Сирень

Когда за окнами темнеет ночь глухая
И влажный воздух в комнату, как тень
Любви забытой, робко проникает,
Я слышу вдруг, как вся благоухает
В высокой вазе старая сирень.

Едва-едва ее цветков коснулась
Полночной влаги нежная рука,
Как жажда жизни к вянущей вернулась.
И кажется, что мысль ее легка
И все еще возможно вдохновенье,
Что ночь длинна и будет поворот
К другой любви, свободе и спасенью...

Но всходит солнце. Утро настает.


Стихотворение

...Гранится, меняется, вьется,
А в руки живым не дается.
Анна Ахматова

И вот оно, дальнее, — бродит вокруг.
Без плоти: без звука и слова,
Без шороха и без касания рук,
Одна лишь тональность, основа.

И легче почуять в скольжении миг,
Росинку на кончиках пальцев,
Чем странный и тонко просчитанный ритм
В кружении гостя-скитальца:

То ближе, то дальше, и не ухватить
Беззвучия этого слуху.
И все-таки тайная вяжется нить.
И то, что невнятно и не уловить,
Как Дух Твой, склоняется к уху.


В Воронцовском дворце

В Воронцовском дворце засыхают платаны.
Где ступали атласные туфельки дам
И стучал по ступеням палаш, над фонтаном
Ты смеялась под зонтиком, там по следам
Черный люд ходит толпами;

Маются тени,
Наша тайная, в елях, скучает скамья.
И засыпаны иглами пиний ступени,
Где лежала слетевшая шляпка твоя.

Что здесь юный и ветреный вписывал гений
В книжку, глядя ревниво из окон дворца?..
Только тени прекрасные здесь, только тени,
И уходит история вспять, без конца...


Попрошайка

«Помогите добраться до дома!» —
Сам немолод, растерян и хмур.

Мне все это тревожно знакомо.
В Ялте солнечный день,
у парома
Та же очередь сонных фигур.
То ли так их жара истомила,
То ли думы о жизни людской.
Только звук невесомого гула.
Эти души стремятся в покой.

Капитан, что неспешно считает
Золоченую горку монет,
Страстным воплям его не внимает
И уже не кивает в ответ,
Он стоит тут которое лето,
Повторяя слова день-деньской,
Ожидая, что звякнет монета
И отправят его на покой
Через Стикса недвижные воды,
Чрез холодное чрево земли
В тот просвет и любви, и свободы,
Что кружит в золотистой пыли.

В этот год его песенка спета.
Всем нам, брат, на земле не того...
Только встретятся взгляды — монету
Суну в грязную руку его.


О дожде в Крыму

Море собирает облака.
Сжалилось над высохшей землею.
Значит, будет буря. А пока —
Суховей над рыжею травою,
Стонет и роняет лист сирень,
Уронил инжир на землю ветви.
Черный и растрескавшийся пень,
Не щадя, досушивают ветры.

Летом дождь здесь капля той любви,
Что выводит Лазаря из склепа,
Может жизнь вселенной обновить
И помочь дойти до края лета.


Прогулка крымской ночью

Полночный спутник мой —
отчаявшийся лист.
Сухой, скребущий боком по асфальту,
летит вприпрыжку за моей спиной
(шуршащий ёж в траве пугает меньше!),
напоминает, что и ночью в нас
все чувства живы.

Сонные оливы
плоды теряют,
дробно по земле они стучат,
неторопливо сбрасывают листья,
которые звенят, как горсть цикад.

Скитаемся. Под ветром, без любви,
средь звезд,
что светят снизу, с моря, и оттуда,
где им никак не можно удержаться, —
с ночного неба,
что стоит в наклон,
сиренево отсвечивая бездной.

Одна луна —
горячий диск железный,
висит как бог над темной стороной,
молчит и гневно освещает сушу,

где слабый звук, как греческий герой
со старой пыльной вазы под кустом,
сражается, размахивая ксифом.
Отколотое горлышко ее
гудит, когда проведывает ветер.

Такою ночью мир — большое ухо:
прислушивается, как трещат
сухие ветки,
цвет араукарий — птенец пушистый,
падает в траву,
а лист — на землю, чтоб по ней скитаться.
Симеиз


С-нежное

Я буду снег,
что тает у земли
и на твою ладонь открытую садится,
скребет в окно
и, как большая птица,
колышет крылья в пасмурной дали.

Кто знал нежнее этой кутерьмы,
непостоянной, ветреной и белой?!
Средь тысяч «я»
одно большое «мы» —
прозрачное и дышащее тело...

Я — все еще дыхание твое.
Я вкруг тебя. Как облако живое.
Кристалл к кристаллу прирастет.
Нас — двое.
Я шорох ночи, полной до краев
душистой тьмы,
где сказочная хвоя
присыпана падением моим,
как детский праздник — сахарною крошкой.

Нам во вселенной холодно двоим.
И все ж средь снегопада постоим!
Я — буду падать,
по щекам твоим
скользя слезою,
горькой понарошку.