Старый дворик в Махачкале. По утрам под звук журчащей из шланга воды женщины развешивают белье, шоркает веник из прутьев, каждый подметает у своего крыльца. Из приоткрытой двери слышны молитвы бабушки Ануш. Запах утренней мокрой пыли смешивается с запахом кофе из окошка, где живет гордая девушка на выданье. Мужчина, чье имя мы так и не узнали, выходит курить к углу глинобитной стены, сидит на корточках, смотрит за детьми. Он говорит, что раньше тут жили греки, евреи, русские, дагестанцы — все вместе. Теперь часть домов заколочена, один сгорел, один наш, надстроенный вторым этажом — для туристов.

Мы здесь гости, сняли дом на время литературного фестиваля. Наших имен никто не спрашивает, но здороваются как со старыми знакомыми. Во всех остальных одноэтажных домах живут несколько поколений местных жителей. Дома выстроились по кругу в своеобразный хоровод, отделены от проезжей части воротами. Поначалу мы удивлялись: какие маленькие, низкие домики, как в них входит такое количество людей? Но тепло сентябрьского солнца держит все двери домов открытыми, и можно увидеть их необычное строение: комнаты домов уходят вниз, куда-то в неведомую глубь земли. Если прогуляться по дворику, на уровне земли увидишь неприметные для глаза окошки, форточки, отдушины. Звуки повседневной жизни — голоса, покашливания, поскрипывания — делают окна живыми. Кажется, что они дышат, доставляя воздух в эти подземные жилища. Волшебные дома, этажами не вверх, а вниз. Самые необычные, разного размера окошки в доме мужчины без имени и его мамы, бабушки Ануш. С раннего утра к ней приходят подруги, в красивых черных платках, с маленькими сумочками. Они молятся, а в перерывах пьют чай и жарят детям попкорн.

Детей в дворике немного, но это особая радость нашему сыну. Дети добрые, открытые, быстро принимают нашего столичного ребенка в свои игры. Вот уже посадили его в магазинную тележку, катают по двору, вручили кота, кусок шланга, засунули в рот горсть попкорна.

Старший среди детей Адам, ему тринадцать лет. Красивый и серьезный, как всякий кавказский мальчик на пороге взросления. Он открыто смотрит в глаза, подает руку мужчинам. Он терпелив к шумным шалостям младших, к робкой суете девочек постарше. «Адам, — говорю я, — на какую букву ударение в твоем имени?» — «Можете называть как хотите, — отвечает Адам, — но мне нравится в начале». — «А мне нравится в конце», — отвечаю я. Адам кивает.

Девочка Патимат, возраста Адама, тоненькая, улыбчивая, голова покрыта платком. Две девочки с одинаковым именем Амина, веселые и ласковые. Сразу предложили сыну конфеты, палку, старую шину, показали, как пускать в луже кораблик. Двор в рытвинах и ямах — лучшее царство для детских игр и забав. Стекающая с белья вода образует целые реки во дворе, они освежают двор, приводят в восторг нашего сына. Он тут же залезает в лужу вместе с другими детьми. В столице такого не увидишь.

«Как зовут вашего мальчика?» — спрашивают дети. «Илюша», — отвечаю я. «И-и-и-лю-у-ша-а-а», — кто-то басом поет имя сына. Черноглазый, чуть настороженный, красивый — это Осман, младший брат Адама. Осману шесть лет, но он только начал говорить. Он живет в своем собственном мире, где слова произносят нараспев, словно поют древнюю песню. «Си-и-и-ний тра-а-актор». В руках Османа по синему трактору, он очень любит эти игрушки. Осман протягивает Илюше один из тракторов, доверяя ему самое дорогое. «Спасибо», — говорит сын. «Спа-а-си-и-и-бо-о», — словно пробуя слово на вкус, отвечает Осман. «Машинка», — говорит сын и протягивает Осману свою бетономешалку. «Маши-и-инка-а», — повторяет Осман. «Играть», — предлагает Илюша. «И-и-иг-ра-а-ать», — соглашается Осман. Они хорошо понимают друг друга, хотя Илюше всего три года и он тоже только начал говорить. Дети оберегают Османа от тревог и печалей, девочки тискают его, нянчатся с ним, репетируя будущее материнство.

Чуть младше Патимат и Адама мальчик Нариман, ему девять лет. Мимо их с мамой дома к нам часто ходят друзья, громкие, много говорящие писатели, а также яркая, крупной красоты светловолосая женщина, тоже писатель. Она поет у нас дивные, нежные песни о любви, которые слушает через открытое окно весь наш дворик. И первыми их слышат Нариман с мамой. Через несколько дней наблюдений за нашей жизнью Нариман со всей детской искренностью спрашивает: «Мама, почему русским все можно, а нам нет? Почему им не надо так много молиться? Почему они могут гладить собак? Почему они кушают разное мясо, а мы нет? Почему?» Мама и я смотрим друг на друга. Мама смущается, а я говорю: «Нариман, мы тоже много молимся, у нас тоже есть запреты, и не все могут гладить собак». Про собак я сказала, чтобы успокоить ребенка, ничего не знаю о запрете, но собак в Махачкале и правда не увидишь. Нариман не верит мне, смотрит на маму. Она кивает, говорит: «Это так, и русским не все можно. Иди, Нариман, в дом, время молитвы». Нариман расстроен, он хочет продолжать игру. «Нариман, мы подождем, не будем играть без тебя», — кричит ему Адам, и все дети оставляют мяч. Нариман улыбается и идет в дом.

У Адама всегда есть дело. Только он появляется во дворе — дети собираются вокруг него. На крыльце дома они постоянно что-то чинят, ремонтируют, совершенствуют велосипеды на свой манер. К Адаму приходят ребята с других дворов, приносят скейты, самокаты, он что-то там меняет, стучит, подкручивает. Не каждый уезжает на исправленном «транспорте», но все довольны. Помню, как одно раннее утро было оглашено громким стуком. Была суббота, с утра пораньше все были уже во дворе. Дети в Махачкале учатся в три смены, в будний день им сложно собраться вместе. Поэтому в выходные нельзя терять ни одной драгоценной минуты детства. Стук и увиденная картина подтвердили важность дела, которым была занята вся компания. К одной стене прислонили видавшую виды лестницу, на ней стоял Адам. Он держал шину от велосипеда и прибивал ее к стене. «Мы хотим сделать кольцо для игры в баскетбол, — пояснил Адам, — я видел хорошее кольцо в Интернете, но надо сначала накопить денег. А пока сделаем такое». Шина прибивалась плохо, она висела как грустный удав, которому не дают спать. Она не желала становиться баскетбольным кольцом. Младшие мальчики столпились у лестницы и держали коробку с инструментами. Наш сын тоже присоседился, взявшись за край коробки. Все помогали Адаму в таком важном деле. Столетняя стена дома крошилась, сыпалась, известняк золотой струйкой сочился в дырки и закутки стены. Здесь же, на старом столе, девочки мочили из плошки песок, размазывали его руками по старой картонке, причудливо превращали мокрую грязь в диковинные узоры. Каждый из детей поводил по ней пальцами, наподобие волн, грязь застывала, и будто море проступало на ее подсыхающих мазках. «Мы потом найдем раму, — объяснила первая Амина, — вставим в нее нашу картину, и будет произведение искусства». — «Вы видели картины в музее?» — спрашиваю я. «Да, мы ходили с классом, — отвечает вторая Амина, — а еще картина есть у нас дома. Вон там». Она показывает мне на окно одного из домов. Приглядевшись, я вижу в комнате огромный старый портрет. На нем изображены горцы: четверо мужчин в бурках и папахах. Написаны они просто, даже немного наивно. «Красивая», — говорю я. — Это чьи-то дедушки?» — «Это джигиты», — отвечает Амина, не отрываясь от своего занятия.

В один из дней Адам приносит из школы целый пакет сладостей и начинает угощать детей. «У нас праздник, — объясняет он, — позовите Илюшу». Илюше выдают чупа-чупс, несколько штук мармеладных мишек. Сын доволен, жует, смотрит, как все с радостью делятся сладостями. Вода бежит по неровным камням двора, по земле, утоптанной жизнью людей, которые жили тут и будут жить еще и еще. Чудесные ручьи образуют запруды, дети пускают в них палочки от конфет, они плывут как каноэ. Илюша и Осман купают тут же машинки: Илюша — бетономешалку, Осман — синий трактор. Он показывает свои синие трактора каждый раз, забывая, что это уже было. Я мою полы в доме, выставляю из коридора на улицу прогулочную коляску, чтобы дать полу высохнуть. Ничто не предвещает беды. Осман видит коляску и тут же залезает в нее. Коляска для Илюши, как синие трактора для Османа, святое, собственное. Сын тут же бежит к ней и начинает выталкивать Османа. Ссора началась. Осман плачет, Илюша тоже. Девочки обнимают Османа, обнимают Илюшу, им жалко обоих мальчиков — дорогого им Османа, живущего в неведомом мире, и приезжего Илюшу, который расстроен не меньше. Я не могу успокоить детей. «Мое», — кричит сын. «Мое-о», — тянет Осман. Договориться не получается, из взрослых никто не выходит мне на помощь. Это мы бежим к нашим избалованным детям по первому их требованию, здесь же детям отдают на откуп возможность разобраться самим в их проблемах. Но оба мальчика ревут, а я растерялась. На помощь приходит Адам: «Я отвлеку их, а вы уберите коляску. Не ставьте ее во двор, Осман будет снова в нее садиться». Он вынимает из-за спины старый насос и говорит: «Эй, мужчины, давайте качать шину, велосипед сломался!» Илюша и Осман тут же переключаются на насос, соединяют шину с резиновой трубкой, учатся качать, а я быстро уношу коляску в дом. «Господи, — думаю, — какая я дура и какой молодец Адам!»

Фестивальная наша жизнь подходит к концу. Отличившимся писателям дарят книгу о Расуле Гамзатове. Нам достаются две. Книга очень красивая, подобна небольшому музею, отражение всей жизни великого поэта, обилие материалов и фото равны государственному архиву. Одну книгу надо пристроить в достойные руки. И тут я вспоминаю про Адама.

Был будний день, Адам был в школе. На стук вышел папа. «Мы хотим сделать вашему сыну подарок, подарить книгу. Ваш мальчик подружился с нашим сыном, мы очень благодарны ему». Я протянула книгу. Папа засмущался, сказал: «Спасибо, что вы так высоко оценили нашего сына. Подпишите ему книгу, он будет рад. Принеси ручку!» Мама Адама находит ручку. «Вот, — журит он жену, пока я подписываю книгу, — говорил тебе, надо водить детей в библиотеку, в музей, а мы никак не соберемся, стыдно, но такая жизнь, много дел». Я написала в книге: «Адаму на добрую память от Илюши и его семьи». И ответила папе: «Знаете, мы в Москве тоже не часто ходим по театрам, музеям, это только в отпуске, уж поверьте. Пусть ваш сын читает, а вырастет — может, станет великим поэтом». — «Спасибо, — ответил папа мальчика, — но, когда он вырастет, он должен защищать свою землю. Адам станет воином».