У Курского вокзала

Стою я молодой,

Подайте Христа ради

Червонец золотой.

Подайте Христа ради

Червонец золотой.

Вот господин какой-то,

А рядом никого,

Цепочка золотая

На брюхе у него.

Цепочка золотая

На брюхе у него.

Куда спешишь ты мимо?

Послушай, не греши,

Отдай цепь-цепь-цепочку,

А после уж спеши...

Эта жалостная песня беспризорника считается народной, хотя имеет своего автора — Булата Окуджаву, сочинившего стихи для кинофильма «Кортик» 1973 года. Толпы беспризорников наводнили Россию в годы Гражданской войны. У вокзалов они часто и обретались, ища средства на пропитание, вынужденные воровать, чтобы затем здесь же сбыть краденое с рук на привокзальных толкучках. Окажись мы в Москве тех лет у Курского вокзала — и могли бы вполне остаться и без цепочки, и без часов. Да что там часы — даже здания Курского вокзала не нашли бы. Ибо мы-то привыкли к совсем другому его фасаду и внешнему виду.

В 1972 году, когда убрали строительные леса, взорам тех, кто проезжал по Садовому кольцу, предстало новое, современное здание Курского вокзала. Сверху оно напоминало стеклянную коробку, словно накрытую широченной стиральной доской — оригинальной складчатой кровлей, образующей девятиметровый козырек. Двухсотметровый фасад высотой 15 метров своими стеклянными витражами был обращен на обширную и пустующую тогда привокзальную площадь. Начинка вокзала также призвана была соответствовать современным стандартам обслуживания пассажиров. В центре просторного и наполненного солнцем зала — эскалаторы, доставляющие пассажиров в подземелье с камерами хранения. Рядом с вокзалом — вестибюль станций московского метрополитена «Курская», кольцевой и радиальной.

Руководителем авторского коллектива стал архитектор Георгий Ипполитович Волошинов, разработавший ранее проекты железнодорожных вокзалов в Новосибирске, Краснодаре, Харькове, Красноярске. Недаром он имел звание почетного железнодорожника. Среди его воплощенных проектов есть и ряд московских зданий. Вместе с Волошиновым работали архитекторы В.Евстигнеев, Н.Панченко, М.Аникст и другие.

И хотя с Курского вокзала до Италии доехать было непросто, многим новое здание навеяло справедливые ассоциации со знаменитым римским вокзалом Термини. У него похожая история с Курским. Римский вокзал начали строить еще при Муссолини в соответствующем специфическом стиле, затем бросили в 1943 году из-за войны. А достроили в 1950 году, уже в иную эпоху, когда в Европе утверждался модернизм. Потому и фасад Термини вышел плоским, и стекла много, и навес из железобетона. За свои внушительные формы вокзал заслужил у римлян прозвище «динозавр».

Курский вокзал 1972 года также вобрал в себя ранее осуществленный проект — здание 1896 года, куда более выразительное и снаружи, и внутри. Это и был первый каменный Курский вокзал, частично сохранившийся — ныне мы можем увидеть его фасад, выходящий к железнодорожным путям. Остались от старого здания и залы ожидания с декоративным оформлением интерьера.

Автором проекта Курского вокзала 1896 года был архитектор Николай Иванович Орлов, выпускник Московского училища живописи, ваяния и зодчества, штатный архитектор Московско-Курской железной дороги. Среди его проектов — вокзал в Подольске, дом правления Московско-Курской и Нижегородско-Муромской железных дорог, ряд храмов.

Самое интересное, что и этот вокзал не был первым. Еще в 1866 году неподалеку от того участка, который занимает нынешний Курский, отстроили деревянное одноэтажное здание, к которому и примыкали пути новой железной дороги. И не было в нем ничего особенного — эпоха строительства вокзалов-дворцов еще не наступила. И если поначалу оно вмещало всех желающих — пассажиров и провожающих, — то с развитием железной дороги все труднее справлялось со своими функциями. А уж о тесноте, царившей на привокзальной площади, и говорить не приходится.

Между двумя вокзалами — Николаевским и Курским — вскоре задумали проложить соединительную ветку, что вызвало необходимость изъятия частных земель, принадлежавших людям довольно влиятельным и состоятельным. Речь идет об известной в Москве семье Варенцовых. Промышленник и меценат Николай Александрович Варенцов вспоминал историю о том, как его дед, Николай Маркович Варенцов, боролся за свою собственность:

«В его большом владении, выходящем на Земляной Вал и Старую Басманную, было застроено небольшое количество земли, остальная вся площадь была под садом и проточным ключевым прудом с большим количеством рыбы. Все свободное время Николай Маркович посвящал уходу за садом, который он любил и берег. Фруктовые деревья давали ему яблок, хватавших почти на всю зиму. Начавшаяся постройка соединительного пути железнодорожной ветки между Курским и Николаевским вокзалами сильно поразила его отнятием у него земли площадью около 12 тысяч квадратных сажен, как раз того места, где находились его любимый ухоженный сад и пруд.

В его голове не умещалось такое законное отнятие его собственности, он говорил: “В законе говорится, что собственность священна, так как же ее могут отнять от меня, когда я не хочу продать?” И он своему аргументу верил, думал, что ему удастся избежать этого насилия. Но изо всех инстанций вплоть до государя был получен отказ из-за необходимости отчуждения земли для государственной надобности.

К нему приезжал какой-то важный инженер, предложивший сойтись с железной дорогой миролюбиво, причем предложил выхлопотать Николаю Марковичу за эту землю крупную сумму, если он ему заплатит за его хлопоты известное вознаграждение. Николай Маркович на него пристально посмотрел и ответил: “Я не был, сударь мой, казнокрадом и надеюсь никогда им не быть!”

Смущенный и разозленный инженер вылетел от него, как бомба. Результат честности Николая Марковича выразился в том, что его землю в 12 тысяч квадратных сажен и дом, где жил он, оценили в 15 тысяч рублей, каковую сумму ему пришлось получить. У Николая Марковича всегда были на запоре ворота и калитка, и, сидя в доме, он увидал однажды из своего окна, как рота саперов во главе с офицером подошла к дому и остановилась. Дворник прибежал доложить, что офицер требует пропустить их в сад. Дед побледнел, с разгоревшимися глазами вышел на улицу, скрестив на груди руки, предварительно велев запереть калитку дворнику; став перед воротами, сказал офицеру, что он не допустит их пройти через ворота. Офицер, выслушав его, скомандовал своим солдатам сломать звено забора, защищающего сад от улицы. Не успел Николай Маркович оглянуться, как звено было выбито, и рота солдат очутилась в саду, откуда послышалась рубка деревьев.

Дед ушел из своего дома, чтобы не видеть, как его любимые деревья падали под ударами топоров солдат. Когда он вернулся домой, все деревья в саду были вырублены и пруд был спущен с раздачей рыбы всем желающим. В этот день дед не выходил из своей комнаты, нужно думать, с трудом переживая свое несчастье.

Мстительный инженер устроил так, что Курская железная дорога отобрала не только нужную ей для проводки ветки землю, но даже дом, совершенно ей ненужный, где жил дед. Занятый потом какими-то железнодорожниками, только приблизительно в девяностых годах того столетия он был сломан, и на этом месте был выстроен трехэтажный дом для железнодорожной амбулатории. Причем была захвачена часть земли, прилегающей к дому, проданная [затем] железной дорогой обратно моему деду из-за совершенной ненадобности ей. В отобранном железной дорогой доме было предоставлено право Николаю Марковичу жить год. Моя матушка с пятью своими детьми перебралась в свой дом на Большую Ордынку».

Вот такой случай.

Потому и понадобился новый Курский вокзал, просторный и удобный, способный заменить собою... сразу два вокзала. Да, да. Именно так. Дело в том, что вокзал Орлова вобрал в себя и ранее существующий (с 1861 года!) Нижегородский, который стоял за Покровской Заставой (ныне Абельмановская Застава. — А.В.). Фотографии здания Нижегородского вокзала не сохранились, но, судя по документам, оно было небольшим, кирпичным, с деревянными крыльями. Хорошо еще, что осталось в памяти имя зодчего — Максимилиан Юрьевич Арнольд. Выпускник Петербургского строительного училища, он служил в 50-х годах XIX столетия в главном строительном управлении Министерства внутренних дел. А спустя десятилетие занимался проектированием зданий для Московско-Курской железной дороги.

Нижегородский отличался от своих собратьев-вокзалов и тем, что был выстроен за границей Москвы, то есть за Камер-Коллежским валом, где стоимость земли была существенно ниже, а условия работы лучше. Не так сурово было и местное законодательство в области охраны труда, например. Однако, судя по всему, месторасположение не могло не повлиять и на эстетическую сторону проекта: «Пассажиры были разочарованы видом вокзала. Москвичи надеялись встретить здесь такое же роскошное устройство, к какому все привыкли на казенной Николаевской дороге», — жаловалась еще в 1861 году газета «Московские ведомости». Но пассажиропоток все же был большим.

В этом бурном пассажиропотоке десять лет спустя, в 1871 году, оказался литератор Евгений Салиас-де-Турнемир: «13-го июня, будучи в Москве, я собрался на Нижегородский вокзал под проливной восьмичасовой дождь. Ехать с Поварской в этот вокзал дело нешуточное не только в дождь, но и в самую великолепную погоду. Провожавшие меня советовали мне утром выслать вперед подставу и запастись дорожным. Отправляясь в вокзал Нижегородской дороги, я только утешал себя мыслию, что, приехавши, я уже значительно сокращу путь от Москвы до Нижнего. О Нижегородской дороге приходится сказать, что она, за исключением деревянного сарая вместо амбаркадера, может служить образцом нашим дорогам. Начиная с устройства вагонов, провизии на станциях, быстрой и покойной езды и кончая служащими при поезде — все хорошо».

Ну не понравился графу-путешественнику Нижегородский вокзал, названный им забытым ныне иноземным словом амбаркадер! Так в те времена обозначали крытую платформу для погрузки и посадки пассажиров. Позднее это слово нашло себе замену на другое — дебаркадер. Но и оно редко теперь употребляется. Зато какая смесь французского с нижегородским! «Господствует еще смешенье языков...» — как выразился Александр Грибоедов.

«“Вот она опять! Опять я понимаю все, — сказала себе Анна, как только коляска тронулась и, покачиваясь, загремела по мелкой мостовой, и опять одно за другим стали сменяться впечатления... — А жила же я без него, променяла же его на другую любовь и не жаловалась на этот промен, пока удовлетворялась той любовью”. И она с отвращением вспоминала про то, что называла той любовью. И ясность, с которою она видела теперь свою и всех людей жизнь, радовала ее. “Так и я, и Петр, и кучер Федор, и этот купец, и все те люди, которые живут там по Волге, куда приглашают эти объявления, и везде, и всегда”, — думала она, когда уже подъехала к низкому строению Нижегородской станции и к ней навстречу выбежали артельщики.

— Прикажете до Обираловки? — сказал Петр.

Она совсем забыла, куда и зачем она ехала, и только с большим усилием могла понять вопрос.

— Да, — сказала она ему, подавая кошелек с деньгами, и, взяв на руку маленький красный мешочек, вышла из коляски».

А это кто же? Да Анна Каренина. Будь моя воля, установил бы в нынешнем Нижегородском районе памятный знак, извещающий о том, что с когда-то стоявшего здесь вокзала покинула Москву навсегда героиня романа Льва Толстого. Направлялась Анна в Обираловку, известную нам сегодня как Железнодорожный, где и бросилась под поезд.

И пускай строение «Нижегородской станции» было низким, нашлось там и место для зала ожидания первого класса, где Анна сидела «на звездообразном диване». И все люди, что встречались ей на вокзале, внушали отвращение. Как и те, что сопутствовали в вагоне. Раздался первый звонок, прозвучал второй, наконец, третий. Паровоз тронулся.

Много лет пролетит, и другая героиня — настоящая — так же будет отсчитывать секунды до третьего звонка:

Два звонка уже и скоро третий,

Скоро взмах прощального платка...

Кто поймет, но кто забудет эти

Пять минут до третьего звонка?

Решено за поездом погнаться,

Все цветы любимой кинуть вслед.

Наимладшему из них тринадцать,

Наистаршему под двадцать лет.

Догонять ее, что станет силы,

«Добрый путь» кричать до хрипоты.

Самый младший не сдержался, милый:

Две слезинки капнули в цветы.

Кто мудрец, забыл свою науку,

Кто храбрец, забыл свое: «воюй!»

«Ася, руку мне!» и «Ася, руку!»

(Про себя тихонько: «Поцелуй!»)

Поезд тронулся — на волю Божью!

Тяжкий вздох как бы одной души.

И цветы кидали ей к подножью

Ветераны, рыцари, пажи.

Так писала Марина Цветаева в 1911 году...

А тем временем все больше и больше пассажиров входило и выходило из-под сводов Нижегородского вокзала, это были уже в основной своей массе не только москвичи, но и жители Тульской, Орловской, Курской губерний. Дорога охватывала все больше территорий Российской империи, пробираясь туда, куда раньше только на лошадях и доедешь... Все более ощущался тот некий «отшиб», на котором оставался за Камер-Коллежским валом старый вокзал, стремительно утрачивавший свои и без того малые возможности по удобному обслуживанию пассажиров. Он устаревал. Кончилось все для Нижегородского вокзала печально — его решили ликвидировать, а пассажиры теперь начинали свой железнодорожный путь с нового Курского вокзала, не сравнимого с ним по своим масштабам. Да и магистраль теперь называлась по-другому и очень длинно: Московско-Курская, Нижегородская и Муромская железная дорога. Она-то и вела к Курскому вокзалу. На дворе стоял 1896 год. А бывшее здание Нижегородского вокзала, потеряв свой «главный» статус, еще долго служило для хозяйственных нужд.

Что касается здания только что отстроенного Курского вокзала, то вышло оно весьма парадным: белокаменное, светлое, просторное, больше похожее на музей, основные залы которого перекрывались стеклянными фонарями. А вот и главный вход, акцентированный двухколонным портиком. Через него пассажиры попадали в залы ожидания, а затем на пассажирские платформы. Вокзальное начальство устроилось на втором этаже. Две большие изящные башни придавали Курскому оригинальность, особенно при взгляде с Садового кольца. В общем, украсил Москву вокзал архитектора Николая Орлова.

Так считал и Лев Николаевич Толстой. 3 сентября 1909 года великий русский писатель после долгого перерыва навестил Москву. В Москву он не приехал, а заехал — по пути к ближайшему другу В.Г. Черткову, жившему в подмосковном Крекшино. И если бы в это самое Крекшино можно было попасть прямо из Ясной Поляны, то, вероятно, Москва не увидела бы писателя и в этот, последний раз.

Толстой, не баловавший Первопрестольную своим вниманием с 1901 года, вызвал своим неожиданным появлением фурор. Хорошо, что не все московские газеты прознали об этом заранее, иначе ему не дали бы прохода уже на Курском вокзале. Но народ все равно собрался, в том числе и сам Чертков с сыном, оставившим для нас свидетельства встречи. Откуда-то взялась ветхая старушка, похлопавшая писателя по спине, пожелав при этом ему здоровья. Носильщик, бросивший вещи, побежал поближе поглазеть на того самого графа Толстого.

Толстой приехал уже в другую Москву, ошеломившую его своими многоэтажными доходными домами, трамваями, телефоном, уличными электрическими фонарями. «Без лошадей ездят, в трубку разговаривают», — изумлялся Лев Николаевич. По дороге с вокзала он все удивлялся, почему не поехали до Хамовников на трамвае. «В трамвай с багажом нельзя», — объяснили ему.

А 19 сентября Лев Николаевич в последний раз уезжал из Москвы. Его провожало множество горожан. Курский вокзал потонул в людском море. Люди залезали на фонарные столбы, чтобы получше разглядеть писателя. «Никто не ожидал скопления такой массы народа, и не было принято мер, чтобы обеспечить свободный проход через вокзал», — вспоминал очевидец. Прощание плавно переросло в митинг, растрогавший Льва Николаевича до слез, что позволило одной из газет написать: «Москва устроила Толстому царские проводы». Москвичи называли Курский вокзалом Льва Толстого, что вполне объяснимо — отсюда автор «Войны и мира» ездил в Ясную Поляну...

Много архитектурных конкурсов проводилось в СССР в 30-х годах ХХ столетия: на Дворец Советов, на здание Наркомтяжпрома, корпуса наркоматов и жилые дома. Конкурс на реконструкцию Курского вокзала в 1933 году стоит особняком в этом почетном ряду. Любопытный проект предложили Иван Фомин, маститый советский зодчий, и молодой еще Георгий Волошинов. Вместо портика Орлова они придумали огромную овальную застекленную арку (привет конструктивизму!). И если старый Курский напоминал музей, то проект Фомина и Волошинова более всего походил на стадион.

Проект остался на бумаге. Почему? Ответ на этот вопрос, возможно, содержится в дневниковых записях Евгения Лансере. 25 июля 1933 года художник отметил: «О Волошинове Щ[усев] говорил чрезвычайно отрицательно — талантлив, но неуч и учиться не хочет, под влиянием Весниных; краснобай, красавец, глаза с поволокой, голос и интонации манерно-бархатные. То-то Наташа... Как бы он ее не закружил. Говорил, как сдал Фомин (и я вспомнил беспомощность его перспективы проекта Курского вокзала — в смысле рисунка, я чуть не сказал ему — зачем даете делать плохим помощникам?!)».

29 ноября того же года: «Вчера с Олей у Фоминых... Конечно, был разговор о ругани Щ[усева] и Ж[олтовского] по адресу проекта Курского <вокзала>. Но Ф[омин] очень сдержан по отношению к ним».

17 марта 1935 года: «Вечером с Наташей к Волошиновым — кончить людей и автомобили у него на перспективе Курского вокзала».

Наташа — дочь Евгения Лансере, по профессии архитектор, о влиянии на которую «краснобая» Волошинова он так беспокоился. И не зря: в конце концов Георгий Волошинов стал его зятем, войдя в эту ветвистую итало-франко-русскую семью. А точнее будет сказать, клан.

Обширная вокзальная площадь долго не давала покоя архитекторам, то и дело предпринимавшим попытки ее «обустроить». Один из проектов 70-х годов прошлого века предусматривал ее комплексную трехъярусную застройку — автостоянку с магазинами. Но планам этим суждено было сбыться в начале 2000-х, когда на привокзальной площади возник чужеродный торгово-развлекательный центр «Атриум», из-за которого пропал весь вид на «московский Термини». И вот спустя два десятка лет стало известно о планах московских властей снести третий и четвертый этажи этого странного здания-монстра. Посмотрим, чем закончится судебная тяжба. А я бы его весь снес — чтобы освободить перспективу от помех.

«Петушки-Петушки, выгружайте все мешки». Да, именно с Курского ходит электричка в легендарные уже Петушки. И нарушает эту тишину лишь сиплый женский бас, льющийся из ниоткуда. «Внимание! В 8 часов 16 минут из четвертого тупика отправится поезд до Петушков. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино» — так писал Веничка Ерофеев. Будто специально для него та же женщина и тем же басом повторила сказанное. И сел он наконец в свою электричку «с гостинцами».

Сегодня за два с половиной часа можно (и нужно!) проехаться «по ерофеевским местам», убедившись, что не все остановки сохранились. Как, например, Карачарово. Нет больше такой станции. А ведь именно проезжая от Серпа и Молота до Карачарова, герой поэмы «немедленно выпил» четвертинку, чтобы еще более углубиться в философские размышления и пытать себя самоанализом.

Ныне после Серпа (так сокращенно, помню, называл в детстве эту остановку мой дед) другая станция, Нижегородская, а затем платформа Чухлинка, за ней Кусково, Новогиреево, Реутов и так далее до Петушков. А еще с Курского вокзала поезда курсируют в Тулу и Курск, Белгород и Иваново. Могло быть и больше, но в настоящее время Курский вокзал переживает масштабную реконструкцию, став крупнейшим транспортным узлом пригородного сообщения: здесь пересекаются линии МЦД-2 и МЦД-4. Многие поезда дальнего следования отправляются теперь с Восточного вокзала. Но от этого пассажиропоток нисколько не снизился, а даже наоборот — нагрузка на вокзал возросла, как только в полную силу заработали центральные диаметры.

Курский вокзал не избежал участия в кино. В частности, именно в поезде, прибывающем на Курский, знакомятся директор комбината Катерина и слесарь-пропойца Гоша, главные герои кинокартины Владимира Меньшова «Москва слезам не верит». А затем Гоша — мечта всех советских женщин! — лихо подкатывает на такси к выходу из вокзала, предлагая прокатить за «трешку» свою случайную попутчицу до дома. Вообще-то «поймать» такси у вокзала в ту пору было совсем непросто. Потому и глагол такой утвердился в лексиконе москвичей — «поймать», точно они рыбу ловили. Но уже одно то, что такси Гоша раздобыл так быстро, почти мгновенно, свидетельствует о его недюжинных способностях. Снимали здесь и другие фильмы: «Карнавал», «Любовь с привилегиями», «Спортлото-82».

А вот памятниками Курский вокзал похвастаться не может. А ведь хорошая была затея — увековечить поэму Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки», так сказать, отдать дань памяти литератору, избравшему вокзал местом действия своего произведения: «Если даже ты пойдешь налево — попадешь на Курский вокзал; если прямо — все равно на Курский вокзал; если направо — все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть». И поначалу скульптура Веничке — гипсовая — была установлена у Курского вокзала в 1998 году, а его гипсовая девушка обрела пристанище в Петушках (авторы — скульпторы В.Ю. Кузнецов, С.В. Манцерев).

Однако долго гипсовый памятник у вокзала не простоял. То ли место «не согласовали», то ли еще что, но пришлось выбрать для скульптуры иное место. В итоге бронзовый памятник Веничке открыли в Москве, в сквере на площади Борьбы, в мае 2000 года. Столь странный выбор не мог не вызвать споров среди почитателей поэмы. При чем здесь площадь Борьбы? С кем борьбы? С зеленым змием? То есть это наглядная агитация того, что порой этот змий все же одерживает верх над некоторыми.

А площадь Борьбы между тем расположена неподалеку от бывшей Каляевской, где, согласно повествованию поэмы, ее главный герой выпил стакан кориандровой, которая «действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, ослабляет душу». И теперь на ней бронзовый мужчина с чемоданом ждет поезд до Петушков. На постаменте высечены слова: «Нельзя доверять мнению человека, который еще не успел похмелиться!» Неподалеку остановилась и бронзовая девушка: «В Петушках... жасмин не отцветает и птичье пение не молкнет». И не поспоришь.