стороны, он вполне тянул на «символ нацизма» наравне с Берлином и Мюнхеном, а с другой — этот выбор был обусловлен практическими соображениями. Хотя центральная часть Нюрнберга и была разрушена до основания, она размещалась довольно компактно — в границах старых крепостных стен, — а город вокруг, хоть и пострадавший, оставался в целом пригодным для жизни. А главное, по иронии судьбы практически без каких-либо потерь войну пережил довольно новый, современный и обширный Дворец юстиции (или, как его еще называют, Дворец правосудия) с большим залом на 200 человек, причем впритык к зданию дворца располагался большой тюремный комплекс. В Нюрнберге практически полностью сохранились застроенные виллами пригороды, в также замок Фаберов и крупный город-спутник Фюрт[1], там можно было разместить любое количество представителей союзников, журналистов и т.д. и т.п. Представлявший СССР генерал И.Т. Никитченко предложил, чтобы судебный процесс проходил в Нюрнберге, а штаб-квартира трибунала располагалась в Берлине. Американская сторона решила, что это достойный компромисс, и особо препираться по этому поводу с СССР не стала. Формальности были соблюдены: именно в зале суда берлинского района Шёнеберг 18 октября 1945 года состоялось официальное открытие заседаний МВТ. На нем председательствовал И.Т. Никитченко, который огласил решение о вручении обвинительного заключения 24 подсудимым, а также объявил, что для ознакомления с ним обвиняемым дается один месяц.

Дворец юстиции

Здание Дворца юстиции (Justizpalast) в Нюрнберге в стиле франконского неоренессанса было построено в 1909–1916 годах по проекту архитекторов Гуго фон Хёфля и Гюнтера Блюментритта. Это был довольно амбициозный и дорогой проект — на него потратили более 7 млн марок; комплекс стал и остается поныне самым большим подобным на территории земли Баварии: его полезная площадь — около 65 тысяч квадратных метров.

Комплекс зданий Дворца юстиции состоял из главного корпуса с тремя внутренними атриумами, западного и восточного корпусов, в которые можно попасть через первый этаж по соединительным мостикам. Главный фасад дворца, выходивший на Фюртерштрассе, был украшен гербами и скульптурами. На фризе между окнами третьего этажа в арочных нишах расположены 13 скульптур из французского известняка «выдающихся деятелей юриспруденции и отправления правосудия» высотой около 2,4 метра работы нескольких мюнхенских и нюрнбергских скульпторов. Центральный вход был украшен величественной аркой, ограниченной круглыми колоннами с капителями. Над главным корпусом возвышалась 57-метровая часовая башня, увенчанная золотой статуей богини правосудия (башню сегодня увидеть нельзя — ее разрушила англо-американская авиация 21 февраля 1945 года). Внутри здание было оборудовано большим количеством пассажирских лифтов и шестью специальными, исключительно для перевозки заключенных.

По плану здание должно было заменить действовавшие судебные установления на Августинерштрассе и Вейнтраубенгассе, сюда предполагалось перенести все суды Нюрнберга различного уровня, а также различные подразделения прокуратуры. Комплекс с момента завершения постройки использовался, как и предполагалось, для судебных инстанций, кроме законченного первым западного корпуса. В нем в сентябре 1914 года был размещен военный госпиталь. В октябре 1919 года госпиталь был передан в частные руки, а в 1922 году закрыт, после чего весь Дворец юстиции отошел по принадлежности, хотя некоторое время там находились и другие государственные учреждения.

Здание Дворца юстиции было торжественно открыто 11 сентября 1916 года королем Баварии Людвигом III Виттельсбахом. Церемония прошла в Королевском зале (Königssaal), на третьем этаже, облицованном настенными панелями и украшенном портретами монархов из дома Виттельсбахов — Максимилиана I, Людвига I, Максимилиана II, Людвига II, Оттона I, принца-регента Луитпольда и самого Людвига III. Кстати, сегодня этот зал выглядит практически так же — за исключением стеклянного купола, уничтоженного во время Второй мировой войны.

Нацисты в годы войны никакого пиетета перед третьей властью не испытывали и помещение у судейских отобрали. В эти годы во Дворец юстиции въехали многочисленные военные и государственные структуры, никакого отношения к правосудию не имевшие. Исследователи насчитывают 16 таких ведомств, среди которых комендатуры люфтваффе, окружной представитель по обороне имперского министра вооружений и боеприпасов, штаб Нюрнбергского командования вооружений, штаб командующего Нюрнбергским военным округом, Управление торговой инспекции Нюрнберга-Фюрта, главное отделение Имперского банка в Нюрнберге-Фюрте, несколько отделов полицей-президиума Нюрнберга-Фюрта, криминальная полиция, тайная государственная полиция (гестапо), Имперское почтовое управление, ведомство ландрата и т.д.

В целом во время войны Дворец юстиции особо не пострадал, тем не менее он оказался в зоне бомбардировок во время двух налетов англо-американской авиации. 27 ноября 1944 года в здании в результате авианалета были выбиты стекла, а 21 февраля 1945 года в него попали пять бомб, в результате чего три человека погибли и семеро получили ранения.

После войны, в июле 1945 года, комплекс зданий Дворца юстиции перешел в ведение американской оккупационной администрации, все находившиеся там учреждения получили предписание покинуть свои помещения в течение нескольких дней. После чего территория комплекса была полностью закрыта, установлена очень серьезная охрана и строгий пропускной режим. Знаменитый зал № 600, о котором речь пойдет ниже, находился (и находится сегодня) в восточном крыле Дворца правосудия.

Несмотря на то что процессы американского военного трибунала закончились в 1949 году, выгнать американских военных из Дворца юстиции было делом непростым. Только в 1960 году американцы начали собирать свои пожитки и окончательно освободили дворец в 1969-м. Поскольку здания требовали капитального ремонта, американцы, естественно, передали их баварским властям. Восстановление заняло более 15 лет — с 1961 по 1977 год — и стоило примерно 19 млн немецких марок. После этого здание вновь стало использоваться для нужд судебной системы ФРГ.

В наши дни Дворец юстиции (Бэреншанцштрассе, 72) используется по прямому назначению. В нем находятся апелляционный Высший земельный суд Нюрнберга (Oberlandesgericht Nürnberg), окружной/земельный суд Нюрнберга-Фюрта (Landgericht Nürnberg-Fürth), Нюрнбергский участковый суд (Amtsgericht Nürnberg), а также прокуратура Нюрнберга-Фюрта (Staatsanwaltschaft Nürnberg-Fürth) и Международная академия Нюрнбергских принципов (Internationalen Akademie Nürnberger Prinzipien).

Кроме того, 21 ноября 2010 года здесь наконец открылся музей памяти Нюрнбергского процесса (Memorium Nürnberger Prozesse). Государственный министр при бундесканцлере и уполномоченный по культуре и СМИ христианский демократ Бернд Нойман на открытии музея заявил: «Это первое такое место, где на постоянной основе и в историческом месте разместилась экспозиция, документирующая Нюрнбергский процесс». Выставка небольшая, информационная экспозиция разместилась на самом последнем этаже Дворца юстиции, и, наверное, самый запоминающийся экспонат — две скамьи подсудимых. Общая площадь экспозиции — 750 квадратных метров. В первой части представлены видео- и аудиозаписи, исторические материалы, информация о судьях и обвинителях, о ходе процесса, биосправки и фото обвиняемых, а также журналистов, освещавших процесс, и т.д. Вторая часть посвящена юридической стороне вопроса, причем основное внимание сосредоточено не столько на «Большом процессе», сколько на «последующих», то есть процессах американского военного трибунала, проходивших в Нюрнберге, в том же самом зале № 600. Поскольку сам зал расположен на этаж ниже, на него можно взглянуть через три стеклянных окошка — это если там шли заседания; если заседаний не было, то по дороге наверх, в зал № 600, можно было зайти в него и постоять внутри. Наконец, третья часть посвящена «наследию Нюрнберга» вплоть до создания Международного уголовного суда в Гааге. На строительство комплекса ушло 4,2 млн евро, половину предоставило земельное правительство Баварии, другую — федеральное правительство Германии.

В марте 2022 года было сообщено, что Дворец юстиции в Нюрнберге закрывается на ремонт, который продлится в течение ближайших 5–10 лет. «К сожалению, за прошедшие несколько десятилетий бездействия дворец несколько обветшал, что вынудило нас начать ремонт. Мы должны сохранить и для нынешнего поколения, и для наших потомков место, в котором фашизм был окончательно растоптан», — заявил бундесканцлер Олаф Шольц.

Нюрнбергская тюрьма

Как уже упоминалось, одним из аргументов, приведенных американцами в пользу Дворца юстиции в Нюрнберге, было то, что с тыльной стороны к нему примыкал большой, современный и неплохо оборудованный тюремный комплекс — Нюрнбергская тюрьма камерного типа (Zellengefängnis Nürnberg). Здания этой тюрьмы были возведены в Нюрнберге в 1865–1868 годах по проекту архитектора Альберта фон Войта. Отметим, что заказчики проекта (власти Баварии) и архитектор изначально создавали изоляционную тюрьму, поскольку именно такой подход к местам заключения был характерен для Германии с 40-х годов XIX века. Его суть заключалась в том, что заключенные содержались в основном не в общих помещениях, а в индивидуальных камерах. По мнению тюремных теоретиков и психологов, подобный подход позволял оградить насельников от негативного влияния других заключенных.

Первоначально тюремный комплекс состоял из четырех трехэтажных флигелей с тюремными камерами для заключенных. Флигели в форме лучей звезды отходили от центрального здания на восток, северо-восток, северо-запад и запад. В пятом флигеле, который был ориентирован на юг, размещались помещения для учебных и административных служб, а также тюремная церковь, почему он также получил название церковный флигель (Kirchenflügel). Наш разговор пойдет именно об этой «тюрьме камерного типа», поскольку существовавший здесь к 1945 году тюремный комплекс был несколько больше. Собственно старая тюрьма во второй половине XIX века стала местом размещения мужского отделения, в 1886–1888 годах к северо-западу от нее было возведено здание женского отделения тюрьмы, в 1889–1901 годах восточнее — здание изолятора временного содержания (Untersuchungshaftanstalt). Кроме того, в здании к северо-востоку от восточного флигеля располагался спортивный зал тюрьмы, где в 1946-м казнили приговоренных к смертной казни подсудимых «Большого Нюрнберга».

После того как в 1916 году был возведен Дворец юстиции и тюрьма стала формально частью «судебного комплекса на Фортенштрассе», здание суда и следственный изолятор были соединены подземным переходом — это было логично, поскольку именно из изолятора подсудимые доставлялись в зал заседаний. Когда американцы начали готовить комплекс к проведению Нюрнбергского процесса, они приняли решение следственный изолятор не использовать, в связи с чем возникла необходимость обеспечения безопасной доставки подсудимых (и свидетелей) во Дворец правосудия. В связи с этим между восточным флигелем тюрьмы и Дворцом юстиции был построен надземный деревянный коридор (до наших дней он не дожил).

Нюрнбергская тюрьма всегда использовалась в своем основном и главном качестве — как место заключения для уголовных преступников (впрочем, при нацистах там, естественно, содержались и противники режима).

В 1945 году подсудимые — или главные военные преступники — были помещены в восточном флигеле, или, как называли его американцы, Уголовном крыле (Criminal Wing). (После «Большого Нюрнберга» американцы стали селить подсудимых и свидетелей своих последующих процессов в основном в западном и северо-западном флигелях.) Также надо отметить, что остальные флигели (в первую очередь северо-восточный) также были использованы: в них размещались многочисленные свидетели, которых обвинение и суд решили привлечь к слушаниям на процессе, это были высокопоставленные военнослужащие, чиновники, партийные функционеры и др. Режим содержания подсудимых и обвиняемых отличался разительно. Подсудимые в восточном флигеле содержались в одиночных камерах, причем у каждой находился отдельный пост, чтобы караульный имел возможность постоянно наблюдать за заключенным через окошко в двери — это должно было исключить возможность самоубийства. А вот свидетели могли свободно передвигаться в течение дня в своем флигеле и крыле, естественно, при стандартном разделении на мужское и женское отделения. Режим для свидетелей был значительно мягче, охраны было мало, свидетели могли общаться, играть в карты и т.д. Тюремной церковью в церковном флигеле тоже могли пользоваться только свидетели, для которых там регулярно проводились службы (а вот во время «последующих» процессов Американского военного трибунала их могли посещать также и подсудимые). Разговоры во время службы запрещались, но это правило не соблюдалось, а англоязычная охрана не понимала, что говорят свидетели-немцы...

Когда мы говорим о Нюрнбергской тюрьме времен процесса МВТ, мы ни в коем случае не можем обойти стороной такое важнейшее действующее лицо, как Бёртон Кертис Эндрюс (Andrus). В 1945-м ему было 53 года, из которых 28 он провел в рядах Армии США и с 1942 года носил звание полковника. Скажем сразу, он ничем себя не проявил, был абсолютно бездарным офицером, лишь изредка командовал какими-то небольшими соединениями в мирное время, а в боевых операциях вообще никогда не участвовал. Зато он окончил бесконечное количество курсов и военно-учебных заведений, медленно, но верно продвигался по служебной лестнице — ничего собой не представлявшая штабная крыса, то есть идеальный кандидат в тюремщики.

20 мая 1945 года произошло событие, которое, как позже выяснилось, полностью изменило жизнь полковника и благодаря которому он вошел в историю, — он был назначен комендантом лагеря военнопленных № 32 «Ашкан»[2], расположенного в четырехзвездочном отеле в Мондорф-ле-Бене (Люксембург), куда свозили наиболее высокопоставленных нацистских военных преступников. 12 августа полковник организовал доставку 15 своих подопечных на двух машинах скорой помощи в аэропорт Люксембурга, а оттуда на двух самолетах Douglas C-47 Skytrain в Нюрнберг. Эндрюс, как уже имевший опыт работы с ними, стал комендантом Нюрнбергской тюрьмы, а позже и командиром 6850-го отряда внутренней безопасности (Internal Security Detachment — ISD) Армии США на Европейском ТВД (USFET). Теперь на него была возложена полная ответственность за безопасность, физическое и психическое состояние заключенных Нюрнбергской тюрьмы. Главное, что он был обязан обеспечить, — чтобы они были в состоянии предстать перед Высоким судом.

«Упертый служака», Эндрюс всегда позиционировал себя как приверженца строгой дисциплины. Это был его звездный час: он — американский полковник, всегда в безупречно выглаженной форме, в лакированном подшлемнике, с обязательным стеком в руке — мог показать свое превосходство над людьми, решавшими когда-то судьбы сотен тысяч и миллионов человек. Теперь они зависели только от его воли. Он всегда делал вид, что объективен, но ненавидел своих подопечных — это была ненависть маленького человека перед личностями, пусть даже эти личности и были военными преступниками. Показатель его компетентности: из 24 заключенных двое (то есть более 8%) покончили с собой — «смертный приговор» любому тюремщику. При этом он обладал неограниченными возможностями — как в финансах, так и с юридической точки зрения (ни о каких правах заключенных речь не шла). Например, Эндрюс настоял на том, чтобы заключенные спали, вытянув руки поверх одеяла, во время прогулок каждый день обыскивались камеры, в камерах для свиданий (и переговоров с адвокатами) были исключены личные контакты, он решал, кто с кем будет сидеть за обеденным столом, когда гулять и т.д. Но ему все сошло с рук, его благополучно продержали в армии и отправили в отставку только в 1952 году. В 1969-м Эндрюс выпустил книгу воспоминаний: I was the Nuremberg Jailer («Я был нюрнбергским тюремщиком»). Он умер от рака в 1977 году, в возрасте 85 лет. Некоторые из его подопечных были на тот момент еще живы...

На многочисленных фотографиях можно видеть солдат всех четырех стран-победительниц у входа во Дворец юстиции. Однако это лишь почетные караулы — как-никак трибунал был международным, а четыре флага над входом и союзные контингенты должны были это подчеркивать. Все снабжение (в том числе питанием, жильем и транспортом) персонала, участвовавшего в обеспечении бесперебойной работы процесса и тюрьмы, а также журналистов было возложено на военные власти, то есть на штаб 3-й армии генерал-лейтенанта Люсиана Траскотта. В распоряжение Эндрюса для охраны тюрьмы и Дворца юстиции (поскольку он отвечал за весь судебно-тюремный комплекс)[3] первоначально была выделена недоукомплектованная рота 1-го батальона 26-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии, к которой после начала собственно слушаний присоединились солдаты из состава 802-й и 821-й рот военной полиции все той же 1-й пехотной дивизии. Людей катастрофически не хватало — на попечении Эндрюса было 250 заключенных, а также немецкие военнопленные, которые выполняли работы по ремонту и содержанию комплекса. Полковник постоянно обивал пороги командования, и в конце концов ему был выделен дополнительный контингент из состава 3-го батальона 26-го пехотного полка, одновременно в штаб Эндрюса был зачислен и командир этого батальона полковник Джон Т. Корли. Принципиальные переформирования охраны Нюрнбергского судебно-тюремного комплекса произошли в апреле 1946 года, когда личный состав был заменен чинами приданного 26-му полку 793-го батальона военной полиции: роты А и В занимались патрулированием города, а рота С охраняла Дворец юстиции. 793-й батальон послужил основой для 6850-го отряда внутренней охраны, в который, кроме военных полицейских, входили капелланы, юристы, врачи (за физическое здоровье заключенных отвечал доктор Людвиг Пфлюкер), дантисты, психиатры (Дуглас Келли, Густав Гилберт, Уильям Данн), водопроводчики, плотники, каменщики, электрики и т.д.

Охрана здания была чрезвычайно строгой, причем оцепление охватывало не только собственно дворец и тюрьму, но и еще десять кварталов вокруг них. Внешняя охрана (солдаты, кстати, носили стандартные зеленые каски Армии США, с белой маркировкой MP) была вооружена пистолетами-пулеметами Томпсона, в ее распоряжении были стоявшие на улицах и у входа во дворец джипы, бронетранспортеры и три танка «Шерман»: американские власти на полном серьезе опасались, что какая-нибудь группа нацистов предпримет попытку освобождения заключенных. Американское бюро пропусков выдавало пропуска журналистам, гостям и т.д., всего за десять месяцев работы трибунала было выдано 60 тысяч пропусков, как сообщает Иосиф Гофман, телохранитель главы советского обвинения Романа Руденко, в своей книге «Нюрнберг предостерегает».

Подсудимые МВТ содержались на первом этаже восточного флигеля, главный коридор имел длину 60 метров, с каждой стороны располагалось по 16 камер, для перехода из одного коридора в другой охранники имели при себе пропуска разного цвета. На втором уровне размещались высокопоставленные офицеры  СС и другие военные преступники.

Внутри тюрьмы после самоубийства Роберта Лея полковник Эндрюс ввел круглосуточные дежурства у камер обвиняемых, чтобы держать их под постоянным наблюдением. Военные полицейские дежурили у камер посменно, меняясь каждые два часа (они находились на службе три дня, а затем следовали три дня отдыха). На дежурстве у охраны не было оружия, только деревянные дубинки. Охранники наблюдали за подопечными через закрывавшиеся люками 45-сантиметровые прямоугольные окошки в дверях камер, вделанные в тяжелые дубовые двери; по инструкции, разработанной Эндрюсом, охранник должен был заглядывать в окошко каждые 30 секунд — причем как днем, так и ночью; если было темно, на каждую кровать направлялась специальная лампа, притом что поворачиваться лицом к стене заключенным было запрещено, они, как мы уже писали, должны были спать на спине, держа руки на виду, поверх одеяла. Как вспоминал один из членов американской охраны Майкл Престианни, «охранникам по большей части не разрешалось разговаривать друг с другом или с заключенными во время службы. За заключенными было необходимо пристально следить. Охранники время от времени в отношении непопулярных и неприятных заключенных стучали в двери камер по ночам дубинками, чтобы не дать им спать. Вообще это не разрешалось, но иногда мы так делали».

Полковник Эндрюс вспоминал: «Мы изъяли у заключенных все средства, убрали от них вообще все предметы, которыми, как считали, они могли лишить себя жизни или использовать для нападения. Из окон были вынуты стекла. Им было запрещено носить ремни и шнурки. На ночь у них забирали очки, чернильные ручки, часы со стеклами — вообще все, чем они могли причинить себе вред. Они находились под постоянным надзором, и все время, пока пребывали в камерах, за ними непрерывно наблюдали. Когда они уходили в зал суда, их камеры тщательно обыскивались. Еду им приносили люди, которые сами были заключенными в этой тюрьме и не имели контактов с внешним миром, за исключением почты, которая просматривалась. На суд они отправлялись в сопровождении охранников. Им не разрешалось разговаривать друг с другом,  они могли общаться только с моим тюремным персоналом, доктором, дантистом и капелланом. Их одежда выдавалась им на суд после того, как проходила проверку. Их камеры периодически осматривались, кроме этого, время от времени производились неожиданные обыски, когда проверялись и камеры, и заключенные сразу. Их тщательно осматривали, когда они мылись, что происходило дважды в неделю. Несколько раз обнаруживались предметы, которые считались запрещенными, — куски стекла, гвозди, проволока, веревка. Я всегда считал, что этих обысков достаточно и никто не сможет утаить ничего, что дало бы ему возможность покончить с жизнью».

Перед заседаниями трибунала и после них военные полицейские сопровождали обвиняемых в зал и обратно, а также занимали посты в самом зале № 600, позади и сбоку от скамьи подсудимых: десять караульных при одном офицере, все в белых подшлемниках с литерами МР[4], белых ремнях и с белыми дубинками. Посты в зале суда для солдат были довольно утомительным занятием, поскольку они должны были стоять практически по стойке смирно. Только полковник Эндрюс[5] и командир подразделения военной полиции могли носить огнестрельное оружие, остальным в зале суда его иметь было запрещено.

Одиночная камера каждого заключенного имела размеры 4×2 метра (площадь — восемь квадратных метров) и была оборудована простой кроватью у одной из стен, прилегающей к двери, примитивным открытым (без дверки) туалетом, деревянным столом, на котором можно было держать несколько семейных фотографий, бумагу, туалетные принадлежности (если заключенный хотел воспользоваться карандашом, расческой или очками, он мог это сделать только в присутствии надзирателя) и другие личные вещи, а также стулом. По распорядку дня тюрьмы уборку камер должны были выполнять сами заключенные, Геринга это так возмутило, что у него произошел приступ, после чего по состоянию здоровья он был освобожден от уборки камеры. Заключенные имели право написать и получить одно письмо в неделю; получение посылок было запрещено, однако при свидании родственники могли через надзирателя передать разную мелочь.

Через эти окошки в дверях камер заключенным передавались алюминиевые подносы с едой, которая готовилась на кухне, укомплектованной американским персоналом. Все заключенные питались по единому немецкому меню. При раздаче еды двери не открывались; она доставлялась по графику каждый день на двухъярусных тележках на колесиках немецкими заключенными из других отделений тюрьмы. Завтрак был в 7:00, в полдень сидельцы получали воду или кофе. (В перерыве между заседаниями трибунала подсудимых не уводили обратно в камеры, и они обедали все вместе в специально отведенном для этого помещении.) В августе–октябре 1945 года специально выделенный цирюльник брил заключенных через день, но после начала судебных заседаний — каждый день, чтобы заключенные выглядели опрятными. Мылись заключенные дважды в неделю, для чего была оборудована душевая в тюремном подвале. Ежедневно перед обедом заключенным была положена получасовая прогулка в тюремном дворике (40×30 метров), по правилам они не должны были приближаться друг к другу ближе чем на десять метров, однако за этим особо не следили и им удавалось даже пообщаться.

Сама тюрьма камерного типа к настоящему времени практически не сохранилась. В 1980–1986 годы была проведена большая перестройка всего комплекса, в ходе которой были снесены восточный, северо-восточный и северо-западный флигели, еще раньше сломали спортзал. Таким образом, ни тюрьмы, где содержались военные преступники, ни места их казни ныне не существует. До наших дней дошли только центральный зал, западный и церковный флигели. Западный флигель, последний из тех, что существовали в дни процесса, и внутри выглядит так же, как и восточный, таким образом, по нему можно представить, как выглядела тюрьма, где содержались подсудимые, даже камеры и двери в них сохранились практически в первозданном виде. С 1995 года этот флигель не используется для постоянного размещения заключенных. Бывшая тюремная церковь отдана под склад, хотя в ней еще остался небольшой орган.

Зал № 600

Знаменитый зал № 600 на 1945 год был самым большим судебным залом в северной (франконской и пфальцской) частях земли Баварии: его площадь 246 квадратных метров, высота потолка — 6,7 метра. Официально он именовался и именуется сегодня Залом суда присяжных (Schwurgerichtssaal), что не совсем точно и корректно: заседания с участием Коллегии присяжных заседателей здесь проходили только до 1924 года, когда ее в Германии просто ликвидировали. В то же время им на смену пришли суды шеффенов, состоявшие из трех профессиональных судей и шести шеффенов-неспециалистов. Однако, поскольку шеффенов по инерции до сих пор называют присяжными, то и название сохранилось, и менять его после 1924 года никто не стал — тем более что само слово «присяжные» звучит более демократично, чем какие-то «шеффены».

Зал № 600, как и все здание Дворца юстиции, оформлен в стиле позднего неоренессанса, он был завершен в 1916 году и к 1945 году сохранил свой первозданный вид. Стены были обшиты деревянными панелями, потолок был профилированным кессонным, с него свисала огромная, наподобие театральной, хрустальная люстра. Первым обвиняемым, осужденным в этом зале, был 20-летний Иоганн Георг Лоос: 13 ноября 1916 года он был признан виновным в краже и грабеже (он украл у старушки буханку хлеба и курительный табак, а из дома фермера — некую драгоценность, обувь и 37 марок наличными) и приговорен к 28 месяцам тюремного заключения. За годы Веймарской республики в нем постоянно проходили различные судебные процессы, что интересно — в том числе и над нацистами. Например, здесь судили и подсудимого «Большого Нюрнберга» Юлиуса Штрейхера, которого обвиняли в оскорблении обер-бургомистра Нюрнберга либерала Германа Люппе. А в 1925 году в этом зале в качестве свидетеля давал показания фюрер НСДАП Адольф Гитлер...

При бомбардировках во время войны зал не пострадал, здесь сразу после падения нацистов для американских солдат был открыт «Техасский бар» (Texas Bar), и, когда Роберт Джексон прибыл осмотреть Дворец юстиции, он еще мог увидеть надпись на стене за столом для судей: «Сегодня пиво — ¹/₂ марки». При подготовке Нюрнбергского процесса доставленные из США американские специалисты провели его серьезную перестройку. Была ликвидирована задняя стена зала, поскольку было необходимо большое пространство для размещения мест для зрителей — все же процесс изначально задумывался как открытый. Были установлены дополнительные двери, освещение заменено на неоновые трубки для создания более комфортных условий для осуществления кино- и фотосъемки. «Первое, что бросается в глаза, — отсутствие дневного света: окна наглухо зашторены, — вспоминал А.И. Полторак. — А мне почему-то хотелось, чтобы этот зал заливали веселые солнечные лучи».

Судейский стол был установлен на возвышении вдоль четырех огромных окон, выходящих на Фюртерштрассе и закрытых тяжелыми зелеными портьерами. За спинами членов МВТ были установлены флаги четырех держав-победительниц. Напротив судейского стола, вдоль противоположной стены — скамья подсудимых, перед которой были  места для адвокатов. Скамья подсудимых (вернее, четыре скамьи) была изготовлена американскими военными инженерами, и существует легенда, что на ней крайне неудобно долго сидеть. (Две скамьи выставлены в музее — на вид они реально неудобные.) Перед судейской трибуной — места секретарей, помощников, стенографисток и т.д. Слева от судей — столы обвинения. За ними места и балкон для гостей и журналистов.

Процесс обслуживался большим количеством синхронных переводчиков и стенографисток, которые менялись через 25 минут (в конце каждого дня готовилась стенограмма на четырех языках). Все места радиофицированы, и следить за ходом процесса можно было на любом из четырех языков (английский, французский, русский, немецкий).

Процесс начался 20 ноября 1945 года, когда незадолго до 10 часов утра подсудимых начали выводить по трое из лифта и конвоировать на скамью подсудимых в зале № 600 Нюрнбергского дворца юстиции.

В 1961 году немецкие власти провели капитальный ремонт и восстановили внутреннее оформление зала, каким оно было в 1916 году: места для зрителей и неоновое освещение убрали, вернули заднюю стену. Таким образом, сегодня мы можем увидеть совсем не тот зал, где проходил знаменитый процесс, а его предшественника. Да и то не полностью: были установлены потолочные прожекторы и хрустальные люстры, сиденья заменены на современные. Сегодня, как и было в 1916 году, на двух мраморных массивных дверных порталах для суда на бронзовых картушах изображены символы правосудия (весы и скрижали Десяти заповедей) и времени (песочные часы с крыльями и звездой). Главный мраморный портал зала посвящен падению Адама и Евы, как первому нарушению заповедей человеком, и наказанию его Богом. Картуш, увенчанный фруктами, окружен юношами в одеждах, которые олицетворяют германское право (слева меч) и римское право (справа фасции). Под ним — отрубленная голова горгоны Медузы со змеиными волосами и искаженным от боли лицом; в древнегреческой мифологии она олицетворяла наказание. Под потолком зала, над местом судьи, закреплено современное бронзовое распятие (причем Иисус изображен не в терновом венце, а в царской короне) — креста конечно же в 1945-м не было и в помине.

Зал № 600 активно использовался по своему прямому назначению: для проведения судебных заседаний, и почти 65 лет никто особенно и не задумывался о том, что, возможно, он может быть интересен как мемориальный комплекс. Его посещение туристами началось только с 22 ноября 2010 года в рамках посещения постоянной экспозиции Музея Нюрнбергского процесса, но только в дни, когда суд не работал, и только с экскурсией (фотографировать было запрещено). Через семь лет, после завершения строительства нового зала судебных заседаний, зал № 600 был передан в ведение Министерства финансов Баварии, которое планировало превращение его в музейное пространство. Тем не менее судебные заседания в нем проходили до февраля 2020 года — в четверг, 20-го числа, в 15:00, судья Барбара Рихтер-Цейнингер вынесла здесь последний приговор (мужчина, который попытался задушить свою жену, получил за умышленное нанесение телесных повреждений 2 года и 9 месяцев тюрьмы). С 1 марта того же года зал № 600 для проведения судебных заседаний не используется и открыт для посетителей на постоянной основе. В принципе неоднократно заявлялось, что в зале № 600 будет проведена реконструкция и он получит тот вид, какой имел во время Нюрнбергского процесса 1945–1946 годов.

Приговор

1 октября 1946 года Международный военный трибунал в Нюрнберге вынес приговор в отношении 19 подсудимых. Это достаточно объемный документ, в котором трибунал полностью аргументировал свое решение и подробно объяснил свою позицию. Найти его не представляет никакого труда. Мы ограничимся лишь констатацией факта[6]:

В соответствии с разделами Обвинительного заключения, по которым признаны виновными подсудимые, и на основании статьи 27 Устава Международный военный трибунал

ПРИГОВОРИЛ:

1) Германа Вильгельма Геринга — к смертной казни через повешение («Трибунал признает подсудимого Геринга виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»[7]),

2) Рудольфа Гесса — к пожизненному тюремному заключению («Трибунал признает подсудимого Гесса виновным по разделам первому и второму и невиновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),

3) Иоахима фон Риббентропа — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Риббентропа виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),

4) Вильгельма Кейтеля — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Кейтеля виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),

5) Эрнста Кальтенбруннера — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Кальтенбруннера невиновным по разделу первому и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),

6) Альфреда Розенберга — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Розенберга виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),

7) Ганса Франка — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Франка невиновным по разделу первому и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),

8) Вильгельма Фрика — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Фрика невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделам второму, третьему и четвертому»),

9) Юлиуса Штрейхера — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Штрейхера невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделам второму, третьему и четвертому»),

10) Вальтера Функа — к пожизненному тюремному заключению («Трибунал не признает Функа виновным по первому разделу, но признает его виновным по второму, третьему и четвертому разделам Обвинительного заключения»),

11) Карла Деница — к тюремному заключению сроком на десять лет («Трибунал признает Деница невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделам второму и третьему»),

12) Эриха Редера — к пожизненному тюремному заключению («Трибунал признает Редера виновным по разделам первому, второму и третьему Обвинительного заключения»),

13) Бальдура фон Шираха — к тюремному заключению сроком на двадцать лет («Трибунал признает фон Шираха невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделу четвертому»),

14) Фрица Заукеля — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Заукеля невиновным по разделам первому и второму Обвинительного заключения и виновным по разделам третьему и четвертому»),

15) Альфреда Иодля — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Иодля невиновным по разделам первому и второму Обвинительного заключения и виновным по разделам третьему и четвертому»),

16) Артура Зейсс-Инкварта — к смертной казни через повешение («Трибунал признает Зейсс-Инкварта виновным по разделам второму, третьему и четвертому Обвинительного заключения и невиновным по разделу первому»),

17) Альберта Шпеера — к тюремному заключению сроком на двадцать лет («Трибунал признает Шпеера невиновным по разделам первому и второму и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),

18) Константина фон Нейрата — к тюремному заключению сроком на пятнадцать лет («Трибунал признает фон Нейрата виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),

19) Мартина Бормана — к смертной казни через повешение («Трибунал не признает Бормана виновным по первому разделу, но признает его виновным по третьему и четвертому разделам Обвинительного заключения»).

Ходатайства о помиловании могут быть поданы в Контрольный совет в Германии в течение четырех дней после оглашения приговора через Генерального секретаря трибунала.

Кроме того, три человека — Ялмар Шахт, Франц фон Папен и Ганс Фриче — были оправданы:

— «Трибунал признает Шахта невиновным в преступлениях, перечисленных в Обвинительном заключении, и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после перерыва в заседании Трибунала».

— «Трибунал признает фон Папена невиновным в предъявленных ему обвинениях и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после перерыва в заседании Трибунала».

— «Трибунал признает Фриче невиновным в преступлениях, предъявленных ему Обвинительным заключением, и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после окончания настоящего заседания Трибунала».

В качестве апелляционной инстанции для решения Международного военного трибунала (МВТ) был предусмотрен Союзный контрольный совет, хотя эти его функции четко прописаны не были, а сами члены СКС никакого желания выступать в подобном качестве не выражали. Формально суд апелляционной инстанции должен был проверить законность и обоснованность решения МВТ и фактически пусть и в ускоренном порядке, но вновь рассмотреть все дела. Это даже без исследования доказательств парализовало бы деятельность СКС на продолжительное время.

В предписанный Уставом срок — то есть в течение четырех суток (с 2 по 5 октября) — большинство осужденных (или это сделали их защитники без консультаций со своими подзащитными — это касается Геринга, Штрейхера, Франка, фон Нейрата и, естественно, осужденного заочно Мартина Бормана) подали стандартные апелляции; в то же время за помилованием обращаться не стали Кальтенбруннер, фон Ширах и Шпеер. (Кроме того, адвокаты подали ходатайство от имени признанных преступными организаций — СС, гестапо, СД, руководящего состава нацистской партии. Их СКС не рассматривал, поскольку объявил, что занимается только помилованиями, а они к организациям применены быть не могут.) Оригинальным был только гросс-адмирал Рэдер, который ходатайствовал о замене пожизненного заключения смертной казнью. Кроме того, приговоренные к смерти военные — рейхсмаршал Геринг, генерал-фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль — в случае если просьбу о помиловании СКС не удовлетворит просили заменить казнь через повешение, которую считали постыдной, на почетную казнь через расстрел.

42-е чрезвычайное заседание СКС, посвященное рассмотрению ходатайств приговоренных МВТ, прошло 9 и 10 октября 1946 года в Берлине. Практически все прошения были сразу же и без каких-либо обсуждений отклонены.

Казнь

В качестве места проведения казни был выбран тюремный спортивный зал: во-первых, он находился здесь же, в отдельном здании во дворе, но неподалеку от восточного флигеля, то есть вести осужденных далеко не надо было; во-вторых, там, как и вообще в спортзалах, были высокие потолки, и, следовательно, там спокойно могли разместиться довольно высокие эшафот и виселицы; наконец, в-третьих, пространство было пустым, и нужно было только привезти и смонтировать оборудование — для этого было достаточно нескольких дней, с фактором времени приходилось считаться — все делалось в крайне сжатые сроки. Зал был не очень большим помещением, вход в которое находился примерно в 70 метрах от двери, ведущей в тюремный блок, где содержались осужденные. Как докладывал прокурору Джексону его сотрудник Уитни Харрис: «Секрет того, что это здание, которое служило рабочим помещением для защитников, обрабатывавших тысячи письменных показаний, представленных организациям [защиты обвиняемых], и которое использовалось для баскетбольного матча только в предыдущую субботу [12 октября], должно было стать залом для казней, заключался в том, что его хранили настолько хорошо, что только два сотрудника службы безопасности знали об этом во вторник [15 октября] днем».

Изначально было принято решение, что повешение будет осуществляться методом долгой петли, считалось, что этот способ казни менее мучительный, поскольку в этом случае петля должна была мгновенно ломать позвонки, исключая вероятность долгого удушения, — все делалось из гуманных соображений. Но оказалось наоборот... Если при стандартном способе повешения из-под ног смертника палач выбивал табурет, то при «долгой петле» под ногами смертника открывался особый люк, куда тот и проваливался. В спортзале были установлены три виселицы — две рабочие и одна запасная (на случай, если одна из рабочих выйдет почему-либо из строя); использовать попеременно две виселицы было решено, чтобы не затягивать собственно мероприятие: сначала вешали на одной; пока с нее снимали труп повешенного, на второй уже готовили к экзекуции следующего. Мальта вспоминал (впрочем, это он вспоминал через полвека, и не факт, что его память не подвела): «Виселицу построили заключенные. Раньше мы ходили из тюрьмы в тюрьму, чтобы найти людей, которые что-то знали об этом ремесле. А в тюрьме Ландсберг мы нашли лучших: в мастерской работали лучшие в мире плотники. Среди них парень, который отбывал пожизненное заключение за убийство, и мы сделали его начальником. Действительно, отличный плотник».

Черные виселицы размещались на высоких, более двух с половиной метров, темно-зеленых эшафотах, на которые вели 13 ступеней. Основание эшафота было закрыто брезентом, чтобы зрители не могли видеть тела повешенных — их снимали под эшафотом. Под каждой виселицей размещался специальный люк с двумя створками; когда палач нажимал на рычаг, створки открывались вниз, и смертник падал в открывшееся отверстие на глубину 2 метра 65 сантиметров. Рядом с виселицами лежали черные мешки, которые предполагалось надевать на голову смертников, а также холщовые мешки. Правый угол спортзала отгородили от зрителей тем же брезентом: там должны были складываться тела повешенных.

Веревки (вернее, тонкие канаты) для казни традиционно изготовлялись из манильской пеньки и были очень прочными: перед мероприятием они были проверены с помощью подвешивания к ним чугунных грузов, и проверяющие удостоверились, что веревки выдерживают груз до 200 килограмм — что было больше, чем вес любого из приговоренных, и, следовательно, обрыва можно было не опасаться.

Казалось, подготовка казни учитывала все возможные нюансы и какие-либо случайности исключались. Однако позже — уже во время мероприятия — выяснилось, что Джон Вудс очень плохо организовал казнь. Сказалась ведомственная бюрократия, можно было выписать штатного палача из Лондона, но американцы желали контролировать все сами. В результате люки под виселицами оказались слишком узкими, и многие из приговоренных, падая в них с веревкой на шее, бились о края люка — поэтому на фотографиях трупов, сделанных после казни, можно увидеть, что на телах (и головах) присутствует кровь, чего не должно быть при повешении. Также Вудс плохо рассчитал длину веревки и глубину пространства под люком, в результате, вместо того чтобы скончаться мгновенно от перелома шейных позвонков, они умирали от удушья (Риббентроп, например, промучился 15 минут).

После оглашения приговора заключенным запретили посещать часовню, капелланы навещали их в камерах. Самим осужденным к смертной казни решением СКС было предоставлено право последней встречи с родственниками — в период с 6 по 12 октября в течение одного часа. До этого, до полудня 5 октября, им разрешалось переговорить с адвокатами на предмет написать завещание, распорядиться имуществом и т.д.

Несмотря на активное противодействие британской стороны, все же было решено, что на мероприятие будут допущены журналисты (их доставили в 20:00 15 октября) — по два человека от каждой из четырех союзных держав[8] (остальным — а их набралось около сотни — было предложено ждать развития событий в зале для прессы в здании Дворца юстиции). Эти восемь журналистов были единственными «независимыми свидетелями», присутствовавшими на мероприятии. «Свидетелями» достаточно условными: как мы уже писали, эшафот был закрыт брезентом, и, следовательно, зрители могли увидеть не сам момент смерти приговоренных, а только факт падения в открытый люк.

Всего же на мероприятие были допущены 42 человека. Кроме восьми журналистов, это были официальный фотограф, который должен был зафиксировать на камеру тела казненных, переводчики, врачи, военные представители союзных держав, офицеры охраны, палач и его помощник, медицинские эксперты, два священника (оба в звании капитана) — лютеранский пастор Генри Гереке и католический священник отец Сикст О’Коннор. Также были приглашены два представителя немецкого народа: министр-президент Баварии социал-демократ доктор права Вильгельм Хёгнер и генеральный прокурор Высокого суда Нюрнберга доктор права Якоб Мейстнер.

Из-за самоубийства Германа Геринга пришлось несколько изменить планы: во-первых, начало мероприятия было отложено примерно на 1,5 часа, а затем члены комиссии отдали распоряжение, чтобы осужденных доставляли в зал в наручниках и с руками за спиной (изначально предполагалось, что руки у них будут свободны). В чем была цель этой меры, объяснить сложно: предполагать, что кто-то из смертников начнет вырываться, не было оснований. Скорее всего — обычная перестраховка. Уже в зале, перед эшафотом, наручники снимались и вместо них руки смертников связывались черной кожаной тесьмой, ее снимали, уже когда смертник стоял с петлей на шее. Приговоренных, каждого из которых сопровождали два американских военных полицейских в белых касках, доставляли в зал по одному, одновременно в зале не должно было находиться двое живых смертников, то есть следующего заводили только после того, как палач дергал за рычаг, открывавший люк.

Приговоренных к смертной казни разбудили в 23:45 15 октября. По существующей традиции, им был предложен последний ужин: ветчина, черный хлеб, чай, а также горячее — колбаски с картофельным салатом или блины с фруктовым салатом.

Мероприятие стартовало вскоре после часа ночи 16 октября, если быть точным — в 1:11, эти данные приводит в своем репортаже Кингсбери Смит, присутствовавший на казни журналист от США[9].

1. (Далее цифрами для удобства читателя отмечается порядок повешения приговоренных.) Все мемуаристы, а за ними и исследователи особое внимание уделяют первому повешенному, который как раз и вошел в помещение для казни в 1:11 16 октября. Им, как говорилось выше, должен был быть Герман Геринг, причем в этом не было какого-либо умысла: организаторы мероприятия решили не выстраивать какого-либо «рейтинга» среди приговоренных и, чтобы избежать кривотолков и конспирологических построений, расставили их в том порядке, в каком они занимали свои места на скамье подсудимых. Сначала первый ряд слева направо, затем второй ряд. После самоубийства Геринга следующим смертником на скамье подсудимых был Иоахим фон Риббентроп.

Бывший имперский министр иностранных дел в сопровождении двух полицейских поднялся на эшафот, где встал на люк под первой виселицей, ему связали ноги армейским ремнем. После этого офицер, стоявший у подножия виселиц, спросил его имя — это было заложено в формальную процедуру казни и далее повторялось из раза в раз. Получив ответ, он, по существующей традиции (а позже этот вопрос звучал для всех его коллег по приговору), спросил, желает ли осужденный что-либо сказать перед смертью. Он сказал по-немецки: «Боже, храни Германию. Господи, помилуй мою душу. — И затем добавил: — Можно мне еще кое-что сказать?» Получив разрешение, Риббентроп произнес: «Мое последнее желание состоит в том, чтобы Германия осознала свое единство и чтобы между Востоком и Западом было достигнуто понимание. Мое желание — миру мир».

Как вспоминает Кингсбери Смит: «Риббентроп смог до конца поддерживать видимость стоицизма. Он твердыми шагами направился к помосту виселицы <...> поднялся по ступеням без каких-либо признаков нерешительности. Когда его повернули на помосте так, чтобы свидетели видели его лицо, он, как мне показалось, стиснул зубы; он поднял голову с прежней надменностью». В то же время советский фотокор Виктор Тёмин описал его несколько по-другому: «А тут Риббентропа ведут, да не ведут, тащат под руки. Он вроде бы вовсе не в себе. В уме повредился, что ли, от страха. Подняли его на эшафот. Поставили под петлей. Поп тут к нему подошел, пошептал что-то».

После этого Вудс надел Риббентропу на голову черный колпак, накинул ему на шею петлю и затянул веревку. Его помощник Джозеф Мальта нажал на рычаг, приводя в действие механизм, створки люка раскрылись, и Риббентроп рухнул вниз. Подобный порядок казни был согласован заранее и впоследствии повторен для всех приговоренных. Однако с самого начала все пошло не так: особого криминала не было, но Риббентроп умер не мгновенно и в результате умер именно от удушья (а не от перелома шеи), на что ушло около 15 минут. Смерть Риббентропа была зафиксирована в 1:29.

Под эшафотом труп вынимали из петли, врач проводил осмотр и официально фиксировал смерть (именно это время и считается временем смерти), после чего трупы клали в черные ящики, на груди помещали табличку с фамилией.

2. Риббентроп еще задыхался на виселице, когда в зал через две минуты после того, как Мальта нажал на рычаг, ввели следующего смертника — это был генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Напомним, что своего «предшественника» он не видел — эшафот был закрыт брезентом. Его так описал Кингсбери Смит: «Кейтель не выглядел столь напряженным, как фон Риббентроп. Он, хотя его руки были связаны, высоко держал голову и шел к виселицам, сохраняя военную выправку. Когда спросили его имя, он громко произнес его и взошел на эшафот, подобно тому как, возможно, всходил на трибуну, принимая приветствия от германских армий. Он, несомненно, выглядел так, как будто не нуждался в помощи конвойных, шагавших рядом и державших его за руки. Взойдя на помост, он обернулся и посмотрел на присутствующих, выпячивая вперед подбородок с кичливостью высокомерного прусского офицера».

Он громко и четко произнес свои последние слова: «Я прошу Всемогущего Господа смилостивиться над народом Германии. Более двух миллионов германских солдат пошли на смерть за свое Отечество раньше меня. Теперь я следую за своими сыновьями — все это ради Германии». Смит пишет, что Кейтель поднялся на эшафот в 1:30, а вот его смерть была зафиксирована в 1:44.

3. Третьим был Эрнст Кальтенбруннер. Его последние слова были следующими: «Я горячо любил свой немецкий народ и свою родину. Я выполнил свой долг по законам моего народа, и мне жаль, что на этот раз моим народом руководили люди, которые не были солдатами, и что были совершены преступления, о которых я не имел никаких знаний». Согласно Смиту, он был казнен в 1:39, его смерть была зафиксирована в 1:52.

4. Идеолог национал-социализма Альфред Розенберг был в тот день единственным из смертников, кто отказался сказать последние слова. Врач зафиксировал его смерть в 1:59.

5. Следующим был генерал-губеррнатор Польши Ганс Франк. По свидетельству Кингсбери Смита, «он единственный из всех осужденных вошел в помещение для казни с улыбкой на лице. Несмотря на то что этот человек нервничал и часто сглатывал слюну, он, после своего ареста обратившийся в римско-католическую веру, как будто чувствовал облегчение перед искуплением своих злодеяний». Свои последние слова он произнес очень тихо, практически шепотом: «Я благодарен за хорошее обращение со мной во время заключения, и я прошу Бога принять меня с милосердием». Смерть Франка была зафиксирована в 2:08.

6. Кингсбери Смит пишет, что бывший имперский министр внутренних дел Вильгельм Фрик вошел в зал в 2:05. Его последние слова были довольно короткими: «Да здравствует вечная Германия». Его смерть была зафиксирована в 2:20.

7. Главный антисемит Третьего рейха Юлиус Штрейхер вошел в зал в 2:12. Сначала он крикнул «Хайль Гитлер!». Затем внезапно повернулся лицом к присутствовавшим здесь свидетелям, пристально посмотрел на них и вдруг громко выкрикнул: «Теперь я иду к Богу, Пурим фест[10] 1946 года! А теперь к Богу. Большевики однажды повесят вас. Теперь я, по милости Бога, моего отца». От пафосных последних слов он отказался, произнеся лишь: «Адель, моя дорогая жена!»

8. Перед смертью генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы Фриц Заукель произнес: «Я умираю невиновным. Приговор неправильный. Боже, защити Германию и сделай Германию снова великой. Да здравствует Германия! Боже, защити мою семью». Он был повешен в 2:26, а его смерть зафиксирована в 2:40.

9. Предпоследним на эшафот взошел генерал-полковник Альфред Йодль. Как пишет Кингсбери Смит: «Черный воротник его военной формы завернулся на спине, как будто он одевался в спешке. В мрачный дом смерти Йодль вошел, явно испытывая страх. Он постоянно облизывал губы, его лицо было искаженным и осунувшимся, по ступеням к виселице он поднимался далеко не так уверенно, как Кейтель». Тем не менее в целом он сохранял спокойствие и четко произнес последние слова: «Приветствую тебя, моя Германия». В 2:34 Мальта дернул рычаги, и Йодль провалился в люк. Его смерть была зафиксирована в 2:45.

10. Последним был казнен Артур Зейсс-Инкварт. Это произошло в 2:38. Его последние слова: «Надеюсь, что эта казнь будет последней трагедией Второй мировой войны и что случившееся послужит уроком: мир и взаимопонимание должны существовать между народами. Я верю в Германию». Его смерть была зафиксирована в 2:57. Как писал в уже упоминавшейся докладной Уитни Харрис: «Все закончилось — суд окончен, зло воздано, и, как сказал доктор Хёгнер: “Справедливость свершилась”».

Таким образом, все мероприятие, в ходе которого были повешены десять человек, заняло 1 час 46 минут (можно часто встретить другие цифры — например, 1 час 24 минуты, — какое время более точное, сказать нельзя). К концу мероприятия организаторы стали торопиться, стали сокращаться паузы между казнями.

После того как был повешен последний — Зейсс-Инкварт, — в зал внесли тело Геринга, поставили носилки с ним под виселицей, что символизировало повешение, а после присоединили его труп к остальным. Виктор Тёмин вспоминал: «Когда со всеми управились, нас, прессу, пустили посмотреть. Фотографировать разрешили... Смотрим: что такое? Вешали десять, а лежат одиннадцать. И Геринг тут». Представители стран-союзников осмотрели тела, после чего поставили свои подписи в свидетельствах о смерти. Тела казненных (а также Геринга) были сфотографированы дважды: один раз одетыми и один раз обнаженными; затем они были завернуты в простыни и положены в гробы, последние официально опечатаны, чтобы исключить возможность пропажи тел или их подмены.

После казни

Впереди была еще одна чрезвычайно важная и проводившаяся в обстановке полной секретности операция по утилизации останков военных преступников. Этой финальной частью мероприятий, связанных с казнью, уделялось большое внимание, поскольку устроители стремились полностью исключить возможность того, чтобы место захоронения тел могло бы когда-либо в будущем превратиться в место паломничества или же стать просто местом притяжения. О казненных преступниках ничего не должно было напоминать, они должны были раствориться во «мраке и тумане». Организаторы приняли решение кремировать тела в Мюнхенском городском крематории, расположенном на Восточном кладбище (Ostfriedhof), в мюнхенском районе Обергизинг.

Утром 16 октября, около 5:30 утра, гробы погрузили в два специально подготовленных грузовика и в сопровождении двух джипов вооруженной охраны отправили в Мюнхен. Операция была залегендирована как доставка и кремация тел одиннадца-
ти американских военнослужащих, умерших в госпитале и подлежащих кремации, с тем чтобы затем их прах был отправлен домой. С целью конспирации к каждому гробу была прикреплена записка с фамилией солдата, чье тело там якобы находилось. Например, в записке, прикрепленной к гробу Геринга, значилось: George Munger (Джордж Мангер). Около 7 часов утра грузовики прибыли к зданию крематория. Сотрудники крематория не знали о том, кого они сжигают, им также предназначалась версия об умерших американских солдатах. Здание крематория было оцеплено. Перед кремацией в присутствии четырех офицеров (по одному от США, Великобритании, Франции и СССР) проверялись печати, затем гробы вскрывались, чтобы убедиться в том, что труп не подменили.

После кремации, которая продолжалась несколько часов, прах военных преступников был помещен в одиннадцать алюминиевых контейнеров (урн), которые были доставлены в конфискованную американской оккупационной администрацией белую оштукатуренную виллу «Оберхуммер» в Мюнхене-Зольне, по адресу Хейльманнштрассе, 25. Там урны хранились до следующего утра. Прямо в саду за домом протекает небольшой ручей Венцбах (из-за ошибки в документе часто можно встретить в связи с этими событиями название Конвенцбах — это неправильно), приток реки Изар.

В четверг, 17 октября 1946 года, в обстановке полной секретности, без каких-либо свидетелей американские солдаты вышли на берег, открыли одиннадцать алюминиевых контейнеров и высыпали прах в проточную воду[11]. Затем они разбили пустые контейнеры топорами, после чего затоптали осколки искореженного металла в землю. По официально объявленной версии, прах был в районе полуночи 18 октября высыпан с моста Мариенклаузен в Изарский канал — однако это была дезинформация.