* * *
Тает апельсинной долькою
в небе полумесяц алый.
Ночь — хтоническую, долгую —
подстрекают зубоскалы.

Видимо, под сенью хаоса,
выползшего из подкорки,
хавается, отдыхается
покомфортней. Поприкольней.

Танцы с бубнами над бездною —
откровенная дешёвка.
Скоро станет бестелесною
непутевая душонка.

Охрани, Спаситель, пишущих
в дни ползучего распада
от — уверенностью пышущих,
понимающих, «как надо».

От дремучести воинственной,
обожающей гнильцу.
Спекулирующей истиной,
как — сержанты на плацу.


* * *
Когда-то все мы верили судьбе
(а если не лукавя, лишь себе,
любви и дружбе, творчеству, гордыне
самоосуществления) — а ныне
опять колбасит. Будущего нет.
Изношенное сердце умирает.
По всей квартире зажигаю свет,
поскольку темнота меня сжирает.


* * *
Я не был здесь бессчетно лет —
всегда какая-то помеха.
Слова не порождают эхо,
но Слово — излучает свет.

Блестит водичка. Чахлый лес
и выстлавшая землю хвоя.
Прилив тревожного покоя.
Вода — лишь зеркало небес.

Предощущением беды
жива Библейская страница,
поскольку Божий лик двоится
в слоистом зеркале воды.

Для мыслящего тростника
ничто — прошедшие века.


Страшный суд

Сладка эпоха молодости мира —
когда покамест только предстоит
ослушаться Творца, вкусить инжира,
блаженствовать под властью Аонид.

Мы жили легкомысленно, жестоко.
Мы не страшились молнии с небес.
А ныне — столько боли, гнева столько,
что знаем: Он Воистину Воскрес.

И это — до того внушает ужас,
что исказило души на века.
Похоже, человеческая участь —
гордыня, одиночество, тоска.

Ход времени — неотвратим до дрожи
для смертных обитателей земли.
Мы сделались глупей. Неосторожней.
Невнятный новый опыт обрели.

Отныне человечеству осталось
сходить с ума, трезвея иногда.
Одно спасает: собственная малость.
Неотвратимость Страшного суда.


Гамлет

Мир возвращается в свои пазы.
Сурова, но прочна безумства нить.
И ты, стесняясь давешней крезы,
вновь вопрошаешь: быть? или не быть?

Почто оно? Офелия мертва,
а ты — расстаться с жизнью не готов...
И все вокруг — слова-слова-слова.
Чем смысл сомнительней — тем больше слов.

Душедробительно. Старо как мир
намазанное ядом остриё.
Сам в мышеловку заряжаешь сыр —
и сам же попадаешься в неё.

Отмщенье — бред. И неотмщенье — бред.
Смысл обессмыслен. Нарастает дичь.
А может, в жизни вовсе смысла нет,
или бессильны мы его постичь?

Что остается? Близится финал.
Пора тихонько отступать во тьму.
Ты не безумней — ты трезвее стал...
Чай, Йорику там скушно одному.


* * *
Давешняя дружба проржавела,
и отныне мир — совсем иной.
Прячут взгляд, лукавят неумело,
чатятся украдкой за спиной.

Доживай достойно и понуро —
благодарно — век нелепый свой.
Для истории литературы
эдакое, милый, не впервой.


* * *

И хочется довериться врагу...
А.Г.

Я стар. Он — помоложе и успешлив.
А ей — все это просто по приколу.
Пытаюсь мыслить трезво и неспешно.
Прислушиваюсь к горнему глаголу.

Мир юности, доверчивый и чистый,
и по сей день отстаивать не трушу.
Но все ж друзьям не доверять учитесь.
Предательство обугливает душу.


* * *
Обрыдла память. Может статься,
вот так и подступает старость.

Мечтает влюбчивый старик
стать молодым, хотя б на миг:

там, при отсутствии извилин,
мир был бесхитростен, тактилен,

случайной сладостью чреват.
Не ведал горечи утрат.

Меня — менады забывают.
А чаще — просто забивают

на одиночество моё.
И впрямь, к чему им старичьё?

Путь жизни кое-как проделав,
достиг отмеренных пределов:

теперь — дожитие грядёт...
Стихи — извечный антидот —

от этого спасут навряд ли.
Сколь бы ни врали.


* * *
Башка,
а на ней — волоса:
антенны в иные миры.
Ну вот, довыёживался —
и мысли, и вирши
стары.

Уже не страшит
седина —
смакуй уходящие дни.
Ровнехонько так сиди на
заднице.
Хныкать — ни-ни.

Желательно всё ж
не болеть,
а просто утратить объём:
бумажным листом побелеть —
вдруг, кто-то напишет
на нём?


* * *
Неотвратимого — не переспоришь.
Пытался избегать
не токмо нечестивых — лишних сборищ.
Не сделался богат,
зато — чуток постранствовал по свету,
любил, не предавал своей страны.
Жаль, чистых вод проточных больше нету —
замутнены.
Потребно исцелять людскую порчу,
не уповая, что Господь — простит.
Взметенный ветром прах — вернется в почву.
Но жаловаться — стыд.


* * *
Упаси от паники, Господи!
Я — с реальностью не в ладах.
Чересчур чужой в этом городе
(и во всех иных городах).
Помню: лакомы были диковинки,
лихорадил любовный озноб —
но планета ужалась до комнатки,
трансформирующейся в гроб.
Чтобы впредь избежать унижения,
что по полной прохавал вчерась,
не надейся на друга, на женщину —
дни остатние обезопась.
Кто и как бы ни растиражировал
слов сплетенных тугую кайму —
то, на что свою жизнь растранжиривал,
вряд ли внятно кому.


* * *
Трезвость старческой возни —
безнадежности примета.
Вроде дожил до весны.
Может, доживу до лета,

избежав лукавых схем,
попросту — из чувства долга.
Ближние, сроднился с кем,
погорюют. Но — недолго.

Вирши — вырастут в цене,
вероятно (впрочем, вряд ли).
Инфоповодом — не мне
стать. Осточертели враки.

Зов традиции, протест —
все игрушечно, мультяшно.
Остается только текст.
Прочее — уже не важно.