Екатерина Манойло. Ветер уносит мертвые листья

После успешного дебюта, который ознаменовала премия «Лицей», Екатерина Манойло, выпускница родного мне Литературного института, обрела достаточную известность, чтобы закрепиться в современной литературе. Ее заметила «Альпина», в «Альпине» издали «Отец смотрит на запад» и стали ждать новых произведений, которые должны были продолжить, по всей видимости, заданную линию.

Первый роман Манойло оказался, если можно так сказать, «книгой жизни». Предельно откровенные и массовой аудитории малопонятные факты жизни девушки из глухой и далекой провинции под гнетом авторитарного отца, который ее воспитал и сделал такой, какая она есть, — это хорошие вводные для книги с определенным посылом и повесткой. Это книга для определенной аудитории. Тогда в моде среди молодежи была феминистическая литература, литература травмы, и людям хотелось женских откровений. И так получилось, что она вышла за пределы целевой аудитории и стала популярной. Когда книга является трансляцией каких-то взглядов и когда она стремится к тому, чтобы вписаться в конкретную картину мира, почти никогда не поднимается вопрос о ценности этой книги как художественного произведения. Достоинства стилистики, авторские находки, авторский слог и вообще писательское мастерство не становятся предметами дискуссии. Нельзя сказать, что в рецензиях на дебютный роман Манойло говорили только о чувствах и страданиях главной героини, тем не менее простой и аккуратный стиль письма, свойственный ей в той книге, отметили далеко не все. «Отец смотрит на запад» оставил впечатление спокойного романа, который дает большой всплеск эмоций читателю на первых порах и чем дальше, тем менее интересным и ярким становится. Это спокойствие доходит до того, что многие мысли проговариваются напрямую. Получается неровная книга. И меня тогда это насторожило.

Вторая книга Манойло, вышедшая в 2024 году, оказалась произведением несколько другого толка. Никакого «спокойствия» или «размеренности» в нем нет ни в начале, ни в середине, ни в конце. Роман «Ветер уносит мертвые листья» оказался устроен принципиально иначе. Екатерина Манойло попыталась построить повествование вокруг очень активно сменяющихся событий, добавить в него загадку, не делая из романа детектив, а также упростить язык еще сильнее. Здесь нет пространных описаний и сложных, тянущихся через весь роман образов. Все достаточно просто и изложено в самом начале романа. Вернее, изложено не все, но все понятно.

По сюжету две сестры сбегают из дома и едут в центр помощи жертвам домашнего насилия. Старшая сестра уверяет младшую, что она убила их отца-тирана, хотя тут же в тексте дается намек на то, что этого не было. Даже скорее сообщается почти напрямую, что «она хотела бы это сделать», и не сделала этого. Нам тут же даются во всех подробностях мотивация и простейшее сравнение: он тиран, а они как «сестры Хачатурян». Сестры Нюкта и Изи очень быстро оказываются втянуты в круговорот упрощенных переживаний, с самого начала романа. Сами сестры и заявляют, что они как «те самые Хачатурян». Сравнение это дается аккурат через несколько страниц после того, как Изи проходит в школе «Преступление и наказание» и знакомится со сценой убийства старухи-процентщицы. Мы узнаём, что во дворе школы Изи стоит бюст Достоевского, на которого так похож отец героини, хоть он и не пишет романов. Скорее всего, так было с самого начала, но в 2026 году абсолютно точно тема сестер Хачатурян кажется устаревшей. Искренне считаю, что даже просто обобщение до сестер-отцеубийц, борющихся с несправедливой семейной тиранией, было бы более удачным, чем сравнение их с конкретными реальными людьми. Подобные истории имеют свой облик, и конкретно эта история, к сожалению, оказалась в ряду тех, которые гремели несколько недель на всю страну, а потом о них забыли. Эти реплики и сцены, где они сравниваются, кажутся неловкими и неуместными. Сразу представляется, как если бы Верховенский, Липутин и Шигалев после убийства Шатова сказали вдруг: «Мы как нечаевцы!» Поверить в такую ситуацию очень сложно.

Итак, все же оказывается, что они, может, и хотели, но не убили своего отца. Сюжет закручивается стремительно. Их отца убил другой человек — его брат, их дядя. Да, они хотели этого, но не могли этого сделать, только думали об этом. Они страдали от него, хоть и по-своему любили его. Но был тот, кто не хотел и не мог его терпеть, кто готов был на это маленькое дело и сделал его без колебаний и зазрения совести. Конечно, эта сюжетная конструкция оказывается отсылкой на «Братьев Карамазовых», но дается она, как и все прочее, в лоб. Кажется, будто Манойло, как и Васякина, «хочет поставить себя на одну полку с Достоевским», который волей-неволей постоянно возникает в тексте романа. Так же просто возникает Голум, который говорит репликами «моя прэлэст», когда ему дают деньги. Неясно, какие именно эмоции автор хотела вызвать, решившись на добавление такого персонажа. Неясно и зачем он вообще нужен в тексте. Так же для персонажа Вадима, друга сестер и человека, закопавшего труп их отца, шестнадцатилетняя девочка Изи становится своего рода Лолитой. Администратора гостевого дома зовут Федерико, и он говорит бесконечными отсылками на кино... Но и без отсылок в этом романе достаточно много всего дается напрямую и проговаривается.

Тема домашнего насилия страшна, она всегда вызывает резонанс и является по-настоящему актуальной и сегодня. Неудивительно, что писательница, изначально тяготевшая к женской оптике и откровенности, затрагивает эту тему. Но то, как она дается, не вызывает интереса. Кажется, что за этим нет никакой художественной силы. У слова нет силы. Страдания героинь просто проговариваются и даются в репликах: Нюкту насиловали, она же похожа на мать; Изи резала руки, у нее порезаны запястья, ее же били — и это все. Отец был жестоким человеком. Да, но это становится ясно еще из первой главы, где старшая сестра заявляет о том, что убила его. Сама по себе тема отцеубийства интересна и давно существует в мировой и русской литературной традиции. Но то простейшее сравнение с реальными людьми, которое мы имеем, и внешняя отсылка на сюжет «Карамазовых» не дают какого-то нового взгляда на эту тему и не добавляют ей значимости. Оптика Манойло работает как будто исключительно на ее желание рассказать динамичную историю.

Предельная простота, с которой пишет в этом романе Манойло, оказывается, на мой взгляд, самой слабой стороной романа. За тяжелыми и трагическими образами девочек с разрушенной жизнью и психикой не стоит ничего, потому что текст романа и авторский стиль ему никак не соответствуют. «Братья Карамазовы» в подобном исполнении местами звучали бы как перечисление грехов и добродетелей, а иногда еще и как простое человеческое занудство.

Если «Отец смотрит на запад» была книгой жизни — собранием личных наблюдений и переживаний, местами с предельной откровенностью и осмыслением своего жизненного опыта, то «Ветер уносит мертвые листья» — это пример неопытной работы с чужой или даже чужеродной историей. Попытки натянуть на этот скелет нашумевшей истории выдуманных персонажей и выдуманные обстоятельства оказываются очень неубедительными. Наверное, для меня как для читателя самой большой проблемой романа оказалась невозможность поверить в происходящее на бумаге. Персонажи показались мне поверхностными, очень ненастоящими, а сюжет — и правда динамичным, но в подобном исполнении скучным, да и желание отсылаться ко всему подряд тоже не идет на пользу произведению.

Именно в концовке романа старшая сестра, Нюкта, наконец узнает, кто был убийцей. Она не делает из этого никаких выводов. Она не знает, как поступить, но Манойло как бы намекает читателям, что Нюкта не хочет сдавать убийцу. Роман заканчивается прямо на этом. То есть ни на чем.

Кажется, что как только Екатерина Манойло вышла за пределы своих собственных наблюдений и попыталась написать роман на тему отвлеченную и лично ею не прожитую, она попала в ловушку темы и повестки, с которой работала. В результате получился роман, который скорее пытается транслировать какие-то ценности, нежели демонстрирует художественную ценность.

Дмитрий Данилов. Пустые поезда 2022 года

Эта книга — тот случай, когда художественная литература рождается там, где ее не ждешь и не ищешь. В самых банальных и простых наблюдениях, даже не в бытовых мелочах, а в мелочах житейских: куда-то поехал, где-то пересел, что-то сделал там, на пересадке, куда-то подошел, опять сел, сиденье было неудобное и все тому подобное. Безусловно, за этим стоит большая литературная традиция и всевозможные путевые заметки, но не любые путевые заметки оказываются поэтическим высказыванием о жизни и смерти. И не любые путевые заметки могут передать темп того путешествия, которое описывают. Но Дмитрию Данилову, как писателю опытному, удалось создать нечто подобное, что пускай и зовется очерками, но на деле оказывается прозой с большим и бьющимся в ней сердцем.

О чем эта книга? Рассказчик ездит на электричках и поездах. Разные маршруты в разное время вызывают у него какие-то переживания и мысли. Он просто фиксирует и записывает их: описывает людей, саму дорогу, вагоны поезда, которые тоже нередко отличаются, свои чувства, свои ощущения. Описывает, что происходит вокруг сейчас, а что было когда-то на этом месте, — у большой страны есть своя большая история, и от нее никуда не спрячешься. Свидетелем какой-то истории был и сам Данилов, он часто упоминает о том, «как было раньше». В этих вокзалах и составах историй столько, что говорить о них можно вечно.

Мир пассажира состоит из сотен вещей и мелочей. Все эти вещи мерно и последовательно мелькают перед рассказчиком, будто бы он смотрит на всю свою жизнь из окна электрички: ни на чем надолго не останавливается, ни о чем упущенном не жалеет, но успевает сказать пару слов. Автор в тексте оказывается наблюдателем в высшей степени: он совершенно не действует. Максимум действия рассказчика — выбор маршрута. Все происходит без него и не по его воле, он только смотрит и комментирует. И это бездействие рассказчика-автора выглядит не как поза, а как позиция. Только в такой позиции автор может позволить себе смотреть на привычные и простые вещи настолько спокойно и пронзительно, насколько это позволит найти в них что-то принципиально новое. Это яркий пример того, как работает поэтика Дмитрия Данилова. Холодность, отстраненность, в какой-то степени даже смиренность: он ведь даже не идет сам, его везет поезд. Рассказчик — недвижим. Автор не просто фиксирует сигналы мира по отношению к нему, он фиксирует блеклые и уходящие вещи, которые даже не имеют к нему никакого отношения.

Интересно, как иногда Данилов позволяет себе сказать о том, что «поездка была скучной», и о том, что «описание ее вышло скучным». Если в поездке все было хорошо, если ехать было удобно, а места были красивые и люди приятные, Данилов замечает: нечего сказать. Так он и привносит рассуждение об авторском методе, о письме, о творчестве вообще. О своих литературных опытах Данилов размышляет так: «Очень трудно описывать прекрасное, чтобы было хоть немного интересно». И впрямь трудно. Поэтому Данилов пишет не о нарочито прекрасном, а об очень простом и знакомом, о приземленном. В его слоге нет никаких излишеств: он упрощен, обескровлен, можно сказать, аскетичен. Аскетизм этот в каждом образе, который автор дает нам. Но аскетизм совсем не лишний, он дает хорошую дистанцию и приближает читателя ко взгляду в окно поезда.

Вокруг всех своих поездок Данилов выстраивает собственную философию, которая пронизывает всю книгу. У поездки всегда есть какая-то конечная цель: мы покупаем билет, садимся в поезд или электричку, едем к кому-то или зачем-то. Но путь этот может быть и иным: путешествие ради самого пути. Не ради конечной точки, что кажется самоочевидным, а ради ощущения пути, ради нахождения в пути. Данилов строит именно вокруг этого философию всей книги. Иногда он доходит даже до того, что сам маршрут неважен, неважно, что вокруг, да и неважно, видишь ли ты этот путь: «В общем, после Щербинки уснул. Да и ладно. <...> Тут важно просто ехать через это родное пространство, ощущать езду, а спать при этом или бодрствовать — не так уж важно».

Поэтому, конечно, главенствующим в книге является этот пространственный мотив: идея о том, что путь самоценен, что важно само ощущение пути, его энергетика. Так и живет в тексте эта философия: «За окном темно, смотреть не на что. Делать, к счастью, тоже нечего. Думать в данный момент тоже не о чем. К счастью. Просто — ехать. Чистое наслаждение движением».

Помимо всего прочего, Данилов в своей книге строит настоящую железнодорожную карту Москвы, Подмосковья и близлежащих городов. Он создает литературный образ современной железной дороги, фиксирует поезда, даже «поименно». Данилов планирует свои поездки, придумывает новые маршруты и оценивает их. Для него это особый вид досуга, его собственное хобби, вызванное, очевидно, исключительной любовью к пути, любовью конкретно к поездам. В рамках русской литературы, конечно, в голове возникает сразу другой писатель, столь же сильно любивший поезда, — Андрей Платонов. Но вот какова в самом деле разница между ними: какими шумными и грандиозными были поезда Платонова и какими спокойными, тихими и приземленными оказываются поезда Данилова. Первые были вестниками прогресса, «стальными змеями», а вторые оказались спокойными и тихими «Ласточками», «Сапсанами», «Иволгами».

То, что для Платонова было внешним шумом и гулом поезда, для Данилова стало внутренним мерным стуком вагонов — музыкой, усыпляющей пассажира.

Одна из главных тем книги — проживание утраты. Совершенно внезапно в тексте возникают переживания Данилова по поводу состояния его матери. Возникает понимание: это время ковид-19, вот почему поезда «пустые». Под Новый год, в первом тексте книги, людей немало, но потом их становится все меньше и меньше. Город и общественный транспорт и впрямь опустели, людей всегда «немного», и в вагонах «пустовато». Где-то вдалеке бьется с трудом сердце матери рассказчика. Он ждет от нее звонка или сообщения и не знает, случатся они или нет. Удастся ли им поговорить еще раз? Данилов старается не сосредотачивать на этом внимание. Путь оказывается еще и средством отвлечения, проживания и ожидания. В конце концов авторское отношение к пути как к самоцели играет свою роль: путь превращается в медитацию, о чем и сам Данилов неоднократно пишет.

С поездки, в которой рассказчик пытается дозвониться до ковидного госпиталя, начинается книга, а заканчивается она поездкой по тому же маршруту, но мы уже знаем, что мама, до которой не дозвониться, мертва. Данилов посвящает эту книгу своей матери и просит в конце об упокоении ее души, очень откровенно и внезапно обнажаясь перед читателем.

Холодный и закрытый автор, который говорил лишь о вещах вокруг и изредка сообщал о своем глубинном переживании, вдруг открылся читателю, прошедшему с ним этот путь — длинную череду всевозможных поездок по разнообразным маршрутам. Данилов просто открылся читателю, сказал как есть, сменил тон, поменял оптику. Таким образом, у того пути, который выстраивает эта книга, все же есть конечная цель. Автор хочет, чтобы читатель наслаждался маршрутом и не думал ни о чем, но цель есть. Так и у многих маршрутов Данилова в самом деле эта цель была, просто она казалась не столь важной. А у последнего маршрута цель, напротив, значительна: вернуться в те же чувства, что были год назад, проехать по тем же местам, по которым ехал, когда боялся за жизнь матери. Почтить ее память, в конце концов. И этот путь становится ценным и незабываемым для писателя. Ценным он однозначно является и для читателя, а книга при всей своей поверхностной холодности оказывается поэтичной, чувственной и живой. Жизнь — это бесконечное движение, и именно в движении писатель встречает и переживает такую далекую и страшную смерть. «Пустые поезда 2022 года» — это книга про жизнь и смерть в движении, которая никого не оставляет равнодушным.

Михаил Герасименко

«День поэзии XXI век»

В марте 2026 года вышел в свет дважды юбилейный альманах «День поэзии XXI век»: семьдесят лет с момента первого выпуска альманаха и двадцать лет с момента его возрождения. На трехстах страницах когда-то всесоюзного, а теперь всероссийского издания представлено более ста как широко известных в читательских кругах, так и не столь популярных поэтов из разных регионов нашей страны и русскоязычного зарубежья.

О юбилейном «Дне поэзии» мне стало известно благодаря выпускающему главному редактору возрожденного альманаха Виктору Петрову. У меня было достаточно времени, чтобы внимательно ознакомиться с этим «многоликим» и «разноголосым» сборником современной русской поэзии. Ни в коем случае не стану посягать на знаменитое табу — «объять необъятное», — однако на некоторых тематических аспектах остановлюсь подробнее.

Прежде всего, обратила на себя внимание обложка альманаха. Портрет Николая Некрасова рядом с широкой кумачовой полосой вызвал у меня ассоциации с боевыми знаменами русских дружин времен половецких битв. Да и сам выдающийся поэт известен как автор крылатой фразы: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Особенно актуальны его слова в наше грозовое время, когда изуверы-«миротворцы» нацелились всем своим кагалом «порвать в клочья» Россию.

Неудивительно, что тема СВО в юбилейном «Дне поэзии» стала доминирующей, пусть не по количеству страниц, но по художественной выразительности и мощи — точно. И здесь мне вспомнилась наша редакторская беседа в прошлом году с известным писателем и волонтером Даниэлем Орловым, который, в частности, заметил: «В двадцать третьем видел в двух подразделениях не распакованные из полиэтилена пачки с какими-то книжками, где на обложке георгиевская ленточка, стилизованный солдат, российский триколор или что-то подобное. Попросил полистать. Хлам. Ну, попадается талантливое и честное, но в основном все плохо. Я как читатель читать бы не стал, а как главный редактор такое никогда бы не принял к публикации, будь автор хоть очень уважаемым человеком. Не надо портить литературный вкус русскому солдату, кормя его эрзац-литературой».

Такого же взгляда придерживаются сейчас многие совестливые наши современники, прекрасно понимая, что разного рода проходимцы и конъюнктурщики только дискредитируют патриотическую идею в глазах общества. Один из авторов альманаха, Владимир Шемшученко из Всеволожска, саркастически замечает:

И «всероссийские» поэты,

Помяв заёмный камуфляж,

С «передовой» нам шлют приветы —

Оно понятно, Крым-то — наш...

А Евгений Эрастов из Нижнего Новгорода еще более мрачно смотрит на окружающую действительность:

Уж лучше спать тяжелым русским сном

В бревенчатой избе на русской печке,

Чем быть продажным клоуном, вруном,

Бесплатно не промолвившим словечка.

И пусть москвич Евгений Лесин утверждает, что «никто из нас никогда не проснется, потому что просыпаться страшно», просыпаться все-таки придется всем, «ибо надлежит всему тому быть». Для жителей приграничных районов Курщины и Белгородчины уже стало обыденностью то, о чем еще гораздо раньше писал горловчанин Иван Нечипорук:

Потепленье оказалось сном,

Бытие перевернув вверх дном,

Март в безумных корчится ужимках...

За моим простреленным окном

Вьется одинокая снежинка.

А тем, кто пока не совсем проснулся, хочу привести здесь самое сильное и пронзительное, на мой взгляд, стихотворение альманаха, созданное московским поэтом Дмитрием Артисом:

Едем на раздолбанных КамАЗах,

тишину колесами размазав,

в сторону вчерашнего ристалища

забирать погибшего товарища.

Он один лежит на поле боя,

всматриваясь в небо голубое

белыми, как облако, глазищами,

не двумя глазищами, а тыщами.

Едем по колдобинам и пашням

за как будто без вести пропавшим,

чтобы от прекраснейшего воина

было хоть чего-то похоронено.

Это множество потомков, которые должны были родиться от прекраснейшего воина, с болью и отчаянием тысячами глаз смотрят в вечное небо. В свое время великий русский ученый Дмитрий Менделеев предсказал, что к XXI веку в России будет жить шестьсот миллионов человек. Дмитрий Иванович, скончавшийся в 1907 году, и представить не мог, какие реки крови еще прольются в России до наступления третьего тысячелетия.

Безысходными девяностыми пахнуло от поэзии петербуржца Дмитрия Мизгулина, напомнившей мне кузнецовские строки той поры: «Все грозней небеса, / все темней облака. / Ой, скаженная будет погода! / К перемене погоды заныла рука, / А душа — к перемене народа».

Остывает родная земля.

Зарастают травой пепелища.

Пусто стало на русских полях.

Тесно стало на русских кладбищах.

Однако не менее сильно звучит в «Дне поэзии» и жизнеутверждающая симоновская нота — «всем смертям назло». Наиболее ярко, художественно и душевно, по моему мнению, это удалось выразить Сергею Лобанову из Ставрополя. Приведу большой отрывок, потому что он поистине прекрасен:

Мне вчера раскаты грома

Вновь напомнили о том,

Как держали оборону,

Окопавшись за Днепром.

Как в боях сгорела осень

И на снег легла золой.

Как стволы «трехсотых» сосен

Кровоточили смолой.

Как блестели в лунном свете

Гильзы, вмёрзшие в песок.

Как мы прятались от смерти

В колее лесных дорог.

Как въедалась в лица копоть

От буржуек и костров.

Как весной вокруг окопов

Проросла цветами кровь.

Это стихотворение настолько интонационно близко поэзии Дмитрия Кедрина, что так и хочется продолжить его словами этого большого мастера: «И пришли вы с прежней славой / На родные берега, / Чтобы Киев златоглавый / Взять обратно у врага».

И когда я читаю искренние строки Виктории Можаевой из Ростовской области: «Но слово — Россия, Россия — запомню, как имя свое», верю, что «еще Россия не сказала свои последние слова». Об этом же пишет и главный редактор альманаха Виктор Петров:

Поднимет кто камень — и враз

Кончается русская смута,

И конь, буде спутан, — распутан,

И ворог уже не горазд

У русского землю отнять

И должен уйти восвояси.

И месяц над родиной ясен,

И солнцу сиять, воссиять!

А вот Юрий Перминов призывает ценить наше время за то, что «в сердце чванного еврея проснуться может русский патриот». И тут же другой автор альманаха, Евгений Минин из Иерусалима, демонстрирует самый наисвежайший и наичистейший русский патриотизм:

Пусть рассеются туманы,

стань к небесному ковшу,

никакой не надо манны —

снега только лишь прошу.

Но здесь я должен заметить, что дело тут вовсе не в особенностях нашего времени, потому что еще сто лет назад другой русский еврейский поэт-эмигрант — Аминад Шполянский написал нечто подобное, но более величественное: «Но один есть в мире запах, / И одна есть в мире нега: / Это русский зимний полдень, / Это русский запах снега».

И вот мы плавно переходим к «чистому искусству» и видим, как воронежский поэт Валентин Нервин владеет искусством жить в гармонии с собой и миром:

Уже безоглядно русея,

на круге печали земной,

Сергея, потом Алексея

цитирую как заводной.

Речь в стихотворении идет о Сергее Есенине и Алексее Кольцове. Что ж, дело хорошее, вспомнились мне прекрасные строки Владимира Соколова: «Вдали от всех парнасов, / От мелочных сует / Со мной опять Некрасов / И Афанасий Фет».

А вот Андрею Антипину из Иркутской области покой только снится:

Один начитанный костыль

Вещал, как мухомор, скукожась,

Что это все — знакомый стиль,

И хоть сейчас его — в утиль,

А ты, мол, выдай непохожесть.

И далее иркутский поэт отвечает злопыхателю в духе Георгия Иванова: «И черни, требующей новизны, / Он говорит: “Нет новизны. Есть мера, / А вы мне отвратительно смешны, / Как варвар, критикующий Гомера!”»

Но стиль, друзья, не пластилин,

Чтобы себя лепить инако!

И есть в моем роду, однако,

Отец и мать. И я им — сын,

А не приблудная собака.

Конечно, стиль — это не про пластилин. Стиль — это человек, по определению Бюффона. Можно сказать, стиль — это Человек с большой буквы. Настоящий человек. Только такой поэт и сможет «выдать непохожесть», не видя в этом самоцели.

Легко, наверное, предстать большим оригиналом в глазах среднестатистического зуммера, не знающего половины русских слов, и вызвать равнодушно-восторженное: «Вау!» А вот с «начитанным костылем» вроде еще одного автора альманаха — Евгения Степанова, с которым «беседуют Сократ, Конфуций, Кедров, Авиценна», такой номер не прокатит. Но разве оценщик виноват, что стекляшку называет стекляшкой, а не бриллиантом?

В «Дне поэзии» я встретил целую плеяду «имен», которые на слуху у читателя, интересующегося современной поэзией, но не упоминаю многих из них здесь только по одной причине — они могут писать гораздо лучшие стихи, чем те, которыми эти авторы представлены в альманахе. Хорошо помню гениальные строки Владимира Шемшученко: «Не ударился в глупую пьянку, / Не рыдал в тусклом свете луны, / А принес из подвала стремянку, / Чтобы снять твою тень со стены...»

Уже после прочтения «Дня поэзии» мне на глаза попался умеренно критический отзыв об альманахе одного из его авторов — Александра Боброва, которому стало смешно от того, как два «сильно башковитых» поэта — «два Попова, два из Сыктывкара» — своеобразно воспринимают любовь. И он написал остроумную пародию о том, как один поэт одержим манией строчить любимой признания на заборе, а другому грезятся лобызания в парке под луной с беснующейся общей слюной влюбленных. Наверное, Лермонтов по этому поводу сказал бы: «Все это было бы смешно...»

А московский автор Владислав Артёмов совсем уж нагнал жути:

Но я не знал ей подлинной цены,

Любовь была жестока и капризна —

Подобралась коварно со спины,

Набросилась и горло перегрызла!

Известный поэт и публицист Станислав Куняев, написавший в молодости стихотворение «Добро должно быть с кулаками...», позднее прозрел и вступил в полемику с самим собой: «Постой. Неужто? Правда ли должно? / Возмездье, справедливость — это верно. / Пожалуйста. Но только не добро, / Которое бесцельно и безмерно».

Надеюсь, что и Владислав Артёмов увидит, насколько неуместно слово «любовь» в вышеприведенной авторской строфе. А где любовь действительно занимает подобающее себе место, хорошо видно из стихотворения еще одного именитого автора альманаха — Евгения Юшина:

Распевом красок инока Рублёва

Россия начинается со Слова.

Веди судьбу — душою не криви.

Россия начинается с любви.

Тема любви довольно ограниченно, а зачастую в не свойственном ей искаженном виде отображена в новом выпуске «Дня поэзии». И чтобы авторы, именитые и не очень, не забывали о том, что «Бог есть любовь» и она наше всё, я хотел бы завершить эту статью стихотворением белгородской поэтессы Людмилы Брагиной из сражающегося приграничья, чье творчество также представлено на страницах альманаха:

Защити меня, любовь,

От страстей и от соблазнов.

Повторяю вновь и вновь:

Только ты, любовь, прекрасна.

Защити от ворожбы,

От лукавого дурмана,

От печали и вражды,

От горячего тумана.

От измен убереги,

Исцели в сердечной боли,

Стань мне берегом реки,

На котором дом и воля.

Олег Роменко