* * *
В попытке прыгнуть выше головы
калечишь лоб и отбиваешь пятки,
но повторяешь это па, увы.
Увы и ах, ты на земное падкий.

Весна весной, но так печален двор,
и тишина кругом, как перед боем.
Ни дать ни взять Господь глядит в упор
на нас с тобой — и с радостью, и с болью.

Казалось бы, у нас у всех душа,
но я ее все реже осязаю:
печаль и радость пьют на брудершафт,
синхронно обливаются слезами;

и хочется сказать, но промолчу.
Весна весной, а жизнь пошла такая.
И как пылинки тянутся к лучу,
так я к тебе, себя не понимая.


* * *
Но ни к чему здесь, в бреду сермяжном,
не понимая, где верх, где низ,
пенять на то, что и я однажды
вдруг всем нутром осознаю жизнь,

как только между тобой и ложью
вдруг брызнет небо и бросит в дрожь,
я попытаюсь и подытожу.
Но что итоги? Цена им грош.

На том и баста. Берите выше.
Я был и не был. Я там и здесь.
И не ушел я — за хлебом вышел.
И слава Богу, не вышел весь.


* * *
Ты в куртке стоишь по колено в снегу
в апреле, как чистая совесть,
а я в необъятном цвету — не могу
не врать, приукрашивать то есть.

Такая свобода кругом! Хоть кричи
в лицо обалдевшему лесу.
Я в общем и целом спокоен почти
и верен судьбе как процессу.

Какие-то люди все время фонят,
на грани фантастики блеют
в Сети: отделяют козлят от ягнят,
а верить и ждать не умеют.

Короче, держись! Я до лета могу
писать, на контрасте играя.
Ты в куртке стоишь. По колено в снегу.
В апреле. На Пасху. Живая.


* * *
Как только что-то вслух произнесешь,
подумай, что слова не имут срама,
как собственная жизнь, работа в СОШ:
и там и там не выйдет без обмана —

на сером небе место застолбишь,
откроешь дверь балкона нараспашку.
Так жить нельзя, а можно только лишь
представить за столом Серёгу с Сашкой.

В окно посмотришь — дети, кошки, пыль,
а в доме запах мирры и левкоя.
Ну что сказать? Я знаю, что любил,
хоть и не знаю, что это такое.


* * *
Но согласись, особенно под вечер
пейзаж напоминает кинозал,
буквальностью своей противореча
всему тому, о чем бы ни сказал

и ни подумал. Свет меняет линзу,
полоска леса кажется живой
и проплывет сначала по карнизу,
потом застынет в капле дождевой,

а ты живи пучком травы в бетонке,
не дергайся, просиживай штаны
и жди, пока не лопнут перепонки
от тишины.


* * *
Сливается в одно: окно,
где в перспективе замаячит
машина черная, как дно.
Но это ничего не значит:

мои старания, моя
непредсказуемость — короче:
окно — живая полынья,
рукой подать до ада ночи.

Теперь смотри на это все.
Цеди сквозь зубы обещанья.
Твои глаза, твое лицо —
как отголосок состраданья.

Потом другие будут тут,
целуясь, обнимаясь, плача,
доказывать, что любят, ждут.
И это — ничего не значит.


Д. Ч.

И вот стою и думаю о том,
что жизнь и смерть находят компромиссы,
когда заходишь в опустевший дом
и видишь тень, застывшую над миской,
вполне себе домашнего кота.
Дом опустел, я повторюсь, но это
скупые доказательства, приметы
того, что жизнь идет, пускай не та.

Такие, брат, сегодня пироги.
На улице монтируют опору:
да будет свет, не видно тут ни зги.
Но сколько, друг мой, нужно света взору,
чтоб не застрять на полпути к своим?
И никому здесь, в общем, не предъявишь.
Одно спрошу: ты жить меня заставишь?
Я понял, Дим.
Потом поговорим.

Потом, потом.
На улице хандра,
погода не балует нас с апреля.
Мы с миром тут покончили вчера.
Сегодня дождь.
И братская Корея.
А ты молчи, я знаю твой ответ,
но по закону кладбища и жизни
я благодарен Богу и Отчизне
за то, что жив.
А ты как будто нет.

Короче, так: в квартире полумрак,
дубак такой, что я сижу на кухне,
зажег конфорки, сволочь и дурак,
и жду, пока над ухом гром не ухнет.
Я так устал от этих новостей,
ты отслужил, ты лучше понимаешь.
Я говорю, а ты все это знаешь.
Как старший брат.
И всех живых живей.


* * *
Вокруг меня чугунная ограда.
Со мной все чаще говорят на «вы».
Несут цветы, которых мне не надо,
они растут у ног и головы.

Деревья надо мною крючковаты.
Внутри ограды мир предельно прост.
Плывут по небу клочья белой ваты,
предвосхищая мой карьерный рост.

Смиренны молчаливые соседи.
Да я и сам спокоен, как удав.
И на ограде аз и буки-веди
сидят, еще из виду не пропав.

Я помню все, что было не со мною,
и говорю на странном языке,
порыву ветра гулким эхом вторю,
как тихой песне где-то вдалеке.