Бремя выбора

По отцу я русский, а по матери украинец. В советское время я даже не задумывался о различии, а точнее, не ощущал особого различия. «Где русский, там и украинец; где украинец, там и русский», — думалось мне. Поскреби одного, найдешь другого, и т.п. Когда мне выписывали паспорт и предложили выбрать одну из двух национальностей (а ведь было и так!), я, не задумываясь, ответил: «Русский», — но опять же потому, что одно не исключало другого, как мне казалось. Дело давнее, я тогда еще учился в школе, но смутно помню, что «русскость» виделась мне высшей формой «украинства». Вроде того, как взрослые — высшая форма детей. Девяти лет мне купили в киевском аэропорту Борисполь книжку на украинском языке про каких-то красных всадников. Я ее добросовестно читал в самолете, и тогда-то меня и посетила мысль, что украинский язык — это язык детей, а русский — язык взрослых.

Но в 1991 году русские вдруг оказались нерадивыми взрослыми, а украинцы — злыми детьми. Все знают, что если у взрослых нет авторитета, дети для них — хуже зверей. А вернуть или завоевать авторитет весьма непросто. Когда я учился в медицинском училище, меня послали на летнюю практику в детскую больницу. Впрочем, «практика» — пышно сказано, я в основном мыл полы в палатах. А вокруг меня прыгали, как мячики, дикие орущие дети, закиснувшие в четырех больничных стенах. Попробуйте помойте в таких условиях! Помнится, тогда, грешный человек, я в сердцах пожалел, что они не хирургические больные. Ни увещевания, ни просьбы не мешать, ни даже окрики не помогали. Однажды самому противному мальчишке я отпустил щелбан. Он вдруг замер, поморгал глазами, а потом подошел ко мне, нагнул голову и сказал: «Еще!» Я не подумал, что могу иметь дело с будущим мазохистом, и отвесил ему еще щелбан. Он попросил и третьего, а получив его сел на кровать, блаженно улыбаясь. А поскольку в этом племени он был вождь, за ним потянулись другие: «И мне!», «И мне!»... На следующий день, когда я появился в отделении, ко мне выстроилась очередь из любителей щелбанов — примерно так же, как они стояли утром в очереди за таблетками. Нежданно-негаданно у меня появился авторитет. Понимая, однако, что новизна приема может скоро притупиться и они снова превратятся в неуправляемую орду, я придумывал им игры: например, говорил во время уборки, что работаю с миноискателем, и предлагал им тихо стоять на кроватях. Я едва не погорел, когда в родительский день они в присутствии пап и мам привычно выстроились в очередь ко мне на щелбаны. Я тогда, как папа римский, возложил руку на голову вождя, отчего тот разочарованно протянул: «И всё?!»

Но прыгающие украинцы не выстроились в очередь за русскими щелбанами. Да им никто и не предлагал. Они прыгали и прыгали вокруг нас и орали. Увещевания, просьбы и даже несмелые угрозы не помогали. Между тем нашлись у нас теоретики, которые утверждали, что это форма их национального бытия и надо ее уважать. Что противная сторона справедливо сочла слабостью.

В ту пору мне предстояло сделать уже не формальный, а экзистенциональный выбор, как говорят несостоявшиеся кандидаты наук: кто я — русский или украинец? Не скажу, что я вскричал, как певец Шаман, раскорячившийся в кожаных штанах: «Я русский!» Нет, я сказал себе это в тиши своего сердца. Но твердо и, надеюсь, навсегда. Не потому, что отказался от украинской ипостаси. Украинец, задумавшийся о том, кто он, — русский. Если же он, не задумываясь, открещивается от русскости, он и не украинец. Так, человек-прилипала. Человек-никто. Это существо не смотрит ни вперед, ни назад, оно находится в вечном поиске кормушки и призвано только обогащаться и жрать. Или «присесть» на наркотики (таких даже было больше). Об этом я писал в 90-е годы. А еще о Крыме, Севастополе, Черноморском флоте. Сегодня заголовок «Третья оборона Севастополя» стал уже штампом, а ведь я первый употребил его за 17 лет до Крымской весны, в 1997 году, в четвертом номере «Московского журнала».

В сладковатом, пьянящем воздухе Крыма уже тогда явственно витало предчувствие грядущих геополитических катаклизмов. Именно отчаянно тянущийся к России Крым находился на разломе Русского мира. Тут решалось, быть ему или не быть. Люди-прилипалы в Крыму не приживались, сматывались на украинский материк или еще дальше — на Запад. В 2001 году я купил квартиру под Ялтой, жил и писал там месяцами, главным образом летом. Я лучше всего себя чувствовал именно здесь — со своим русско-украинским «анамнезом» и связанным с ним ворохом проблем, идей и надежд. Но Крым все еще был украинским. Хочешь не хочешь, а посматривал я киевское телевидение, слушал их радио, читал газеты на украинском языке (наши всегда на день запаздывали), а потом и разную литературу, невольно вспомнив свой первый детский опыт — книжку о красных всадниках. Как-то незаметно стал воспринимать «мову» с голоса и читать с ходу, без «внутреннего переводчика». Может быть, проснулись и украинские гены. Оттого, наверное, гуляя с собакой, я развлекался, сочиняя на ходу сатирические стихотворения на «мове». Одно из них, «Вiдповiдь Бога» («Ответ Бога»), даже получило некоторую известность:

Вiдповiдь Бога

Як прийшов хохол до Бога
I просив Його: «Владико!
Дай менi Ти допомогу,
Щоб я зараз став великий!

Щоб всi мене шанували,
Щоб не лях або кацап
Надi мної не панували,
I не був нiчий я раб.

Ще бажаю нафти, газу
Злата, сала, марципан!
I, якщо можливо, разом,
А не дрiбно по частям».

Каже Бог: «Твоє бажання
Я вже виконав давно —
Ще при гетьманствi Богдана!
А ти знову: “Дай майно!”

Я давав майна всiм руським —
Не кацапам, не хохлам
Не якимось бiлорусам!
Станеш руським — тодi дам!»

Моя литературная забава обернулась неожиданным преимуществом в спорах с «заукраинцами» из русскоязычных областей. Украинского они, как правило, не знали (прилипалам необязательно), да и сейчас не знают, общаясь на чудовищном суржике, и, когда я в качестве аргумента читал им собственные стихи на «мове» антибандеровского содержания, они терялись. Их доводы, что я чего-то «не догоняю» или «не знаю», проваливались в пустоту, ибо смешно уличать в «неосведомленности» кацапа, пишущего стихи на украинском, когда сам не можешь связать и двух слов на нем. С бандеровцами, знающими «мову», я тоже мог держаться достаточно уверенно, потому что большинство из них стихов на своем языке не писали.

Как ни парадоксально, украинский язык помогал мне выполнять задачи, совершенно противоположные тем, что возлагали на него «украинизаторы». Сатирические стихи на «мове» — это были всего лишь цветочки. В начале 2000-х годов ходили разговоры о фальсифицированном переводе на украинский «Тараса Бульбы» Гоголя, но в чем именно фальсификация, никто точно сказать не мог, потому что для этого как минимум следовало прочитать перевод.

И вот наконец эта книга: «Микола Гоголь. Тарас Бульба. — Переклад з росiйської. Видавництво Ивана Малковича “А-ба-ба-га-ла-ма-га”. Київ, 1998», — попала мне в руки. Приобретенный навык в чтении по-украински позволил мне быстро понять, что это не столько перевод, сколько третья редакция «Тараса Бульбы», о которой не знал сам Гоголь. В странном, путаном подзаголовке, который я затрудняюсь перевести на нормальный русский язык, так и сказано: «Редакция Ивана Малковича и Евгения Поповича на основе перевода Николая Садовского. Редакция перевода осуществлена над вторым, переделанным авторским изданием 1842 года с учетом первого авторского издания 1835 года». Кто на ком стоял, как говаривал профессор Преображенский, непонятно, зато понятно, что с текстом ребята сильно химичили.

Причем как они ни «редактировали» друг друга, а оказались все бездарными, как пробка. Нечистая троица брала, скажем, гоголевскую фразу: «Это было, точно, необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед», — и «переводила» так: «Це був справдi надзвичайний вияв української сили: його викресало з народних грудей кресало лиха».

«Викресало кресало», масло масляное! «Вияв» какой-то плебейский вместо правильного «виявлення»! «Народные груди», тогда как у Гоголя — «народная грудь»! Господи, какая дешевая, наспех сляпанная графомания! Но литература на украинском языке вообще по большей части графомания. Это еще у Тургенева в «Рудине» сказано. И Белинский так считал. А вот замена «русской силы» на «украинскую» — это уже подлог. И не единственный. Петлюровец Садовский, Малкович и Попович везде заменяли у Гоголя «русское» на «украинское» и «козацкое», а вместо «Руси», соответственно, ставили «Украину» и «Козацьку зэмлю». Но у них вышла заминка с последним словом Тараса. Они не знали, чем заменить знаменитую фразу: «Постойте же, придет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!..» И решили... просто ее вычеркнуть.

Какая мерзость! Я понял тогда, что весь «украинский проект» — такое же жульничество и подлог, как «перевод» трех гешефтмахеров. Написал статью об этом в «Литературной газете» — «Тарас Бульба в оранжевом переплете» (2008, № 14). У нас ее оживленно комментировали и перепечатывали (в том числе и в Крыму), а вот на Украине как в рот воды набрали. За прежние публикации на украинскую тему на меня набрасывался в «Литературной Украине» некто Михаил Наенко, «профессор Киевского университета имени Т.Г. Шевченко, известный литературовед». А тут свидомый «профессор» затих и затаился. Но и о «переводе» этом я больше не слышал. Операция «Украинский Гоголь» явно провалилась под тяжестью разоблачений.

Но чем больше я втягивался в публичный «спор славян между собою», тем слабее становились связи с украинскими родственниками. Так получалось само собой: мы даже не дискутировали лично на эти темы. Мы их вообще в разговорах не касались, когда я последний раз гостил в Киеве в 2012 году. Просто расходились «по умолчанию», догадываясь о разнице во мнениях. Наверное, чтобы не ссориться. Даже после 2014 года не отрекались друг от друга, как это сплошь и рядом происходило между родственниками по обе стороны границы. И после 24 февраля 2022 года не отрекались. Но прежнее умолчание превратилось в тяжелое молчание. Между тем украинских родственников становилось все меньше: умирали один за другим. Сначала старшие, дяди и тети, а потом не стало и двоюродного брата, не «вписавшегося» в бредовую реальность после «революции уродов».

И вот в конце января 2026 года пришло сообщение с украинского номера, одна фраза в котором резанула мне по сердцу: «Осталась я одна последняя из Подгурских» (Подгурский — фамилия моего деда по матери). Это написала 80-летняя тетя Лина, уехавшая с началом войны из Киева в Закарпатье. Приближался ее день рождения, на котором она хотела увидеть всех оставшихся родственников младшего поколения. И не где-нибудь, а в Дубае. Ее сын, человек состоятельный, готов был обеспечить перелет и пансион. Поскольку на Украине он уже не жил, приглашение «москальской» родни в Дубай ему ничем не угрожало. Время — первая неделя марта — меня устраивало. Виза не нужна. Конечно, была какая-то горькая ирония в предполагаемом месте проведения «семейного саммита». Там ведь у богатеев другие «саммиты» — с продажными женщинами. Но мы не могли собраться в Киеве или где бы то ни было на Украине. Почему не в Минске или, скажем, в Белграде, я не знаю, но, наверное, у приглашающей стороны имелись на то свои резоны. А потом, политики-то из Москвы и Киева встречаются в Эмиратах, а почему простым смертным нельзя?

Более того, размышлял я, война неизбежно когда-нибудь кончится, и отношения — и родственные, и межгосударственные — как-то придется восстанавливать. Не замрут же они навечно в той нижней точке, в которой находятся сейчас? Может быть, такая встреча в Дубае — начало того, что называется народной дипломатией? Хотя нельзя было исключить и неприятных разговоров. Но как-то срамно их бояться, если имеешь позицию и, более того, влез в нее по уши. Назвался груздем... Что же касается знаменитых дубайских развлечений, особенно связанных с алкоголем, то я думал не о них, а о том, где там и что вообще можно поесть: у мусульман был пост Рамадан, а у нас — Великий пост. Местные ели с наступлением темноты, и мы, что ли, были должны? Или «гяуров» кормили в отелях днем при закрытых дверях, чтобы они не сбежали со своими долларами и еврами?

Вместе с тем меня не оставляло ощущение иллюзорности картинки, где мы, в реальности жестко разделенные, как ни в чем не бывало мило собираемся за одним столом в дубайском «парадизе». Предчувствие не обмануло: только иллюзорным оказался не семейный портрет в дубайском интерьере, а вообще вся глянцевая жизнь «ближневосточной Швейцарии», которую отделяет от Ирана каких-нибудь сорок километров морем.

28 февраля началась ракетная атака США и Израиля на Иран. Иран ответил, в том числе и по американским базам в Дубае. Небо над Эмиратами закрыли. Мы с женой должны были лететь из Внукова на следующий день, но рейс «Флайдубай», естественно, отменили. И тетя с племянником, и остальные родственники тоже не смогли вылететь из своих аэропортов. И слава богу: те, кто отправился в Дубай накануне, долго потом не могли вернуться домой.

Но грустно думать, что эта попытка может оказаться последней и мы уже никогда не встретимся. Жизнь, границы, линия фронта далеко развели нас. Какой-то нам всем был преподнесен 28 февраля урок, а какой? У наших отношений не было будущего, только прошлое. Именно оно нас объединяло, но едва ли крепко. Годы беспощадны и подтачивают реальность, основанную на воспоминаниях. На что я надеялся, когда принял приглашение тети? Что мы всплывем в тропическом Дубае из глубин прошлого и создадим сообща какое-то новое будущее? «И всплыл Петрополь как тритон, По пояс в воду погружен...» В нашем случае это была вода забвения. Нет, я не настолько наивен. На меня подействовала фраза в письме тети: «Осталась я одна последняя из Подгурских». Это был тот уровень прошлого, который меня всегда волновал. Подгурских почти не осталось, но след их в истории остался. Вот что по-настоящему нас объединяло. Наше бытие тогда осмысленно, когда мы понимаем, что идем по жизни не сами по себе, а из глубины истории. Слово «Подгурские» прозвучало как пароль на этом пути. А отзывом для меня было: «Воронцов».

В сумерках времени

В детстве мы часто испытываем ощущение бесконечности жизни. Откуда оно? Говорят, дело в разном восприятии времени детьми и взрослыми. Но каждый из нас, наверное, ощущал, что есть время живое и время мертвое. Числа лишены жизни, по отношению ко времени они — лишь верстовые столбы истории, а не сама Дорога, идущая из бесконечности и уходящая в бесконечность. Ведь верстовой столб — это только указатель расстояния от начального пункта до конечного, а мы в лучшем случае знаем лишь начало истории, да и в этом пункте нет согласия между верующими и атеистами.

Неискаженное, истинное время всегда связано с той страной, той местностью, которая более всего символизирует для человека непрерывность и неоднородность того, что французский философ Анри Бергсон называл la durée — длительностью. Длительность как свойство времени не может равномерно распределяться в пространстве, лишенном географических и национальных границ. Отсюда логично предположить, что любовь к родине, патриотизм — это тоже свойство времени. Если так, то споры на тему, предрассудок ли любовь к Отечеству, столь же, по-видимому, бессмысленны, как и сомнения в любви вообще.

Однако какое же Отечество любить нам, нынешним? Россию? Советский Союз? Если Россию, то какую — до 1917 года или после 1991-го? Соглашаясь с теми, кто считает историю страны до 1917 года своей, я все же не соглашусь с теми, для кого история после 1917-го — чужая история. Вспомним, что одно из основных определений нации — общность исторической судьбы людей.

Я вот тут писал о выборе между русской и украинской ипостасью, а между тем частенько прихожу к не очень приятной мысли, что я не русский, не украинец, а... советский. «Совок». Так ныне называют человека, когда хотят обидеть. Но ничего обидного я в этом не вижу. Например, чтобы представить себя и своих украинских родственников как некую внегосударственную семейную общность, я должен (ну, не должен, но это невольно получится) почувствовать, что мы — совки. Советские. Это молодежь — они «российские» или «украинские». Да и то...

Осмелюсь утверждать, что на поставленный мною простой вопрос никто не в состоянии ответить, не заглянув в свою личную родословную. Да вот беда, большинство современных «восточных славян» («совков» et cetera) знают хорошо историю своих предков лишь до дедов. Хотя этого для советского 74-летнего периода было достаточно. Собственно, именно для советского и достаточно.

Вот два моих деда-одногодки (оба родились в 1904-м), почти ровесники минувшего века. Чистокровнейший русак и полуполяк, полуукраинец. (Или наоборот, полуукраинец, полуполяк — кому как больше нравится.) Православные. Беспартийные. Один родом из шляхтичей, другой — из заводчиков-крестьян. Как сложилась в Советской державе их судьба, особенно во время страшной Второй мировой войны, когда оба могли сделать выбор — в пользу большевиков, не принесших им, мягко говоря, никакой пользы, или в пользу гитлеровцев, сама борьба которых с большевиками многим «бывшим» поначалу казалась полезной?

Станислав Иванович Подгурский (начало)

Начав с Украины, я и с героя начну украинского. История жизни Станислава Ивановича Подгурского, моего деда по матери, окружена столькими семейными легендами и преданиями, иногда прямо противоречащими друг другу, что, припоминая их и прикидывая, как бы достовернее изложить, я невольно проделывал работу историка: сводил все интерпретации какого-нибудь события к одному более или менее достоверному знаменателю. Поэтому моих родственников, если им когда-нибудь попадутся на глаза эти страницы и они найдут в них несоответствия тому, что помнят и лично слышали они, прошу извинить меня и понять — это не столько пересказ, сколько обобщение. Истории же гоголевского типа, с ведьмаками, домовыми и оборотнями, вообще присущие фольклору славян Юга, я опускаю — не место и не время. Отмечу лишь печальную параллель между 1917–1922 годами, на которые приходятся все эти истории, и нынешним разгулом чертовщины.

Дед Станислава Ивановича по матери был коренной варшавянин Ян (Иван) Войно, один из многочисленных потомков пришедшего в упадок древнего русско-польского дворянского рода Войно (к нему принадлежал и известный архиепископ Лука Войно-Ясенецкий, причисленный Русской Православной Церковью к лику святых). Княжеский род Войно происходил, согласно «Гербнику Польскому», «из русских князей, из Руси, а не из России», то есть жил в Киевской Руси еще до монгольского нашествия.

Во второй половине XIX века Ян Войно приехал в Подольскую губернию и купил на остатки состояния дом и несколько земельных угодий с лесом в селе Котюжаны Копайгородской волости Винницкого уезда. Ныне Котюжаны принадлежат к Мурóванокурѝловецкому (так!) району Винницкой области (от Мурованых Куриловцев, названия райцентра). Загадочный и длинный топоним расшифровывается просто: некогда местечко Куриловцы было окружено каменной стеной — «муровано» по-местному.

Сам Войно хозяйствовать не любил и сдал, по польскому обыкновению, сад и поля в аренду тамошним евреям. Вскоре он женился на местной уроженке Васютинской, дочери купца. Странный это был брак с религиозной точки зрения: невеста по настоянию жениха перешла в католичество, но и после этого не перестала считать себя православной, посещала православные богослужения и детей своих крестила православными. Вообще, в Подолии того времени подобные конфессиональные вольности были не редкость. Семейство Войно ездило и к литургии, и к мессе. В дальнейшем женское православное начало победило. Дочь Войно Анна вышла замуж за Ивана (Яна) Подгурского, инженера на сахарном заводе, дослужившегося впоследствии до управляющего. Он тоже был шляхтичем (еще более обедневшим, чем Войно) и, естественно, католиком, сыном храмового органиста. Тем не менее пан Подгурский перешел в Православие, и, подозреваю, не совсем добровольно, ибо до конца жизни недолюбливал все русское — говаривал, например, что польский язык создан для задушевных бесед, украинский — для застолья и песен, а русский — для брани. По горькой усмешке судьбы умер он типично русской смертью: в дождливый ноябрьский вечер сидел разгоряченный, после бани, у самовара, а тут вбежал рабочий и крикнул, что на фабрике авария. Пан Подгурский накинул инженерскую тужурку и выбежал вслед за ним в ночь. Аварию он благополучно устранил, но получил жесточайшее воспаление легких и вскоре умер.

Войно и Подгурского уважали в Котюжанах — в 1919 году, когда пришли красные, мирской сход ходатайствовал перед новыми властями, чтобы их потомкам оставили дом и сад в 30 десятин, и власти прислушались. Впрочем, домом разрешили пользоваться ненадолго, где-то до 1922 года, а в коллективизацию отобрали и сад, но немцы в 1941 году его вернули. С 1944 по 1992 год сад снова был колхозный, а теперь не знаю чей, наверное, «громады», местного органа власти. Видел я эти дом и сад. Дом (если мне правильно сказали, что он войновский) — настоящий двухэтажный дворец с балконом-лоджией в венецианском стиле, с дубовой лестницей в холле. В нем целая школа-интернат помещалась в советское время! Сад с развалинами каких-то то ли беседок, то ли галерей — это скорее парк, над которым, несомненно, трудился ландшафтный архитектор, судя по сохранившемуся трехпролетному мосту через ручей, стилизованному под древнеримский акведук.

Размеренного, убаюкивающего миргородского быта Войно, Васютинских и Подгурских моему деду Станиславу Ивановичу довелось отведать лишь в детстве. Думаю, однако, что, не случись революции, жизнь его все равно сложилась бы непросто. Унаследовав от предков обостренное чувство собственного достоинства и потребность защищать слабых, он, видимо, перенял и те известные пороки польских шляхтичей, что, по словам старого Войно, и погубили род: любовь к картам, вину и женщинам, да еще прибавил к ним своих — был тяжел на руку и любил драку — ради самой драки. Его физическая сила была темой едва ли не половины семейных апокрифов, о которых я говорил выше. В 20–40-е годы по стране колесили китайские борцы-профессионалы, вызывавшие на состязание зрителей, — так вот, предания утверждали, что ни один гастролер из Поднебесной не выигрывал у деда. Между тем, судя по сохранившимся фотографиям, он не был атлетом, видимо, брал жилистостью и напором, да еще смекалкой.

В ту пору, когда Украина была еще «незалежной», но уже «радяньской», то есть в 1920–1922 годах, многие ее подданные занимались тем, чем и сейчас занимаются подданные новоиспеченных независимых государств: сторожат с оружием в руках семейное имущество от лихих людей. В глубине войновского сада был построен шалаш, и в нем юный Станислав Иванович и его брат Славик (Мечислав) ночевали. Однажды он проснулся от душераздирающих криков тетки Ольги, находящейся вместе с мужем в доме, и звона бьющегося стекла. Напрасно дед будил брата — тот и не пошевелился. Двадцать с лишним лет спустя он спал точно таким же образом, сидя у окошка мчавшегося во весь дух паровоза, а проснулся в железнодорожном откосе с переломанными костями: выбросило взрывной волной немецкой авиабомбы. Дед Мечислав тогда выжил, а после войны репатриировался в Польшу, где в конце прошлого века скончался.

Станислав Иванович, видимо, уже в юности знал, насколько крепок сон у брата, поэтому оставил его и, прихватив обрез, побежал к дому. Дом был окружен громилами; они уже лезли в окна первого этажа. Недолго размышляя, дед забрался на дерево и открыл пальбу в воздух, крича: «Трымай их, хлопци!» Стояла осень, ночной воздух был чист и звонок. Эхо густого сада многократно умножило выстрелы; бандитов охватила паника, и они побежали. Приведя в чувство тетку и ее мужа, Станислав Иванович стал проверять, на месте ли горилка. Освободившись от этого увлекательного занятия лишь под утро, он, распевая мелодичные малороссийские песни, до которых был большой охотник, возвратился в шалаш, где протирающий глаза Славик сказал ему: «Знаешь, мне кажется, ночью где-то стреляли».

Позднее, во времена коллективизации, грабили более умело. Когда уполномоченные пошли по хатам изымать «излишки» зерна, тесть Станислава Ивановича, старик Крентовский, велел внучке Ванде никому не открывать, а сам спрятался за печь. Уполномоченные стали стучать в дверь рукоятками наганов, а крошка Ванда запищала, что никого, мол, нет дома, а мне не велели отпирать. «Кожаные куртки» матерились, грохотали на пороге сапогами, но все же ушли. Вандочка побежала к печке: «Диду, диду, вылазьте, бригада пишла!» Но это было ошибкой, никуда она не ушла. Не успел дед вылезти, как дверь в хату затрещала под ударами прикладов, ввалилась хитрая «бригада» и забрала последний мешочек с мукой. Дед Крентовский тогда так огорчился, что вскоре и умер.

В юности Станислав Иванович переболел революционной болезнью, хотел даже уйти с красными — слава богу, мать отговорила. Вскоре он женился на красавице без приданого людвиге Крентовской, по матери Шведюк (поговаривали, будто род этот пошел от шведского солдата, плененного под Полтавой, а затем осевшего в Малороссии). От брака Станислава Ивановича с Людвигой Николаевной родилось 11 детей — шестеро мальчиков (двое умерли в младенчестве) и пять девочек. Тогда (как, впрочем, и теперь) девять детей означало беспросветную бедность, да что там бедность — нищету. Но нищеты не было. Сын управляющего заводом быстро научился бессчетному числу профессий, от сапожника до железнодорожника. В юности дед баловался охотой — теперь благодаря ей семья знала, что такое мясо. А мех годился для скорняжного дела.

При Сталине сапожники, портные, скорняки и прочие ремесленники имели некую возможность заниматься частным промыслом, официально именуемым артельным, постоянно рискуя, правда, сесть в тюрьму из-за отсутствия правильной налоговой отчетности. А ее и при желании было бы трудно соблюдать: поди найди тогда в «глубинке» бухгалтера. Станислав Иванович обладал недюжинным организаторским даром: быстро сколачивал различные мастерские или ателье, а погодя месяцами его таскали по судам. В этой безнадежной битве с бедностью прошла его жизнь. Не будучи в состоянии победить ее в принципе, он с юношеским азартом стремился наносить ей локальные поражения. После удачной сделки или охоты стол у Подгурских ломился от кушаний, и Станислав Иванович строго-настрого наказывал детям есть вволю. Дети, конечно, не отказывались и, к великой досаде Людвиги Николаевны, съедали то, что ее хозяйский глаз уже распределил на недели вперед. Дед одерживал свою победу, а потом наступал период очередного долгого торжества бедности.

В памяти родственников остался интересный факт: Станислав Иванович не робел открыто ругать власти. Не знаю, что спасало его от ареста — может быть, большая семья. Политические взгляды у него были того типа, что ныне называют шестидесятническими: то есть ругал Сталина, противопоставляя ему Ленина. От дедов-ляхов Станислав Иванович унаследовал полонофильство и прокатолические настроения: будучи православным, любил посещать костел и беседовать с ксендзами.

Всю жизнь Подгурские кочевали с места на место по Украине и Белоруссии — то ли бежали от налоговых инспекторов, то ли надеялись, что частая перемена мест запутает неотвязчивую бедность. Только перед войной они вздохнули немного свободней. Но ненадолго.

Здесь я должен оставить на время Подгурских, ибо тема войны, главного оселка испытаний того поколения, немыслима без другого моего деда, Василия Алексеевича Воронцова.

Василий Алексеевич Воронцов

В отличие от Станислава Ивановича, который умер задолго до моего рождения, я лично знал Василия Алексеевича в детстве. Но странное дело, я не знаю ничего или почти ничего ни о его предках, ни о его жизни до войны. Линия судьбы Василия Алексеевича, какой она предстала в его рассказах и рассказах о нем, видится мне простой и суровой, лишенной орнамента из небылиц, преувеличений, классических фольклорных сюжетов и анахронизмов. Лишь грубоватый теркинский юмор порой расцвечивает ее. Здесь разница, видимо, не только в типах людей, но и в характерах малороссов и великороссов вообще. Думаю, правда, было еще одно обстоятельство, выработавшее у Василия Алексеевича привычку не распространяться о своей родословной: в ином случае вплоть до 1956-го он запросто мог оказаться «лишенцем».

Отец его владел небольшим фарфоровым заводом близ Самары. Пройдя Германскую войну и пережив революцию, Алексей Воронцов сохранил дело к началу нэпа, а потом упрочил его. Удар, нанесенный коллективизацией, был настолько страшен для него, что он, по рассказам, чуть не сошел с ума. Однако человек он, судя по всему, был основательный, крепко стоящий ногами на земле, выдержал и это испытание. Трудно сказать, чем он занимался до 1936 года, когда вышло послабление «лишенцам», но уже где-то к 1940-му он мог позволить себе прикатить на собственной лошади, запряженной в сани, полные гостинцев, из Куйбышевской области в Московскую. Тогда и запомнил его мой отец Венедикт Васильевич: коренастого, с окладистой бородой, в длинной, до пят, овчинной дохе. Собственно, ярче всего он запомнил, домашний баловень, звонкий дедовский удар деревянной ложкой по лбу, когда начал «таскать без очереди» мясо из миски. «Только что сидел на стуле и вдруг — уже на полу», — со смехом рассказывал он. А дед Алексей как ни в чем не бывало продолжал есть. Я так и вижу его в кругу своих рабочих на фабрике: вот они сидят за длинным столом, хозяин, помолившись, не спеша крошит в щи мясо, а потом они чинно «таскают по одному», избегая громкого разговора — все должны слышать, что скажет хозяин, а не то его ложка мигом испытает твой лоб на прочность.

О принципах коммерческой деятельности прадеда Алексея я имею лишь косвенное свидетельство. Однажды я пересказывал Василию Алексеевичу повесть Джека Лондона, герой которой, чтобы отобрать покупателей у конкурента, продает себе в убыток товар по сниженным ценам. Дед усмехнулся и сказал: «Это не торговля. В Самарской губернии ни один уважающий себя купец так бы делать не стал. — Он помолчал и добавил то, что я называю теперь косвенным свидетельством: — Если товар стоит дорого, значит, он хороший. А если ты снижаешь цену, товар твой, выходит, порченый. Но я что-то такого не помню. Солидные купцы тогда порченым не торговали». Я горячился, пытался доказать сыну фабриканта азбучную коммерческую истину, что увеличение покупателей компенсирует отступление в цене, а размышления о «порченом» и «непорченом» товаре есть предрассудок отсталых людей, но он только отмахивался: «Не то ты говоришь, не то». Как мои тогдашние поучения напоминают уверения властей насчет «шоковой терапии», что «свободные» цены должны не только повышаться, но и понижаться! (Есть же, мол, конкуренция.) Я так и не понял деда, да и не мог в свои 11 лет понять, что суть не столько в разных типах торговли, сколько в разных типах цивилизации. Впрочем, на Западе давно уже торгуют «по-самарски», а не «по Джеку Лондону».

Полагаю, что до национализации (а скорее всего — ликвидации) воронцовского дела Василий Алексеевич был у отца «на подхвате». Иначе он, «разнорабочий», как записано в его трудовой книжке, вряд ли смог бы стать несколько лет спустя мастером на государственном керамико-плиточном заводе. Но по порядку. Поволжье дед покинул в начале 30-х, когда там повторился жуткий голод начала 20-х, и перебрался вместе с женой Натальей Гавриловной в Подмосковье, где и устроился на этот самый Некрасовский керамико-плиточный завод в Краснополянском (ныне Дмитровском) районе Московской области. В 1936 году у него и Натальи Гавриловны родился сын Веня. Примерно тогда же Василия Алексеевича осудили на год условно за то, что, съездив в Москву за дефицитным ситцем, он привез не только себе, но и нескольким знакомым.

И вот грянула война. Часто, думая о Василии Алексеевиче, я спрашивал себя: что он защищал в ней? В плен он мог попасть в тот же день, что прибыл на передовую. Необученных и безоружных новобранцев бросили под Вязьмой в бой против танков. В дедовом взводе лишь четыре человека имели винтовки, остальные получили лопаты. И никаких тебе гранат, никаких даже «молотовских коктейлей». Приказ — стоять насмерть. Бежали от танков два дня без передышки. В начале войны дед был в плену два раза. В первый немцы раздали красноармейцам антисталинские листовки (немецкая шрапнель превратила штаны «отца народов» в лоскуты — Белоруссия, Молдавия, Прибалтика, Украина) и отпустили на все четыре стороны, велев, правда, не возвращаться в свои части. Василий Алексеевич вернулся в часть. Почему он это сделал? Зачем рисковал жизнью, перебираясь через линию фронта? Стала вдруг мила постылая власть? Или боялся за семью, оставшуюся на советской территории? Конечно, боялся, хотя, по словам деда, осенью сорок первого скорый конец Красной армии, а следовательно, и советской власти казался неминуемым. Лучше всего было бы спросить у самого Василия Алексеевича, но в детстве такие вопросы даже не приходили мне в голову: наши солдаты, как мы знали из фильмов и книжек, не могут поступать иначе. Что ж, если отстраниться от пропагандистской модальности, именно последнее мне кажется сейчас ближе всего к истине. С одной стороны — пять миллионов советских пленных, а с другой — сколько из них встали в один строй с гитлеровцами? Всего три-четыре десятка тысяч власовцев, не считая пресловутых «полицаев», которых никак не отнесешь к регулярным воинским соединениям. Основу Красной армии в 1941–1943 годах составили люди, так или иначе испытавшие на себе последствия и революции, и поражения от Германии в 1917–1918 годы. Это было не военное поражение, а результат смены государственного и армейского руководства в разгар войны. «Штык в землю» оказался штыком в спину. Один только раз в истории России регулярная армия изменила своим командирам и присяге — и какая апокалипсическая катастрофа последовала за этим! К 1941 году циклический круг Возмездия завершался. Дворяне заплатили за свою приверженность модным политическим доктринам в 1917–1922 годах, крестьяне за страсть к дворянским землям — в 29–39-х, и вот — пришел черед армии, точнее, всего этого государства с чудным названием СССР. Да полно, возразят мне, что за дело простому народу до исторических параллелей? Полагаю, если народ испытывает эти «параллели» на собственной шкуре, то большое дело. В развитие темы приведу несомненный исторический факт: сотни тысяч пострадавших от коммунистов людей, бесконтрольно владея оружием в обстановке хаоса в армии, не повернули его против тогдашней власти, как в 1917-м. Она была кровавой и безжалостной, эта власть, но не трусливой и не изменнической. Вместо того чтобы валяться в ногах у Гитлера и просить мира на любых условиях, она в первый же день войны непререкаемо заявила: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» И враг в конце концов был разбит, и победа была за нами, и мы знаем, какой ценой.

Второй раз Василия Алексеевича из плена не отпустили. Немцы занимали позицию на опушке болотистого леса. Было холодно, решили смастерить костерок, а Ивана, то есть деда, послать за дровами. Часового к нему не приставили: то ли поленились, то ли замерзли. Правда, немец, сидевший лицом к лесу, выразительно похлопал по автомату, называемому у нас шмайссером (МП-40). Дед кивнул — понятно, мол, — и поначалу в лес не углублялся, но всем видом показывал, что на опушке с дровами скудно. Несколько раз, как бы дотягиваясь до лучших сучьев, он немного углублялся в сосняк. Немец сурово позыркивал из-под каски, но молчал. На третий или четвертый заход Василий Алексеевич дал тягу. Немцы рубили автоматами сучья вокруг него, но преследовать, конечно, не стали. Дед плутал по лесам несколько дней, питаясь корой и чем Бог послал, но снова добрался-таки до своих.

Никогда не забуду его тела, страшных воронкообразных лиловых шрамов, лучами стягивавших кожу далеко вокруг. Поистине, каждый выживший на той войне — чудо. Свой первый орден Славы Василий Алексеевич получил за героизм при штурме безымянной высоты. Из роты, атаковавшей дзот, выжили четыре человека. Именно дедова граната влетела в амбразуру. Один из немцев, эсэсовец, выжил. Остатки роты (их было еще пятеро) тут же, возле чадящего дзота, сели с голодухи закусывать НЗ. Дали и немцу. Он жадно ел, поглядывая на них. Потом вдруг полез за пазуху, достал пистолет и застрелил единственного в их компании офицера. Второй выстрел он сделать не успел, Василий Алексеевич разнес ему череп вдребезги из своего вальтера. «Вот и делись с ними хлебом-солью», — заканчивал обычно он свой рассказ. Вообще, немцам дед не доверял. «Еще навоюемся с ними», — говорил он. «С кем — с ними?! — возмущался я. — ГДР ведь наша союзница!» — «Э-э, сколько волка ни корми, он все в лес смотрит». Что ж, снова, как в случае с торговлей «по-самарски» и «по-американски», Василий Алексеевич оказался прав. (Во всяком случае, в отношении ГДР.)

Сейчас я очень сожалею, что без особого внимания слушал рассказы деда о войне. Какими-то они мне казались обыденными, приземленными — ну, словно рассказывает человек о тяжелой, изматывающей работе. Спросишь его, бывало: «Дед, у тебя какой автомат был?» — «Автомат? — удивится он. — Даже если бы сапоги в придачу давали, и то бы не взял. С ним на войне погибнешь. Ты диск-то этого ППШ видел? Патроны там в дырку по кругу вставляются, на манер спирали. Чуть не так положишь, перекосит патрон в бою и — каюк тебе. Патроны пистолетные, точности никакой, ствол раскаляется, как плита в печке. Ночью начнешь стрелять, за три километра видно. Нет, первое дело для русской пехоты — винтовка Мосина. И приложиться можно как следует, и штыком ударить, если патронов нет».

Все истории Василия Алексеевича, кстати, были тесно связаны с тем или иным предметом фронтового быта: каской, шинелью, сапогами, котелком и т.п. Из тем преобладали еда и сон. Ну и выпивка, конечно, — что за русский солдат, если не попадал в историю в подпитии? В конце 1944 года войска 3-го Белорусского фронта, в составе которых был дед, вступили на территорию Восточной Пруссии. Маленькие приграничные городки стояли пустые — всех жителей заблаговременно эвакуировали. Стали проверять подвалы просторных островерхих домов — наткнулись на бочонки с пивом и шнапсом, а с крючьев на потолке свисали копченые колбасы и окорока. Не надо быть чересчур проницательным, чтобы предположить, что вскоре наши бойцы уже выпивали и закусывали. В самый разгар веселья кто-то закричал: «Немцы!» Глянули в бинокль — и правда: густые цепи пехоты и три танка впереди. А у наших — только пулемет да гранаты. Стали готовить к бою «максим», но «номера» вдруг вспомнили, что не залили в кожух воды. Кинулись искать воду, но не нашли с пьяных глаз ни колодца, ни колонки. Забежать в какой-нибудь «хаус» и набрать воды из водопровода даже не пытались — в наших городах, отбитых у немцев, водопровод, как правило, не действовал. А немцы все ближе. «Заливайте шнапс!» — приказал старшина. Неизвестно, чем кончилась бы стрельба с легковоспламеняющейся водкой в качестве охладителя, да подоспели, откуда ни возьмись, пять наших Т-34 и разделали под орех «тигров». А пехота сама отошла. К слову сказать, главное преимущество наших танков перед немецкими дед видел в том, что наши работали на солярке, тогда как немецкие — на бензине. Зимой немецкие лучше заводились, но даже от небольшого повреждения бензобаков горели, как факелы.

Так называемые зверства советских солдат в Германии Василий Алексеевич отрицал: «Помню только один случай». Однажды ехали с однополчанином в кузове полуторки. На обочине дороги иногда встречались беженцы-немцы. Одна женщина сильно выделялась среди других: очень высокая («под два метра»), в длинном черном пальто. Однополчанин, известный как человек тихий и положительный, вдруг снял с плеча винтовку и застрелил ее. «Что ты делаешь?» — закричал дед, подняв ствол его винтовки. «Должок отдаю, — мрачно ответил тот. — Они ведь, Вася, всю семью мою убили». — «А она здесь при чем?» — «А мои были при чем?» Василий Алексеевич, по его словам, не нашелся что ответить.

В январе 1945 года началась великая битва за Восточную Пруссию — сражение, в истории оставшееся в некоторой тени Висло-Одерской и Берлинской операций, но не менее тяжелое и кровавое. Войска 1-го Прибалтийского и 1-го, 2-го, 3-го Белорусских фронтов, перейдя в мощное наступление, взломали оборону немцев на всех направлениях. Они сделали то, что не удалось в августе 1914-го армиям Самсонова и Ренненкампфа. Странно, кстати, что А.И. Солженицын, непосредственный участник этих боев и автор романа «Август четырнадцатого», никогда не сравнивал эти два события. А выводы можно сделать интересные: похоже, в 1945 году руководство Красной армии действовало в Восточной Пруссии прямо противоположным образом, нежели Жилинский, Самсонов и Ренненкампф в 1914-м. И вообще, в 1941–1945 годах наши старались делать все наоборот, чем в 1914–1917-м, начиная от снабжения армии и кончая крупными геостратегическими задачами. Сюда можно отнести и знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!». А вот немцы не изменили ни стратегии, ни тактике 1914-го — снова ставка на «блицкриги» и снова малоперспективная борьба на два фронта. Как и в 1914 году, они повторяли в Восточной Пруссии разработки Гинденбурга и Людендорфа: старались в неразберихе крупного наступления заставить наших обнажать слабые фланги, чтобы отсекать их контрударами от основных войск и уничтожать между топями и озерами. Но перед ними уже была другая армия, третий год не знающая поражений и уверенная в себе даже в подпитии. История с пулеметом и шнапсом в этом смысле показательна; а число танков в эпизоде (пять против трех) примерно отражает тогдашнее соотношение в вооружении.

Красная армия воевала теперь «по науке». В документальном фильме 1945 года о взятии Кёнигсберга показано, как перед штурмом создавалась огромная фотографическая карта города. Самолеты-разведчики вели съемку с воздуха, затем пленки доставлялись в штаб ВВС, снимки печатались, и девушки в военной форме тонкими пальчиками вклеивали их в карту, словно складывая из пазлов гигантскую картинку. И когда карта была готова, по ней полетели на город бомбардировщики.

Взламывая один за другим замки немецкой обороны, армия до наступления весенних хлябей вышла к стенам Кёнигсберга. Защищали его не менее, а, может быть, более отчаянно, чем Берлин. Василий Алексеевич говорил, что такой массы тяжелого вооружения и техники с обеих сторон на столь маленьком участке фронта он не видел за всю войну. Бомбили город день и ночь, причем не только наши, но и американские «летающие крепости» (видимо, с авиабаз в Англии или Норвегии). Дед отзывался о союзнической авиации высоко. «Налетят, аж черно от них, все небо крыльями закрывают. Давали прикурить». Правда, как в Дрездене в феврале сорок пятого, американцы наряду с военными нещадно бомбили гражданские объекты. Это я к тому, что у нас имеются отечественные любители германской старины, сокрушающиеся о том, что же мы сделали с архитектурой города прусских королей.

Под Кёнигсбергом последний раз за войну Василия Алексеевича тяжело ранили, и Победу он встречал уже в госпитале. Ночью 9 мая дед вышел в уборную, заперся в кабинке, и вдруг снаружи, совсем рядом, загрохотали автоматные очереди, тысячи голосов закричали «ура!». «Я думаю: вот попал. Не иначе как десант немцы высадили. У них флот-то еще оставался в Балтийском море. Сижу и не знаю: выходить или нет? Потом думаю, здесь-то меня и пристукнут, со спущенными штанами, надо бежать, добывать оружие, защищаться». Выглянул Василий Алексеевич осторожно из дверей — а за окнами все небо переливается огнями осветительных ракет и трассеров. Ходячие больные повскакали с коек в чем были и бегут к дверям. А снаружи носятся полуодетые наши бойцы и строчат в воздух. «Капитуляция!» Через несколько минут уже весь госпиталь был на улице, вынесли даже безногих, и пили в обнимку со здоровыми. Русские, украинцы, белорусы. Азиаты, кавказцы, прибалтийцы, евреи. И дикой тунгус, и друг степей калмык, и прочая, прочая — все те, чьи внуки сегодня устроили постыдный «черный передел» сообща отвоеванной дедами земли.

Василий Алексеевич был человеком, верующим в Бога лишь в принципе. И хотя незадолго до смерти он обвенчался по христианскому обряду со своей второй женой Феклой Петровной, в храм ходил редко, и молящимся я его никогда не видел. Тем убедительней для меня его заверение, что без Божьей помощи мы в той войне не победили бы. «Каждый второй солдат Богу молился, — говорил он. — А уж крестик или ладанка, наверное, висели у всех. Бывало, начнется бомбежка или артобстрел, в землю вожмешься, а сам все повторяешь: “Господи, помилуй! Господи, помилуй!” Может, и не Бог пронесет осколок мимо, но ты-то у Бога просил. И другой раз попросишь. Потому что больше просить было не у кого».

Тем не менее земным, конкретным автором Победы дед безоговорочно считал И.В. Сталина. Это не значит, что Василий Алексеевич как-то со временем подобрел к коммунистам: Ленина, например, до конца жизни терпеть не мог. Часто рассказывал историю про своего поволжского родственника, у которого большевики отобрали двух лошадей (а у него и было-то всего две) под тем предлогом, что он якобы кулак. Он поехал искать на них управу в Москву и явился ходоком к Ленину. Тот, надо сказать, без особых проволочек его принял. Бегая по паркету между зачехленных в белые саваны кресел, маленький Ильич, по словам родственника, выслушал его жалобу, а потом вдруг резко остановился перед ним и, задрав вверх бородку, прокричал ему в лицо: «Мы не отдадим вам лошадей! Вы кулак! Кулак!» — и указал на дверь, давая понять, что аудиенция закончена.

Что же касается Сталина, то Василий Алексеевич говорил: «До того как немцы подошли к Москве, мы его больше по матушке поминали. Но когда он не убежал в Самару, как другие, а остался с нами, мы ему поверили. Даже в сорок втором, когда немца пустили до Волги, все равно верили. Сталин с Жуковым что-нибудь да придумают. Иной раз кажется, что и пулеметом тебя не заставят идти в атаку, а закричат: “За Родину! За Сталина!” — и ноги сами выносят из окопа».

Опьянение победой скоро прошло, наступило похмелье. Выписываясь из госпиталя, Василий Алексеевич обнаружил, что его обокрали: он не получил обратно ни своих орденов, ни трофейного вальтера, ни обручального кольца, ни многого другого. Отожравшиеся хозяйственники лишь пожимали плечами: в описи ничего этого не было, а доставили деда в бессознательном состоянии. И отправился он домой, на родину, где его никто не ждал. В начале войны во время воздушной тревоги их квартиру тоже дочиста обокрали, и Наталья Гавриловна отвезла маленького Веню к родственникам Василия Алексеевича в Куйбышевскую область, а сама, поскольку работы ей там не нашлось, уехала в Чебоксары, где устроилась на лесосплаве. Работу эту выдерживали не всякие мужчины. Кончилась война, и Наталья Гавриловна подала заявление об уходе. Но начальство, испытывая нужду в рабсиле, и не подумало отпускать ее, соглашаясь уволить только «по статье», что тогда было смерти подобно. Приехал Василий Алексеевич, и она написала письмо тогдашнему официальному главе государства Михаилу Ивановичу Калинину. Тот довольно быстро прислал ответ за собственной подписью с грозным наказом администрации лесосплава немедленно уволить Наталью Гавриловну по ее желанию. Теперь принято относиться к Калинину в лучшем случае с насмешкой, я же ему искренне благодарен за то, что Наталья Гавриловна прожила еще несколько лет — надорвавшись на бревнах, она умерла от рака желудка. Необходимо заметить, что супруга самого Михаила Ивановича тогда еще находилась в заключении (или уже в ссылке, точно не помню). Говорят, что другие «железные» сподвижники Сталина, родственники коих тоже отправились в места не столь отдаленные, как-то помягчели после этих потерь. Что ж, спасибо и Сталину за то, что он, сам о том, наверное, не подозревая, заставил своих соратников почувствовать, что и у других есть жены и дети.

Вплоть до самой пенсии Василий Алексеевич работал на том же керамико-плиточном заводе, а летом 1973 года в возрасте 69 лет скончался от рака позвоночника. Он относился к тем людям, которые сильно истратили за годы войны отпущенный человеку на всю жизнь запас силы, напористости и удачливости, поэтому ни одно дело в мире не могло серьезно увлечь его. Он любил компанию, шутку, подкидного дурака. В сумерках времени я вижу его слегка подвыпившим и улыбающимся, в застегнутой наглухо рубашке-ковбойке, негромко затягивающим любимую «Летят утки...» или «Когда б имел златые горы...» — ни разу не слышал, чтобы он допел их до конца.

Станислав Иванович Подгурский (окончание)

Тема «Василий Алексеевич и война» далась мне довольно легко, потому что основывалась на моих личных воспоминаниях о деде и его рассказах, и написал я ее одним куском. Не считая редких добавлений, она именно такова, какой появилась в первом варианте этого текста в белорусско-русской книге-билингве «Память сердца» (или «Памяць сэрца»), одним из авторов-составителей которой я был (Минск, 2010). С темой «Станислав Иванович и война» оказалось сложнее. Его война — это Винницкое подполье, а о нем сведений имелось мало. Я их собирал буквально по крохам, но все равно в первой версии главы почти не было имен, не считая родни деда. Время от времени всплывали книги и документы с нужными мне именами и фактами, и я раз за разом добавлял их в эту главу, отчего она не имела законченного вида, постоянно видоизменялась и расширялась. И может быть, изменится еще. Никакой труд не напрасен, и мой, глядишь, пригодится — будущим историкам или родственникам героев-подпольщиков.

Итак, перед войной Станислав Иванович с семьей переехал в Жмеринку, а потом в Винницу, где он служил на железной дороге дежурным по станции. Работникам Наркомпути полагалась бронь, и поэтому, когда разразилась война, на фронт его не взяли.

Обладание Винницкой железной дорогой (общая протяженность тогда 2199 км) было крайне важным для воюющих сторон. Она включала части двух магистральных направлений: Одесса — Ленинград и Донбасс — Львов, а линия Казатин — Здолбунов (и дальше на Брест) связывала юго-запад СССР с Европой и балтийскими портами. В середине июля 1941 года развернулось сражение за Винницкий железнодорожный узел с одновременным наступлением немцев на Киев и Одессу. К началу августа войска группы армий «Юг» заняли Винницу, Фастов, Вапнярку и взяли таким образом на востоке дорогу под полный контроль. Теперь они беспрепятственно могли перевозить в Германию украинские хлеб, сахар и сало, а из Германии на Украину перебрасывать солдат и тяжелое вооружение. Кроме того, оказалась отрезанной вся южная группировка советских войск с центром в Одессе.

Перед отступлением нашими была оставлена в Виннице и на железной дороге небольшая разведывательная сеть, которая и стала в будущем основой крупного подполья, не столь известного, как Краснодонское, но стратегически, думаю, более важного. Число членов организации, возглавляемой Иваном Васильевичем Бевзом и Семеном Степановичем Левенцом, в начале 1942 года не превышало трехсот человек, а к июлю уже достигло восьмисот. Бевз вовлекал людей в организацию уникальным способом, аналога которому я не знаю. Как писал в книге «На берегах Южного Буга» Дмитрий Николаевич Медведев, соратник легендарного разведчика и диверсанта Николая Ивановича Кузнецова, Бевз, будучи директором Винницкой городской библиотеки, вместе со своими помощницами Валентиной Любимовой, Натальей Ямпольской и Натальей Медведь внимательно изучал читательские формуляры посетителей, особенно молодых. И если человек выбирал книги о героях, ведущих неравную борьбу против какого-то угнетения, Иван Васильевич начинал с ним работать: затевал как бы невзначай «беседу о прочитанном», рекомендовал другие книги по теме, а уже потом, поняв, что за человек перед ним, предлагал присоединиться к подполью. Конкретно это выглядело так: библиотекарь Валентина Любимова обратила внимание на читательские предпочтения Игоря Войцеховского, пообщалась с ним и направила для разговора к Бевзу, который и «сагитировал» Игоря. Затем уже сам Войцеховский включился в «цепочку»: именно он привел в организацию 21-летнюю комсомолку Лялю (Ларису) Ратушную, ставшую впоследствии преемницей Бевза. А она в свою очередь привлекла уже десятки новых членов. Красавица Ляля (соратники называли ее Звездочкой) отличалась умением подделывать немецкие печати и документы, что позволяло подпольщикам относительно свободно действовать в городе, а мирным жителям спасаться от угона в Германию.

Любопытно, как вообще сохранилась при немцах библиотека имени Крупской. Назначенный немцами бургомистр Горелов, известный в городе врач-терапевт, был, как часто случается с предателями, еще сволочнее тех, кому пошел в услужение. Он считал, что библиотеку надо закрыть, а книги уничтожить. Но хорошо, что решение вопроса зависело не только от него. Немцы люди рачительные, хозяйственные и любят в делах порядок, в том числе и в делах истребительных. Блестя моноклями и очками, они внимательно выслушали и Горелова, и Бевза, когда тот пришел в управу отстаивать библиотеку. Иван Васильевич проявил в разговоре удивительную прозорливость, хладнокровие и знание психологии немцев. Он, между прочим, спросил, представляют ли угрозу для новых властей книги разрешенных в Германии немецких авторов, имевшиеся в обширной библиотеке как в русском и украинском переводе, так и на языке оригинала. Бевз добавил, что речь идет не только о художественной литературе, но и о научно-технической. Немцы из управления пропаганды переглянулись, наморщили лбы. Естественно, свою библиотеку, которой они и сами могли бы пользоваться в случае необходимости, они с собой из рейха не привезли. Подумав, они сказали, что им нужно проконсультироваться с «вышестоящими товарищами». Хитроумный Бевз на это и рассчитывал. Покашливая (у него был туберкулез), с простодушным видом он задал другой вопрос: подлежат ли уничтожению книги русских дореволюционных классиков, не запрещенных в рейхе (видимо, знал, что официально не был запрещен ни один)? На русских классиков немцам было плевать, однако, если их книги имелись в германских библиотеках, вопрос о сожжении такого фонда тоже требовал консультации.

В итоге решили уничтожить только советскую литературу, а библиотеку сохранить. На следующий день к Бевзу на Депутатскую улицу явились цензоры: немецкий офицер-старичок из управления пропаганды и здоровенный «оуновец» из местных, с жовто-блакитным бантиком в петличке. Им предстояло отделить «овнов от козлищ», то есть литературу «небольшевистскую», изданную до 1917 года, от литературы «большевистской», подлежащей искоренению. К великому разочарованию бандеровского «эксперта», призванного ревизовать книги на украинском языке, они в массе своей попадали во вторую группу, потому что печатались главным образом при большевиках. Немцам же не объяснишь, что многие писатели-коммунисты из ВАПЛИТЕ (украинского аналога РАППа) находились в «литературной оппозиции» к московским коллегам, даже выдвинули лозунг: «Геть від Москви!» («Прочь от Москвы!»). Для них коммунист — он и есть коммунист, который хорош только мертвым. Вышло, что руками «свидомого» русофоба библиотека избавилась от ваплитовских русофобских книжонок.

Два дня цензоры сидели в хранилище, штемпелевали книги, а нештемпелеванные тут же жгли в печах. Конечно, эта участь постигла не только произведения «гигантов» соцреализма и ваплитовских авторов, но и, скажем, «Тихий Дон» Шолохова. Зато и библиотека сохранилась, и Бевз остался ее директором. Немцы любили иметь дела с профессионалами. Советская разведка, по-видимому, тоже, хотя распространено мнение, что она идейный фактор предпочитала профессиональному. Однако посмотрите, кого Павел Судоплатов и его коллеги по НКГБ привлекали для выполнения особо важных заданий в тылу врага. Иван Бевз до войны по навету был исключен из ВКП(б), а Николай Кузнецов из комсомола (причем дважды). И если чекисты не посчитали препятствием их так называемый идейный облик, то они в своем деле умели мыслить нешаблонно.

А возьмите подпольный штаб, расположенный не в какой-то землянке или хате на отшибе, а в уютном особняке в центре оккупированного города! Это, как сейчас говорят, креативно! И удобно: Бевз устроил себе кабинет в помещении, которое имело два выхода — в книгохранилище и на задний двор. А низкое окно смотрело в сад. В случае опасности можно было незаметно выскользнуть из здания.

Еще более «креативную» и в каком-то смысле шокирующую должность занимал при немцах Семен Левенец — директора горторга. Плотный, обритый наголо, с веселым, подвижным лицом пройдохи, с пухлым портфелем в руках, в котором, как подозревали горожане, были деликатесы, он вызывал стойкую ненависть винницких патриотов. Они называли его немецким запроданцем. Между тем Левенец являлся парторгом организации, а огромный портфель часто был набит антифашистскими листовками или шрифтом для подпольной типографии.

К концу 1941 года Бевзом и соратниками были созданы подпольные группы: в горторге, в типографии нацистско-бандеровской газеты «Вiнницкi вiстi», на швейной фабрике, мясокомбинате, водоканале, железнодорожной станции (где, напомню, работал Станислав Иванович), а потом и по всей области — всего их к началу 1942 года насчитывалось около 17. Как было принято в тайных организациях издавна, первичной ячейкой ее являлась «пятерка», где каждый член знал лишь четырех человек своей группы, и только руководитель «пятерки» знал связного центра.

И здесь я вернусь к своему утверждению, что Винницкое подполье стратегически было даже более важным, чем Краснодонское. Напомню: именно под Винницей в ту пору интенсивно сооружалась ставка Гитлера на Восточном фронте — «Вервольф» («Оборотень»). Первым обратило внимание на масштабные работы в лесу именно Винницкое подполье. Член организации из Немирова Григорий Прокудин дал точные и исчерпывающие сведения Центральному штабу партизанского движения:

«Добыты следующие данные:

В декабре месяце 1941 года в г. Винницу прибыла немецкая строительная фирма организации “Тодт”, которая сразу же приступила в районе населенного пункта Стрижавка Винницкой области к строительству каких-то подземных сооружений.

Место постройки этих сооружений: лес, 1 км восточнее м. Стрижавка Винницкого района Винницкой области (карта 1:200 000). <...>

Характер строительства: в лесу строились подземные здания из бетона, сверху после постройки каждый объект маскировался посаженными на почву деревьями. Это строительство продолжалось до начала июня 1942 года.

Из разговоров немцев установлено, что происходит строительство главной квартиры немецких вооруженных сил. Попутно с постройкой сооружений в лесу около Стрижавки немцы зимой 1942 года начали проводить другие мероприятия, свидетельствующие о прибытии в Винницу немецкого крупного штаба: от ст. Винница к лесу м. Стрижавка была проведена железнодорожная ветка. К лесу восточнее Стрижавки также была проведена шоссейная дорога.

По шоссе Винница — Немиров, против второго военного городка, в рабочем поселке, расположенном по шоссе около бывшего склада и базы утильсырье, немцы построили мощную военную радиостанцию.

К аэродрому из г. Винницы был подведен подземный телефонный кабель.

В расположении Винницких Хуторов немцы построили пеленгаторную станцию»[1].

Естественно, из-за строительства столь секретного объекта гестапо реагировало на любые подрывные действия в городе и его окрестностях нервно и кроваво. Еще в период возведения ставки специальные зондеркоманды частым гребнем прочесали все близлежащие села и пригороды Винницы. В селе Стрижавка 10 января 1942 года было арестовано и расстреляно 227 человек. Но это злодеяние меркнет перед массовой расправой в самой Виннице, где во время тотальной облавы задержали, а потом уничтожили около 17 тысяч человек.

Да, «Вервольф» усиленно охранялся: дивизией СС «Великая Германия», танковым подразделением, восемью зенитными дивизионами, истребительной авиацией, а по периметру ограждения располагалось в несколько линий бесчисленное количество дотов, пулеметов и артиллерийских позиций. Но всякий мегаобъект такого рода имеет ахиллесову пяту: он должен снабжаться. Возить продовольствие и предметы первой необходимости из Германии или Польши? Далековато. Немцы завели огородное хозяйство в районе ставки (Гитлер, напомню, был вегетарианцем), а все остальное призвана была обеспечивать промышленность Винницы — мукомольный комбинат, мясокомбинат, консервный завод, спиртозавод, мебельная фабрика.

Однако именно им стали прямо угрожать подпольщики, когда в начале 1942 года перешли от распространения антинацистских листовок к более серьезным действиям. Они отравили мышьяком сто тонн мяса на мясокомбинате, а потом и вовсе его сожгли. Спалили также продовольственные склады, нацистский Дом пропаганды и крупнейшую в области Винницкую мельницу. Долго потом в подполье рассказывали анекдот из жизни, как поджигатель мельницы Василий Крючков, он же Васо Осикишвили, человек артистичный и остроумный, метался среди огня с ведром воды, громче всех кричал «Пожар!» и безуспешно пытался погасить огонь. На железнодорожном узле связи испортили часть оборудования. Группа, работающая на водоканале, сожгла бензохранилище, а зимой сняла изоляцию с трубопровода и заморозила его.

Окрыленные успехом, подпольщики вместе с партизанами организовали массовый побег военнопленных из лагерей и переправили их в партизанские отряды. Причем не с пустыми руками, а с оружием из схронов, оставленных отступающей Красной армией. По свидетельству донецкого писателя Станислава Калиничева и бывшего командира партизанского отряда Петра Кугая, в существовавшем до 1992 года Винницком областном архиве компартии Украины хранились сведения о том, что городские подпольщики, руководимые Бевзом, Левенцом, Тетеревским, Азарашвили, направили в партизаны 800 человек, передали 570 винтовок, три пулемета, 82 автомата, освободили из концлагерей 1000 военнопленных[2]. И все это происходило под боком у «Вервольфа»!

31 марта 1942 года подпольщик Владимир Соболев, румяный безусый паренек, отвечавший в организации за связь с военнопленными, убил на улице города штурмбанфюрера СС (чин немалый для Винницы). Он это сделал без всякого приказа Бевза, по собственной инициативе. Стрелял из пистолета сверху, с чердака двухэтажного дома, причем левой рукой, потому что правую потерял на войне. Володя, конечно, тренировался в стрельбе в глухом лесу, но все равно точность его выстрела «нерабочей» рукой поражает. Я не знаю, существовали ли в истории до него однорукие стрелки-диверсанты, да еще и не проходившие специальной подготовки. Поймать Соболева после покушения не смогли: он заранее обеспечил себе путь отхода, хотя не обладал таким опытом, как, скажем, Николай Кузнецов.

На следующий день подпольный центр собрался на экстренное заседание в библиотеке по поводу теракта Соболева. Его осудили за самовольные действия, но по поводу тактики индивидуального террора мнения разошлись, в том числе и среди руководства. Радикальный обычно парторг Левенец был в принципе против, напоминая о точке зрения Ленина на этот вопрос, а Бевз возражал, говоря, что в стране не революция, а война, на которой врагов уничтожают физически, и что неплохо бы таким образом перебить всю верхушку нацистов в Виннице. Расстались каждый при своем мнении, не вынеся никакого решения.

Нацисты, по своему обыкновению, отомстили массовой кровавой расправой над мирными жителями. 6 апреля они расстреляли близ Литинского шоссе под Винницей 8 тысяч человек, в большинстве своем евреев. Потрясенный Левенец изменил свою позицию относительно террора, и центр дал добро Соболеву, а также Данилову и Бутенко на ликвидацию высокопоставленных нацистов.

Соболев замыслил убить гебитскомиссара (главу района) Нольтинга. Действовал он снова один, на свой страх и риск. Вечером занял выбранную заранее позицию в парадном напротив гебитскомиссариата, дожидаясь, пока выйдет Нольтинг. Тот сел в машину. Как только она поравнялась с парадным, Володя выстрелил почти в упор, кинулся черным ходом во двор, не спеша пересек его и вышел другим парадным на соседнюю улицу. Когда началась облава, его уже и след простыл. Как и в первый раз, он все сделал правильно, да вот только Нольтинг был ранен, а не убит.

Этим покушением дело не ограничилось. Возле Тяжиловского переезда произошло крушение двух поездов, погибло много вражеских солдат. В старом городе убили четырех немецких офицеров. Вывели из строя трансформаторы городской подстанции. И все это время антигитлеровские листовки появлялись в Виннице с регулярностью утренних газет — каждый день.

Подбирались подпольщики и к «Вервольфу». Они угрожали уже не только снабжению ставки, но и самой ставке. В районе Пятничаны они перерубили подземный кабель, идущий к «Вервольфу» (его, кстати, рубили не раз и в нескольких местах, унося при этом вырубленные куски). Гестапо, подстегиваемое окриками из Берлина, как огня боялось рассекречивания ставки, а именно это и происходило.

Между 16 и 20 апреля 1942 года, уже после прибытия Гитлера в «Вервольф», члены немировской группы Бондарь, Балер и Прокудин покинули Винницу, чтобы переправить за линию фронта сведения о новой ставке Гитлера. При этом группа получила забавный пароль и отзыв, по свидетельству Григория Прокудина: «Левченко дал нам пароль, выданный ему ЦК КП(б)У для осуществления связи с ЦК <...> “Не продадите ли вы черного пивня”. В ЦК КП(б)У должны были дать ответ: “Нет, был, но сами съели”. Все эти выражения нужно было произнести на украинском языке...»[3]

Через Житомир группе удалось добраться до Белоруссии, связаться с партизанами, которые самолетом отправили сержанта госбезопасности Прокудина в Москву. Там 17 февраля 1943 года в Центральном штабе партизанского движения он докладывал о положении в Виннице и таинственном объекте у села Стрижавка. И тогда впервые на официальном уровне прозвучала информация, ныне на разный лад варьирующаяся в фильмах о попытке покушения на Гитлера в «Вервольфе»: «Через Штелика (Стеглика А.К., старшего инспектора Винницкого управления железной дороги, чеха по национальности. — А.В.) было установлено, что в Винницу должен прибыть Гитлер. Это было в начале июля месяца 1942 года. Штелик дал Бялеру прочесть телеграмму секретного порядка, в которой сообщалось о прибытии из Брест-Литовска Гитлера. В телеграмме указывался номер эшелона (462). Под этим номером должно было проследовать два поезда. Гитлер должен был следовать во втором. Впереди должны были идти контрольные поезда и дрезины...»[4]

Дальнейший текст о прибытии фюрера в Винницу был при публикации докладной Прокудина (1971 год) купирован: видимо, речь шла о неудавшемся или несостоявшемся покушении на Гитлера. Я не представляю, почему это тогда составляло гостайну. Деятельность советской цензуры (а я еще застал ее краешек) меня вообще изумляла. Сколько крови она выпила у Владимира Богомолова, требуя купюр в выдуманных им документах из романа «В августе сорок четвертого»! Умом Главлита не понять, аршином общим не измерить... А теперь где вот найти эту бумажку из упраздненного Винницкого партийного архива?

Но каковы сведения, которые удалось собрать немировской группе! И в какой срок! Они имелись уже «в начале июня 1942 года», за месяц с лишним до приезда Гитлера в «Вервольф»! То, что их доставили в Москву только в феврале 1943 года, не вина подпольщиков, лишенных рации.

Я не знаю, как попал в Винницкое подполье Станислав Иванович, и, вероятно, уже не узнаю никогда. Могу только предполагать, что либо с помощью Виктора Данилова, который осуществлял связь Бевза с подпольщиками на железной дороге, либо через упомянутого Прокудиным старшего инспектора К.А. Стеглика. Но меня, как и в случае с Василием Алексеевичем, интересует вопрос: зачем он туда попал? С Василием Алексеевичем все же легче — он был солдат и принимал присягу. А Станислав Иванович — с его бронью, шляхетским гонором, антисталинизмом и польско-католическими настроениями? А котюжанский сад, возвращенный немцами?

Старший сын Станислава Ивановича, Анатолий Станиславович, говорил мне: «Если бы немцы дали землю, народ не побежал бы в партизаны. А они не только ничего не дали, но и заставили работать на себя в колхозах, как коммунисты». Это кое-что объясняет, правда, не в отношении Станислава Ивановича. Войновский лес немцы, конечно, зажали, но сад-то вернули. На мой взгляд, все завоеватели, когда-либо хозяйничавшие на Украине (а немцы дважды — в 1917–1918 и 1941–1944 годы), делали одну и ту же ошибку.

Они полагали, что если люди привыкли к жестокости своей власти, церемониться с ними не нужно. Холоп хорошо слушается кнута, зачем тратиться на пряники? Но феномен национального достоинства людей часто в том и состоит, что от чужой власти они не будут терпеть того же, что от своей. Даже в повседневной жизни мы не терпим от чужих начальников того, что от своих. А если чужая власть хочет быть еще более жесткой (или жестокой), чем прежняя, люди предпочитают умереть, но не подчиниться. Мне рассказывали, что в Харькове во время оккупации немецкие патрули публично расстреливали на рынке пойманных с поличным воров. Торговать (и покупать) стало спокойней. Но мало кто отзывался без страха и ненависти об этой акции. Да, воров и прежде жестоко били, иногда, наверное, войдя в раж, и убивали, но не хладнокровно же пристреливали? Последний сквалыга за прилавком, если у него осталось чувство человеческого самосохранения, понимал: если они считают возможным убить вора, как собаку, точно так же могут убить при случае и меня. И те, кого иногда зло называют хохлами-куркулями, не поддержали в массе своей ни Скоропадского с Петлюрой, ни Стецько с Бандерой. Это, разумеется, относится и к русским, и к белорусам. Это относится и к тем, кто не желал бы сегодня церемониться с восточными славянами. Политологи вам просчитали: у них тоталитарное сознание, в мягкости они видят признак слабости. Смотрите не ошибитесь: люди не так легко просчитываются, даже на компьютерах. Немцы уже всех солдат на бумаге расселили в Москве, с указанием адресов, но получили не дома, а тесные домовины.

Станислав Иванович и при немцах работал дежурным по станции Винница-Товарная. Став членом организации Бевза, он оказался одним из немногих подпольщиков, хорошо знавших, сколько и куда следует составов с солдатами, пушками, танками и самолетами. Он знал, где и когда они могут оказаться в нужный момент. Без таких людей невозможно организовать масштабные диверсии, подобные той, что была у Тяжиловского переезда. И полетели под откос тяжелые поезда, спотыкаясь о вставшие вдруг дыбом рельсы, заполыхали зарницы на полнеба от рвущихся боеприпасов, заголосили сжигаемые на корню зондеркомандами подольские села.

16 июля 1942 года в «Вервольф» впервые должен был прибыть Гитлер. Из Берлина в начале июля пришел приказ ликвидировать любой ценой Винницкое подполье, находившееся в столь опасном соседстве со ставкой фюрера. В организацию, прежде всего в ее молодежную часть, были внедрены агенты-провокаторы. Имя одного из них история сохранила — Ткач, он же Ткаченко. В прежней жизни он был партийцем из Винницы, Бевз его немного знал и оттого ему поверил, чему способствовала «настоящая» печать Киевского горкома партии на мандате Ткача, сработанном немецкими специалистами.

Гестапо и тыловая контрразведка немцев не проводили изощренных расследований — хватали всех, на кого падало подозрение. Железнодорожников в первую очередь. Арестовали свыше семи сотен человек, в том числе Ратушную, Войцеховского, Соболева, Бутенко, а позже Бевза, Левенца, Данилова... Не избежал этой участи и дед. Но привели его не в гестапо, а в обыкновенную варту, полицейский участок. Это могло означать, что серьезных улик против него не было, но вряд ли могло облегчить положение Станислава Ивановича. Никаких улик немцы и не искали, стремились выбить признания. Сначала пытки, потом улики. А на нет и суда нет. Живым из рук гестапо мало кто выходил. А если и выходил — то прямиком в концлагерь. Так было с измученной пытками Лялей Ратушной, прямых улик против которой не имелось. Но она-то как раз сумела с помощью взятки освободиться из Гниваньского лагеря в апреле 1943 года, вернулась тайно в Винницу и под псевдонимом Лукия Степко возглавила сильно поредевшее подполье. Бевз, Левенец, Бутенко, Войцеховский, Данилов, Соболев и многие-многие другие были расстреляны.

...Пришел следователь, седой человек в штатском. По всем повадкам и по тому, как тянулись перед ним полицаи, был он немец, но без малейшего акцента говорил по-русски. Записав фамилию, имя и отчество Станислава Ивановича, он внимательно на него посмотрел усталыми глазами и вдруг спросил:

— Ваш отец, Иван Подгурский, был до революции управляющим сахарным заводом?

— Да. — Это от немцев дед не скрывал, его и на дороге, по-видимому, поэтому оставили.

— А как звали вашу мать?

— Анной.

— А девичья фамилия?

— Войно.

— Правильно. Я хорошо знал их. Мы ездили друг к другу в гости. Я служил управляющим в экономии по соседству. Тебя я тоже помню, только совсем маленьким. Анна Ивановна жива?

— Да.

Немец помолчал и спросил:

— Ты большевик?

— Нет.

— Учти, нам это несложно проверить. Как ты попал на железную дорогу?

Станислав Иванович объяснил как мог. Следователь долго смотрел ему в глаза, потом сказал:

— На железной дороге гибнут не только наши солдаты. Гибнут ваши машинисты, путейцы, просто мирные жители. Жиды и большевики обрекают их на смерть, а сами прячутся по лесам и конспиративным квартирам. Разве они мало пили вашей крови? Идет война, и в ней должны участвовать только военные. Гражданские лица, осуществляющие разбой и вредительство, — преступники. И судят их по законам военного времени. Если ты будешь честно отвечать на мои вопросы, я в память о твоем отце сделаю все возможное, чтобы облегчить твою участь. Если будешь лгать, я не смогу тебе помочь. Ты был связан с подпольем?

Станислав Иванович недолго задумывался. Следователь, может быть, и был другом отца, но сейчас он был враг.

— Нет, — ответил он.

— Хорошо, спросим по-другому. Ты не сообщал кому-нибудь сведения о прибывающих и отбывающих поездах, ну, к примеру, в частном разговоре?

— Нет, нам это запрещено.

Немец поднялся и отошел к окну:

— У тебя есть дети?

— Да.

— Сколько?

— Шестеро.

Следователь снова задумался, ходил по кабинету, потом неожиданно спросил:

— Ты веруешь в Бога?

— Да.

— Перекрестись.

Дед перекрестился на православный манер, почему-то не вспомнив в эту минуту католических симпатий.

— А теперь прочти три молитвы на выбор.

Станислав Иванович прочел по памяти «Отче наш...», «Богородице, Дево, радуйся...» и «Верую...». Немец внимательно слушал, кивал.

— Да, да. Правильно. Я ведь сам православный, женат на русской. Что мне с тобой делать? Шестеро детей... Иди домой.

Дед заплакал. Следователь отвернулся, потом полез в стол, достал две буханки хлеба:

— На, отнеси своей семье. И чтобы и на пушечный выстрел больше не подходил к железной дороге.

Преданный Ткачом Бевз тогда еще оставался на свободе — очевидно, для того, чтобы гестапо могло следить за теми, кто приходил к нему в библиотеку. Но Бевз уже догадывался о слежке и запретил подпольщикам появляться на Депутатской. Станислав Иванович через связного откровенно сообщил Ивану Васильевичу об обстоятельствах своего ареста и освобождения, и тот посоветовал исчезнуть из города.

Дед решил переехать с семьей на правый берег Южного Буга, поближе к родным краям, входящим в то время в румынскую зону оккупации, называемую Транснистрией (что, между прочим, в переводе на русский значит Приднестровье). Здесь он стал партизанским связным, а на хлеб зарабатывал сапожным и скорняжным делом, чему румыны не чинили никаких препятствий. В начале 1943 года в Котюжаны нагрянули румынские жандармы. Вытащив Станислава Ивановича из дому, заставили его поднять из ямы на заднем дворе хранящийся там навоз. На дне лежало оружие. Видимо, «сигуранца» хорошо знала, где искать и что искать. Дед впоследствии подозревал, что на него донес его шурин с редким для мужчины именем Тоня (Антонин) и еще более редким отчеством Минович, которого он прежде нередко бивал за подлый характер. Тоня при румынах процветал, держал магазин. Закончив обыск, жандармы на глазах у детей, жены и матери стали лупцевать Станислава Ивановича плетками и прикладами. (Эти румынские плетки многим запомнились. Поэт Виктор Пеленягрэ, родом из Молдавии, рассказывал о первой реакции своего отца, выпивохи с большим стажем, на призывы местных националистов к немедленному «воссоединению» с Румынией: «Не хочу, чтобы румынский жандарм бил меня пьяного плеткой». Он еще помнил оккупацию!) Устав, румыны привязали деда к лошади и погнали ее вскачь. В жандармерии его бросили в холодный подвал, пытали и били несколько дней без перерыва. Станислав Иванович никого не выдал. Утверждал, что оружие оказалось в яме без его ведома. Тогда на него махнули рукой и решили передать дело в тираспольский суд. (Таково было преимущество румынской администрации перед немецкой.)

Когда дед и охранявший его конный солдат следовали на станцию, чтобы ехать в Тирасполь, едва не повторилось прошлогоднее чудо. В лесу конвоир на ломаном русском внезапно предложил Станиславу Ивановичу бежать. «Ваши побили немцев под Сталинградом. Немцы передают по радио траурную музыку. Такого еще не было. Румыны не хотят больше воевать за немцев. На нас и так много крови. Беги. А я скажу, что на меня напали партизаны». Станислав Иванович подумал и отказался. Он-то убежит, а что будет делать его семья, если за нее возьмется «сигуранца»? Да и кто поручится, что солдат не имел приказа вместо суда пристрелить его «при попытке к бегству»? Это случалось сплошь и рядом. Полагаю, что подсознательно Станислав Иванович не мог не понимать еще одной вещи: двух одинаковых чудес кряду обычно не бывает.

Уездный суд в Тирасполе приговорил деда к десяти годам тюремного заключения. Здесь он узнал еще одно отличие румынской репрессивной системы от немецкой. Румынская тюрьма была по-восточному жестокой, но и по-восточному коррумпированной. Как-то Станислав Иванович, не имея под рукой практически никакого материала, починил сокамернику сапоги. Надзиратель увидел это и, зазвав деда в караулку, предложил: «Я тебе приношу кожу и все необходимое, а ты шьешь мне сапоги. На работу не выходишь, получаешь хорошее питание». Станислав Иванович, конечно, согласился. Надзиратель забирал готовую обувь, относил на рынок знакомому торговцу и получал с него солидные проценты.

Впрочем, я, кажется, немного поторопился противопоставить румынских тюремщиков немецким. Примерно в это же время родственники Ляли Ратушной и оставшиеся на свободе винницкие подпольщики собрали крупную сумму денег на взятку чиновнику немецкого Гниваньского концлагеря. В итоге накануне 1 мая 1943 года Ляля оказалась на свободе.

Дедова продукция пользовалась большим успехом в Тирасполе. Надзиратель богател, богатея, добрел. На рынок они вскоре ходили вместе. Тюремное начальство, обутое в дедовы сапоги, смотрело на это сквозь пальцы. Станислав Иванович познакомился с торговцем-молдаванином, и тот стал в обход надзирателя тайком платить ему кое-какие деньги. Так прошел год. С каждым новым поражением немцев у «потомков цезарей» убавлялось спеси. Во время посещения рынка надзирателем и Станиславом Ивановичем в начале марта 1944 года торговец зазвал их и еще одного солдата внутрь лавки и предложил отметить удачную сделку, от чего прежде надзиратель в присутствии деда категорически отказывался. Теперь же только махнул рукой. «Пусть он тоже выпьет. Заработал». Начался пир. Румыны орали песни, дед им подпевал, но был трезв как стеклышко, потому что молдаванин, улучив момент, шепнул ему: «Не пей». Вскоре тюремщики заснули. Торговец подмигнул Станиславу Ивановичу и сказал: «Есть одна такая травка, хорошо дурманит. Слушай, Подгурский, у меня сын в Красной армии, и я тебе помогу. Наши стоят уже под Винницей, скоро будут здесь. Тебя могут вывезти в Румынию, а могут и просто расстрелять. Свяжи меня и их и беги. Вот, возьми молдавскую одежду, а здесь в узелке еда и деньги». — «Но что нам мешает выпить по стакану вина без травки?» — спросил дед, долго наблюдавший с завистью за пьющими румынами. Молдаванин засмеялся, принес из погреба прохладный кувшин, они выпили, Станислав Иванович связал тюремщиков, забрал у надзирателя пистолет, а у солдата обоймы от винтовки, чтобы они, очухавшись, не пристрелили сгоряча торговца, а потом связал и молдаванина. Они поцеловались на прощание, и дед пустился в бега.

Однако добраться до верховьев Буга было не так-то просто. Дороги днем были забиты отступающими немецкими и румынскими войсками, приходилось передвигаться ночью, а днем прятаться в лесах и виноградниках. Вскоре после побега Станислав Иванович чуть не попался. На рассвете он тайком забрался на чердак одного дома на окраине села и лег было спать, но тут на беду нагрянула немецкая фельджандармерия на мотоциклах. И сразу — в этот дом! Дед спрятался за печную трубу. Немцы осмотрели все внизу, и один из них полез на чердак. Наверху солдат включил фонарик и, передернув затвор автомата, пошел прямо на деда, к печной трубе. Станислав Иванович молился, стиснув рукоятку пистолета. Шаги приближались, дед уже слышал дыхание немца. Вдруг он выругался: «Шайзе!» («Говно!») — и стал, светя себе фонариком, чистить с отвращением сапог о балку. После этого он продолжать осмотр не стал, а спустился вниз, ругаясь.

Приднестровское население было, слава богу, советским (как и тираспольский торговец), то есть проживало до 1940 года на территории молдавской автономии в составе Украины, и помогало чем могло. Тема навозной ямы, так несчастливо завершившаяся для деда в Котюжанах, вскоре повторилась, только наоборот. Именно в тайной землянке, замаскированной под навозной ямой, прятал деда от немцев и румын три дня один молдаванин. Поэтому я не очень верю в версию об «аппаратном» происхождении приднестровского сопротивления. Почитайте «Уголок Бессарабии» В.В. Розанова — и вы убедитесь, что многонациональное Приднестровье еще в 1913 году являлось патриотическим очагом на юге России.

Постепенно дороги очистились от вражеских войск. Ощущалось уже дыхание приближающейся Красной армии. Победоносно завершался второй из «Десяти сталинских ударов» 1944 года — битва за Правобережную Украину. Во второй половине марта в районе Каменки, на нынешней границе Приднестровской Молдавской Республики с Украиной, Станислав Иванович увидел бойцов 4-й гвардейской армии 2-го Украинского фронта. Эта территория еще за три дня до прихода наших была захвачена местными партизанами. Реакцию населения на освобождение от «румынских братьев» Станислав Иванович характеризовал как «ликование». Красноармейцев и партизан угощали лучшим вином и отборной бараниной. Во время веселья дед разговорился с одним подполковником, и тот неожиданно оказался хорошо осведомленным о делах Винницкого подполья. Выяснилось, что подполковник — из фронтовой разведки и одно время работал на «винницком» направлении. Задав Станиславу Ивановичу несколько специальных вопросов, он убедился, что дед рассказывает правду, и посоветовал, сославшись на него, сразу же обратиться в органы контрразведки в тылу наступающих войск.

К несчастью для Станислава Ивановича, все произошло наоборот: не он пошел в особый отдел, а его, появившегося на территории прифронтовой Винницкой области в рваной молдавской одежде, без документов, с надзирателевым парабеллумом и оккупационными леями в карманах, туда отвели. О Винницком подполье допрашивающий его капитан, видимо, слыхом не слыхивал, а вот упоминание о подполковнике воспринял крайне подозрительно: «Ах вот как. Вам известен даже подполковник Эн. Кто тебя заслал в прифронтовую полосу? С какой целью?» И пошло-поехало. Допрашивали, как водится в СМЕРШе, ночью, а днем не давали спать. Изможденный за время блужданий в междуречье Днестра и Буга, дед уже не понимал ни смысла, ни сути задаваемых вопросов, но подсовываемых ему бумаг не подписывал. На рассвете после очередного допроса капитан дал ему поспать ровно десять минут, потом посадил в «студер» под охраной двух солдат и отвез в безлюдное место. Здесь он подвел Станислава Ивановича к краю обрыва и сказал ему, что он приговорен к высшей мере наказания как изобличенный немецко-румынский шпион и приговор будет сейчас приведен в исполнение. У едва стоявшего на ногах деда это известие не вызвало никаких эмоций — ни отрицательных, ни положительных. Капитан вынул пистолет, навел на Станислава Ивановича и сказал: «Впрочем, мы можем тебя помиловать и заменить расстрел двадцатью пятью годами, если ты во всем признаешься». Дед молчал, мучительно пытаясь не заснуть. Капитан выстрелил, но поверх головы Станислава Ивановича. Тут он немного пришел в себя и выругал смершевца матом. Тот стрелял еще раз, и снова мимо, и снова дед обкладывал его сочными матюгами. Потом капитан плюнул, махнул конвойным, Станислава Ивановича бросили в «студер» и поехали обратно.

Неизвестно, чем бы эти изуверские игры закончились, если бы в особом отделе не случился по делам службы знакомый подполковник, имя которого, к сожалению, память родственников не сохранила. Узнав, что Станислав Иванович находится здесь под арестом как диверсант, подполковник велел вызвать его и попросил показать капитану следы румынских пыток. К тому времени пришел запрос из Винницы о личности Станислава Ивановича. Подполковник распорядился прекратить дело, выдать деду справку, удостоверяющую личность, и отвезти в Котюжаны на автомобиле.

Именно от этого своего спасителя Станислав Иванович узнал печальную весть, что 18 марта, в самый канун освобождения Винницы, Ляля Ратушная была убита очередным предателем, внедрившимся в организацию. Видимо, он в чем-то прокололся и боялся, что после прихода Красной армии Ляля его разоблачит. Предатели — настоящий рок для Украины. Только в рассказанной мной истории они предали Бевза, Левенца, Ратушную, Станислава Ивановича... Иуды тенью следовали за каждым героем, да не по одному, а сейчас и вовсе вышли из тени. В тень теперь загнали героев.

За несколько дней до приезда деда в Котюжаны моя мама Лариса и ее брат Ваня, сидя на печке, спорили, кто будет счастливее. Мама говорила, что тот, кто первым увидит папу, когда он вернется, а Ваня утверждал, что тот, в чей день рождения он вернется. Ночью 17 апреля 1944 года маму разбудил и подхватил на руки заросший бородой до самых глаз человек, которого она не сразу узнала. Это был Станислав Иванович. Мама выиграла, но и Ваня не проиграл — он родился как раз 17 апреля. Только вот счастья, по-моему, в жизни им выпало мало, особенно маме.

Дед не говорил властям о своих подозрениях насчет «шуряка» Тони, но сам разобраться пошел. Тоня ждал его и собрал полный дом родственников, включая своего папашу по имени Мина, мужиков, толстомясых и кряжистых. Завидев приближающегося Станислава Ивановича, каждый из них без затей взял в руку по табуретке. Дед посмотрел на это, плюнул и ушел. Прежде в таких ситуациях он никогда не отступал. Видно, укатали крутые горки войны и Станислава Ивановича.

После войны семья снова пустилась в скитания — Западная Украина, Западная Белоруссия. Считалось, наверное, что в этих краях сытнее. Здесь свирепствовали отряды ОУН и Армии Крайовой. Даже моя мама, убежденная и давняя антикоммунистка, с ужасом рассказывала об их «борьбе». Как-то один врач, член ВКП(б), поехал на упряжке по вызову в глухой район. Обратно в страхе косящаяся на повозку лошадь привезла труп, порубленный на мелкие куски.

Станислав Иванович, переживший массовый немецкий террор, три ареста, румынские пытки и бежавший из тюрьмы, не знавший себе равных в кулачном бою и укладывавший на лопатки китайских борцов-профессионалов, погиб от руки обыкновенного уголовника, ударившего его сзади камнем. Это случилось в 1947 году в Западной Белоруссии. Один мальчишка в школе преследовал маму и ее младшую сестру Галину — бил, дергал за косы, кидался камнями. Они пожаловались отцу. Станислав Иванович поймал мальчишку и надрал ему уши. Парень в свою очередь пожаловался двум своим братьям, прежде судимым за разбой. Братья пригрозили расправиться со Станиславом Ивановичем. Мальчишка тем временем продолжал приставать к девочкам. Дед повторно надрал ему уши, теперь крепче. Братья пришли драться, и Станислав Иванович их побил. «Мы цябе зробим» («Мы тебя сделаем»), — предупредили они. Однажды вечером они подкараулили в кустах деда, когда он ехал на велосипеде с работы, и ударили по голове большим камнем. Станислав Иванович упал, но вскоре поднялся и сел на велосипед. Когда он приехал домой, состояние его ухудшилось. Через три дня он умер от кровоизлияния в мозг.

Братьев арестовали, и спустя некоторое время состоялся суд, на котором свидетели обвинения, включая начальницу местной милиции, вдруг резко поменяли показания на противоположные, — типичный случай местнической круговой поруки. И лишь один свидетель, приезжий, известный в тех краях как Американец, хотя в Америке вроде бы никогда не был (к моему большому сожалению, я не знаю его настоящего имени), настаивал на прежних показаниях. Надо отдать должное прокурору и суду (это была выездная сессия), обратившим внимание на внешне незаметные противоречия в заявлениях подкупленных или запуганных свидетелей и отклонившим версию о несчастном случае. Братья получили по 11 лет строгого режима.

Отныне кормить семью из девяти детей предстояло одной Людвиге Николаевне. И она, всю войну дрожавшая за Станислава Ивановича, вынесла и этот удар и нашла в себе силы снова бороться за жизнь. Дети не голодали, хотя и худо были одеты-обуты. В последующие годы судьба далеко разнесла их: от Украины до Дальнего Востока, от Молдавии до Подмосковья, от Армении до Венгрии. Иногда такая география не только разводила Подгурских, но и сводила. Мой отец и мамин брат Иван Станиславович, оба военные, проходили службу в Забайкальском военном округе, и жили мы в одном городе, на одной улице и даже в одном доме. В жизни Ивана Станиславовича таких совпадений вообще немало. В школе у Толи и Вани Подгурских был приятель Толя Камкамидзе, из жмеринских грузин. Как и дядя Ваня, он пошел после школы по военной линии. Через много лет Анатолий Камкамидзе командовал в Монголии дивизией, в которую из Забайкалья перевели Ивана Станиславовича. А в 1993 году генерал-лейтенант бывшей Советской армии А.И. Камкамидзе находился в Грузии и командовал тем, что в Тбилиси называли грузинской армией, а в Гудауте — бандами Шеварднадзе. Иван Станиславович вышел в отставку и поселился в Кишиневе. Последние годы жизни он провел в России. Прежде, подвыпив, он любил поругать советскую власть, но неизменно (и искренне) прибавлял: «Тем не менее это наша Родина, и, если потребуется, мы с твоим отцом будем защищать ее до последней капли крови». Теперь он умер, и ему не задашь вопрос, затронутый мной вначале: а где теперь наша Родина?

Заключение

Для меня это вопрос риторический, потому что, на мой взгляд, я ответил на него, рассказав о судьбах Василия Алексеевича и Станислава Ивановича. Два человека, принадлежащие разным восточнославянским традициям, совершенно противоположные по характеру и складу мышления, оба поставленные коммунистическим режимом в положение социальных парий, один солдат, другой гражданский, ведут себя в экстремальной ситуации, угрожающей гибелью страны, совершенно одинаково, проявляясь в этом как единый гражданский тип. Они не были счастливы в этой стране, часто и просто сыты не были, но боролись за нее как могли и даже как не могли. Они родились в государстве под названием Россия, и враги называли их всех русскими. Их Родина, а следовательно, и наша как родовое, духовное и геополитическое понятие — Россия, и не их вина, что кому-то пришло в голову зашифровать ее почти каббалистической аббревиатурой СССР.

Патриотизм как непосредственное ощущение, как свойство времени неразрывно связан с понятием державности. В.В. Набоков, которого никак не назовешь националистом-государственником, писал: «Мы верны России не только так, как бываешь верен воспоминанию, не только любим ее, как любишь убежавшее детство, улетевшую юность, — нет, мы верны той России, которой могли гордиться, России, создавшейся медленно и верно и бывшей огромной державой среди других огромных держав...» («Юбилей», 1927).

Я написал здесь то, чего не смог бы объяснить в Дубае украинским родственникам в простом разговоре. Строго говоря, мы не можем испытывать того, что принято называть патриотическими чувствами, ни к одной из бывших республик СССР, в которых ныне проживаем. Патриотические чувства слишком зависят от прошлого и настоящего, чтобы быть свободно проецированными в будущее. Василий Алексеевич и Станислав Иванович жили в одном времени, субъективном и объективном. Поэтому были патриотами одного Отечества. А мы? Очень многое зависит от тех, кто родился после 1991 года. Новое поколение не воспринимает столь остро, как мы, «развод» народов СССР. Но и ему следует ответить на вопрос: кто мы такие? Оттого я и выуживал из забвения для главы «Станислав Иванович Подгурский (окончание)» имена подпольщиков-антифашистов, чтобы их потомки на Украине помнили, за что умирали их предки.

Редкий народ не переживает падения и кризисы, поэтому судить о его качествах нужно по его способности подняться. Наши деды поднялись, вошли по трупам «сверхчеловеков» в горящие Кёнигсберг и Берлин. Их оказалось невозможно победить.

А нас? Стравленные Западом, мы воюем друг с другом. Но мы воюем вне времени, как люди без общего прошлого. А без прошлого нет будущего. Мы обречены вернуться к прошлому. Но не где-нибудь в Дубае, а на своей земле. Мы нигде не нужны, кроме как на своей земле.