«Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко», — писал Пушкин о Баратынском. В пушкинской оценке мне чувствуется некоторая холодность: о поэтах менее значительных Пушкин писал куда смелее и восторженнее.

Пушкину хватило ума и на то, чтобы спрятать свой ум, чтобы поэзия звучала легко и просто, тем удивительнее было обнаружить, что она не только проста, как голубь, но еще и мудра, как змея. Сам Баратынский смог по-настоящему оценить Пушкина, только когда после его смерти разбирал рукописи... Баратынский ум не выпячивал, но и не прятал, то и другое считая недостойным.

Баратынского записывают в пушкинскую плеяду, и для этого действительно есть биографические причины: он был коротко знаком с Пушкиным, дружил с Дельвигом, переписывался с Вяземским, у всех них были общие литературные враги. Но Баратынский всегда держался в этом обществе несколько наособицу. Пушкин дистанцию ощущал и, похоже, не знал, как к ней относиться.

Некоторые считают, в «Моцарте и Сальери» Пушкин изобразил Баратынского и себя.

Вдовы Клико или Моэта

Благословенное вино

В бутылке мерзлой для поэта

На стол тотчас принесено.

Оно сверкает Ипокреной;

Оно своей игрой и пеной

(Подобием того-сего)

Меня пленяло... —

писал Пушкин в «Евгении Онегине», и в этих строках был явный намек на Баратынского и понятная посвященным насмешка над цензурой.

В комментариях к «Евгению Онегину» Лотман заметил: «В начале 1826 г. уже прошедшая цензуру книга Баратынского “Эда и Пиры” была подвергнута повторному рассмотрению, и напуганный последекабрьской атмосферой цензор запретил сравнение Аи и “гордого ума”... В этих условиях пушкинское “подобие того-сего” делалось для посвященных дерзкой заменой запрещенного цензурой сравнения».

Баратынский писал безграмотно, может, даже страдал дислексией. Немудрено признать такую болезнь у единственного русского поэта, о чьей фамилии до сих пор спорят, как правильно писать: Баратынский? Боратынский?

Баратынский — сын состоятельного помещика, гвардейского генерала, перед ним была понятная перспектива приятной службы и легких чинов, но в ранней юности он совершил идиотский поступок, навсегда погубивший карьеру и почти искалечивший судьбу: вместе с товарищами он украл дорогую табакерку и пятьсот рублей, за что был исключен из Пажеского корпуса. Для того чтобы подтвердить дворянство, Баратынскому следовало пойти в солдаты и дослужиться до офицерского чина. Кажется, что кара за юношескую шалость несоразмерно суровая, а вот современники понимали, что с виновными обошлись мягко, даже без телесного наказания!

А  подтолкнула Баратынского на преступление литература: начитавшись Шиллера, он вообразил себя благородным разбойником.

Некоторое время Баратынский был близок к самоубийству.

И пусть беды потом несколько отступили, душа его навсегда помрачнела.

Едва дослужившись до звания прапорщика, Баратынский вышел в отставку. Жизнь частного человека удавалась ему лучше карьеры.

Беглец Италии, Жьячинто,
                                       дядька мой,

Янтарный виноград, лимон
                                            ее златой

Тревожно бросивший,
                  корыстью уязвленный,

И в край, суровый край, снегами
                                   покровенный,

Приставший с выбором
                         загадочных картин,

Где что-то различал и видел
                                             ты один!

Дядькой у Евгения был итальянец Джьячинто Боргезе. Интересно, не из тех ли самых Боргезе, на чьей вилле сейчас находится один из лучших римских музеев?

Вот кто может быть у русского поэта вместо Арины Родионовны, и с не меньшей пользой.

Там, где Семеновский полк,
    в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Боратынский
           с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру
                            платили немного,

В лавочку были должны, дома
                                обедали редко...

Эти строки Баратынский и Дельвиг написали вместе. Трудно было найти менее похожих поэтов: высокий и нервный Баратынский, низенький и вальяжный Дельвиг — Пат и Паташон. Это не был союз двух литераторов, это была настоящая дружба, сродство душ, то, что помогает людям выживать во враждебном мире.

Первая публикация стихов Баратынского была осуществлена Дельвигом без согласования с автором.

«Если в иерархии таланта существует переходная ступень между поэзией значительной и незначительной, то Евгений Баратынский (1800–1844) занимает как раз это промежуточное положение. Его элегии идеально настроены на тот самый лад, где томление сердца и пронзительность мысли соединяются, приуготовляя рождение музыки; но тут, словно угаснув за бесшумно прикрытой где-то вдалеке дверью, стих перестает пульсировать (хотя слова его все еще могут звучать) в тот самый момент, когда мы готовы отдаться ему. Он хотел выразить глубокие и сложные вещи, но в полной мере ему никогда не удавалось это сделать», — несправедливо, но, может быть, правильно писал Набоков в комментарии к «Евгению Онегину». В конце концов, кто знает, не подразумевает ли значительность поэта разнообразие тем и жанров, глубокое впечатление на читающую публику, явное влияние на потомков.

Белинский называл музу Баратынского «светской, паркетной» и не постеснялся написать: «Несколько раз перечитывал я стихотворения г. Баратынского и вполне убедился, что поэзия только изредка и слабыми искорками блестит в них. Основной и главный элемент их составляет ум, изредка задумчиво рассуждающий о высоких человеческих предметах, почти всегда слегка скользящий по ним, но всего чаще рассыпающийся каламбурами и блещущий остротами».

Прочитав эти слова, остается только удивляться, почему Белинский считается нашим эталонным литературным критиком. К несчастью, эти слова успел прочитать и Баратынский...

Булгарин, весь истыканный эпиграммами Баратынского, писал о его стихах куда точнее, умнее, благожелательнее Белинского.

Серебряный век, казалось, изначально не благоволил к интеллектуальной поэзии, но вот что написал о Баратынском самый безумный поэт той эпохи — Бальмонт: «Из всех писавших одновременно с Пушкиным ни один не стоит с ним так в уровень, как Баратынский, поэт с меньшим захватом творческого прикосновения, но зато, неоднократно, с большей глубиной».

Прямым наследником Баратынского в Серебряном веке стал Ходасевич, поэт, чья муза тоже обладала «лица необщим выраженьем», поэт, чьи стихи кажутся нечутким читателям сухими и безжизненными, поэт умственный.

Беда Баратынского в том, что его постоянно сравнивали с Пушкиным. Дельвига и многих других с Пушкиным не сравнивали, потому как совсем уж несопоставимы по масштабу, Жуковского не сравнивали, потому как он сам отказался, признав себя побежденным учителем, Грибоедов и Крылов работали в жанрах, которые Пушкину остались чужды.

В Сиене, где на площади дель Компо дважды в год происходят знаменитые скачки «Палио», местные жители рассказывали мне, что самой большой неудачей считается занять второе место. Те, кто занял места от третьего и ниже, — они, получается, непосредственно за победу не боролись, а у второго был шанс, который он упустил, он и есть настоящий проигравший, а не те, кто в хвосте...

Славу Баратынскому принесли его поэмы: сначала «Эда» и «Пиры», потом «Бал» и «Цыганка». Поэмы Баратынского никак нельзя отнести к вершинам его творчества, но не только публика, но и многие товарищи-поэты ценили их весьма высоко. Может быть, это происходило потому, что в поэмах муза Баратынского обладала более общим выражением лица. Поэмы были превосходными образцами поэзии пушкинского круга.

Главным жанром Баратынского стала элегия.

Достигнув полной свободы в плавном, легком русском стихе, Баратынский потерял вкус к такой поэзии, ему понадобились слова сильные, точные, единственно возможные.

Рассказ Баратынского «Перстень» имеет почти детективный сюжет, по таинственности описываемых событий напоминает некоторые новеллы Эдгара По, а вот развязка дана как в некоторых рассказах Агаты Кристи, где вся мистика объясняется легковерием жертвы.

Роковой перстень становится у Баратынского одновременно символом власти человека над человеком и символом умопомешательства. Сам поэт, не снимая, носил перстень с ядом. Отсюда взялась потом версия самоубийства.

«Правда ли, что Баратынский женится? боюсь за его ум», — писал Пушкин, а дальше совсем хорошо о «законной...». Вообще, за Баратынского в связи со свадьбой переживала, почитай, вся литературная Россия.

А в итоге кто из русских поэтов, кроме Баратынского, мог похвастаться счастливым браком, да таким, что муж умирает от переживаний за здоровье жены?

Я из племени духов,

Но не житель Эмпирея,

И, едва до облаков

Возлетев, паду, слабея.

Как мне быть? Я мал и плох;

Знаю: рай за их волнами,

И ношусь, крылатый вздох,

Меж землей и небесами.

<...>

В тягость роскошь мне твоя,

О бессмысленная вечность!

Не о своем ли гении так писал Баратынский?

В Муранове, в доме, построенном Баратынским, ныне располагается музей Тютчева.

Филида, с каждою зимою,

Зимою новою своей,

Пугает большей наготою

Своих старушечьих плечей.

И, Афродита гробовая,

Подходит, словно к ложу сна,

За ризой ризу опуская,

К одру последнему она.

Много кто писал остроумные и едкие эпиграммы, а вот у Баратынского они получались еще и смешными. А подчас и страшными, макабрическими.

После такого смеха какой ужас еще возможен?..

Елизавета Михайловна Хитрово, чьи великолепные плечи восхищали поклонников, и года не прожила после того, как была написана эта эпиграмма. Вот так Баратынский умел шутить со смертью:

Толпа безумная! Напрасно
                                     ропщешь ты!

Блажен, кто легкою рукою

Весной умел срывать весенние
                                                   цветы

И в мире жил с самим собою;

Кто без уныния глубоко жизнь
                                                 постиг

И, равнодушием богатый,

За царство не отдаст покоя
                                      сладкий миг

И наслажденья миг крылатый!

Даже когда Баратынский повторяет набившие оскомину общие места легкой поэзии, в его стихах чувствуется какая-то умная ирония, которая вынуждает привычные формулы выдавать несколько иные результаты. Кажется, тень Парни промелькнула по этим строкам, не оставив внятного следа.

Всех смертных ждет судьба
                                                    одна:

Всех чередом поглотит Лета,

И философа-болтуна,

И длинноусого корнета,

И в молдаванке шалуна,

И в рубище анахорета.

Познай же цену срочных дней,

Лови пролётное мгновенье!

Изчезнет жизни сновиденье:

Кто был счастливей, был умней.

Баратынский начинал как самый горацианский поэт в русской литературе: те же рассуждения о смерти и о счастье от человека, который, возможно, не верит ни в смерть, ни в счастье, та же необычная трактовка ума как способности жить в ладу с миром.

Поздний Баратынский не таков:

Но не найдет отзыва тот глагол,

Что страстное земное перешел.

Если бы в русской поэзии суждено было организоваться метафизической школе, то ее застрельщиком, создателем, законным вождем непременно должен был бы оказаться Баратынский.

У Баратынского были особые взаимоотношения со смертью. Пушкину для того, чтобы воспеть чуму, понадобилась маска Вальсингама, Баратынский не побоялся, не постеснялся заговорить со смертью собственным голосом, хоть это и дурная примета:

Ты дочь верховного Эфира,

Ты светозарная краса:

В руке твоей олива мира,

А не губящая коса.

Смерть у Баратынского космическая, онтологическая, она существует в таких масштабах, что несчастному частному человеку уже и не страшно. Весьма действенный способ заклинать ужас небытия.

«Не искушай меня без нужды» — это, наверное, самая известная строчка Баратынского.

«Не искусай меня без нужды» — это менее известная пушкинская шутка.

Ответа нет! Отвергнул
                                          струны я,

Да хрящ другой мне будет
                                     плодоносен!

И вот ему несет рука моя

Зародыши елей, дубов и сосен.

И пусть, простяся с лирою
                                                  моей,

Я верую: ее заменят эти,

Поэзии таинственных скорбей

Могучие и сумрачные дети!

Баратынский был первым промышленником и предпринимателем среди русских поэтов: сдача в аренду нежилых помещений, а главное, лесоторговля, деревообработка — все ему удавалось, все приносило прибыль, в том числе и поэтическую: взять хотя бы стихотворение «На посев леса», строки из которого приведены выше.

Дикою, грозною ласкою полны,

Бьют в наш корабль
                      средиземные волны.

Вот над кормою стал капитан.

Визгнул свисток его. Братствуя
                                              с паром,

Ветру наш парус раздался
                                             недаром:

Пенясь, глубоко вздохнул
                                                  океан!

Стихи эти невозможно читать спокойно, ровным тоном, голос крепнет от строфы к строфе, пока напряжение не становится совсем уже невероятным. Энергические строки, как будто напитанные тем электричеством, которое чувствуется в море перед грозой. Такое напряжение не могло пройти даром.

Душой задумчивый,
                         медлительно я шел

С годов младенческих
                      знакомыми тропами;

Художник опытный их некогда
                                                провел.

Увы, рука его изглажена
                                               годами!

Стези заглохшие, мечтаешь,
                                              пешеход

Случайно протоптал.

Лучшие стихи Баратынского представляются такими же заглохшими тропами, творением иного Художника, которое в земном воплощении не может обойтись без искажений. Кажется, что у стихов Баратынского где-то существует невыразимо прекрасный подлинник, передать который по-русски Баратынский поклялся, но клятвой «свыше сил». В «Пироскафе» Баратынский наконец избавился от недосказанности:

Вижу Фетиду; мне жребий
                                             благой

Емлет она из лазоревой урны:

Завтра увижу я башни
                                        Ливурны,

Завтра увижу Элизий земной!

Элизий, который увидел Баратынский, дописав эти стихи, оказался не земным...

Может быть, Баратынский был единственным поэтом, которого в прямом смысле слова убила собственная поэзия. Есть области, куда человеку нельзя ступать, но поэту, которого ведет его собственная поэзия, нельзя не ступить...