1. Ростовские купцы Кекины

Во время работы над историко-публицистическим исследованием «Розыск о том, чего больше нет»[1] в одном из документов, посвященных сбору пожертвований на строительство храма на Гуменецком холме, я в числе прочих крестьянских «жертвенных пятаков» увидел совершенно уникальную сумму в одну копейку, тщательно учтенную священником Александром Ивановым (позже этот священнический род в нескольких поколениях был известен под фамильным прозвищем Розовы). Что это было? Воплощенная в жизнь евангельская история о том, как Христос, находясь близ сокровищницы Иерусалимского храма, наблюдал за народом, опускающим в сокровищницу посильные приношения? «Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила все, что имела, все пропитание свое (Мк. 12, 41)».

Была ли пожертвованная копейка последней у безвестной старушки, или просто справный крестьянин странно так «пошутил», опустив в кружку медную крохотку, ныне уже нам не узнать: тех людей давно уже нет на земле, как и нет нашего гуменецкого храма под Ростовом Великим, славного своей красотой лишь в архитектурных чертежах Ярославского епархиального управления.

Но я не о том, не о бедной иерусалимской вдовице с ее прославленными на тысячелетия двумя лептами, я о тех богатых, которые «клали много». Разве их жертвы, их приношения не достойны памяти нашей?

Ныне разговор наш о них.

Конечно, с Алексеем Леонтьевичем Кекиным, завещавшим Ростову недвижимого имущества и земли на 13 миллионов рублей на устроение в городе университета, не сравнится никто из прежних ростовских купцов. И тут дело ведь не только в деньгах. Кроме денег, было ведь и устройство городского водопровода, и развитое фабричное дело с сотнями рабочих мест, и домостроительство по всей Российской империи — доходные дома, построенные Кекиным, до сих пор украшают собой не только Ростов, но и Санкт-Петербург... Храмы, часовни, дома призрения... На родовом кладбище в подростовных Варницах Алексей Леонтьевич возвел храм вмч. Уара, в котором после октябрьского переворота работала лесопилка, — к слову, она работает и сейчас, рядом с храмом. В начале 90-х годов храм передали Троице-Сергиевой лавре, и какое-то время мы были даже его прихожанами. Молились прямо над могильной плитой Алексея Леонтьевича, расколотой надвое. Но в ту пору заканчивающегося социализма мы не знали о Кекине ничего — давняя купеческая благотворительность града Ростова крепко замалчивалась, словно и не было в природе ее никогда.

Ростовские купцы — Мальгины, Сребренниковы, Титовы, Шляковы и многие другие — известны были этой своей беспримерной благотворительностью и общественной деятельностью. Именно благодаря таким людям, как Храниловы, Кайдаловы и Титовы, от неминуемого разрушения были, в частности, спасены Ростовский Архиерейский дом, или сегодняшний Кремль, эта жемчужина Золотого кольца России, свидетель беспримерного расцвета церковного зодчества XVII столетия, а также многие храмы, колокольни, монастыри. Конечно, в одиночку такие дела и свершения были просто немыслимы, и никому, даже А.Л. Кекину с его миллионами, не суждено было бы решить таких глобальных задач и проблем, накопившихся к середине XIX столетия в граде Ростове. Только соборному, общему деланию это было под силу.

И, как ни странно, не было равнодушных: есть у человека капитал — жертвует деньги (купцы), есть административный дар организации общего дела — собирает людей, убеждает, просвещает через собственные исследования и книги (А.Титов), имеет дворянин музейного достоинства фамильные ценности — жертвует в новосозданный Музей церковных древностей родовые иконы, исторические реликвии, нумизматические коллекции, ставленые древние грамоты (А.Булатов, предводитель дворянства), может изучать, классифицировать, приумножать и хранить — так будь же многолетним хранителем и директором Музея в Белой палате (И.Шляков), приумножай, храни, береги... Об этих замечательных людях и о купеческих династиях неоднократно писали нынешние ростовские искусствоведы и знатоки: Е.Крестьянинова, Г.Никитина, А. и Л. Мельники, А.Морозов, В.Вахрина, А.Виденеева, В.Пак, Т.Колбасова и другие. Однако в процентном отношении купеческое сословие составляло более 50% от населения города, то есть каждый второй ростовец был мелким, средним или крупным купцом, а это ни много ни мало более десяти тысяч народа. При всех стараниях и трудах уважаемых Е.Крестьяниновой и Г.Никитиной (замечательные исследования «Граждане Ростова», «Преславный град Ростов» и другие) почти все ростовское купечество, кроме самых прославленных фамилий вроде Кекиных, Плешановых, Титовых и прочих «тяжеловесов», осталось просто за пределами сегодняшнего общего информационного поля. И это понятно: невозможно объять необъятное. И на том спасибо нашим труженикам из музея-заповедника. Ведь при советской власти мы не знали и этих имен, которые сейчас на слуху. Слепцами и невегласами бродили по Покровской (некогда конечно же Ленинской) улице, приближаясь к белокаменному чуду Кремля, и не подозревали даже, что в каждом из проходимых нами домов проживали свои непростые дни великие и славные делами своими люди, что частыми гостями в этих домах бывали как знаменитые поэты (Жуковский и прочие), так и историки, великие князья и всероссийские императоры — слава и честь прошедшей великой эпохи символического «собирания земель», русской промышленной революции, овеществленной исторической памяти (Музей церковных древностей). Сколько раз бывал в Ростове Иван Грозный? Не менее пяти. Сколько храмов заложено в городе по его царскому попечению? И каких! Чего стоит хотя бы головной храм Авраамиева монастыря, возведенный после покорения Грозным Казанского ханства. Даже полуразрушенный и оскверненный большевиками и людским безразличием, он и сегодня поражает невероятным архитектурным дерзновением. Петр Великий на топких берегах озера Неро размышлял, не заложить ли ему тут первые корабли русского флота, но не рискнул из-за здешних неглубоких вод и заложил русский флот чуть ближе к Москве, на Плещеевом озере в Переславле. Его отцу, царю Алексею Михайловичу, из нашей Ломской округи поставлялись охотничьи соколы, и сегодня соколов множество здесь. Сокол в древности был и символом града Ростова. Как показали последние научные исследования¹, сокол, а не сегодняшний олень был изображен на гербе Ростова. После кончины Алексея Михайловича соколиная охота захирела и весьма сократилась, а к концу XVIII столетия ростовское сословие сокольих помытчиков было упразднено, члены его чуть ли не всем наличным составом записались в купцы. И началась уже совсем другая жизнь здесь, на берегах озера Неро.

Рассказывая в кратких словах о соколином промысле под Ростовом, я пытаюсь обозначить причины и основания тех славных дел, которые имели место уже в следующем, XIX столетии, а именно обозначить природу происхождения капиталов ростовцев, ведь для того чтобы жертвовать на общественные нужды и заниматься благотворительностью, надо сначала заработать деньги не только в достаточном количестве, но и с неким излишком. И не только ведь заработать, но и быть особенным человеком, чтобы раскрыть денежный кошель на разнообразные нужды современного тебе общества, помочь неимущему, не ожидая порой никакой благодарности, а то, что произошло после октябрьского переворота 1917 года, вполне продемонстрировало «благодарность» тех, на чьи нужды и беды ростовское купечество жертвовало немалые средства. Воплотилась доточно пословица в веке ХХ: «Голодное брюхо не помнит добра».

Но речь сейчас не об этом печальном и, увы, неотвратимом.

XVIII век в чем-то был более спокойным временем, чем век XIX, а тем более век XX. По крайней мере, сокольи помытчики благополучно жили в Ростове, зная свое уникальное ремесло досконально: ловить молодых птиц, воспитывать из них добрых и послушных охотников. Но купечество, куда за малыми исключениями поверстались по окончании промысла наши помытчики, уже было не столь простым делом-занятием, передаваемым от отца сыну, тут требовались и деловая сметка, и мобильность, и готовность к риску, потому что вполне реально было не только потерять вложенные, свои и заемные, капиталы при ошибке с выбором товара, но и саму жизнь. Да и многое зависело от удачи, или, говоря по-другому, от Божьего благоволения.

Само местоположение Ростова вполне благоприятствовало успешному купеческому промыслу: близость столиц, как новой, так и старой, реки — малые, вроде Которосли, и великие, вроде Волги, близость губернского крупного Ярославля, славный и обильный торг под кремлевскими стенами... Грех было не воспользоваться представлявшимися возможностями. Нужно было только труд приложить и смекалку. Тут как пример можно и наших ломских Лыковых помянуть добрым словом: справные крестьяне в XIX столетии, уже в третьем поколении устроили в нашей деревне колбасное и картофеле-паточное производства, часть Лыковых обосновалась в Ростове, построив и купив каменные дома как в Кремле, так и в приходе храма Святого Леонтия на Заровье, другие остались в Ломах; кажется, кто-то из Лыковых жил еще на нашем холме и в разруху 60-х годов ХХ века, пока совхоз окончательно не прихлопнул нашу некогда многолюдную и богатую деревню — ради блага народа, конечно.

Лихие ростовцы одними из первых в империи поняли, какие баснословные выгоды, но и связанные с ними смертельные риски сулила так называемая Оренбургская линия. Она пуповиной соединяла Европейскую Россию и Среднюю Азию — с Хивой и Бухарой, куда потоком поступали товары из Маньчжурии, Китая и Индии. Кто же открыл этот торговый путь? Сказать точно весьма затруднительно, но краеведами упоминается справный крестьянский род Дюковых из подростовных Угодичей. Имели Дюковы отношение и к основанию города Оренбурга — до сих пор там есть так называемая Дюковская линия и дом Дюкова. Также следует помянуть и династию Весниных — о чем свидетельствует тот факт, что за развитие «азиатской торговли по Оренбургской линии» и сбыт российских товаров в Среднюю Азию Петр Веснин в 1843 году был награжден золотой медалью. Начало торговли на Уральской линии было положено Дмитрием Гавриловичем Кекиным. Торговля была столь успешна, что он оставил своим сыновьям денежный капитал в 90 000 рублей и новый дом в Ростове, построенный им в 1680–1690 годах. Его средний сын Алексей продолжил дело отца.

«Согласно семейному преданию, — сообщают Е.Крестьянинова и Г.Никитина в фундаментальном исследовании «Граждане Ростова»², — начальник края И.Н. Неплюев знал А.Д. Кекина лично и иногда пользовался его советами в случаях, требующих знания местных обстоятельств. Именно он помог И.Н. Неплюеву в выборе места для основания крепости Оренбург».

У старшего, Григория Дмитриевича, особо прославился средний сын Алексей (1741–1802). Он продолжил дело отца за Уралом. Во время восстания Пугачёва он был в Оренбурге, где пережил полугодовую осаду, был активным защитником крепости, нес караульную службу, подносил пушечные снаряды артиллеристам... Два-три раза в год Алексей Григорьевич отправлял торговые караваны в Хиву. Трижды его караваны подвергались разграблению. Один раз он потерял часть товара и весь собственный капитал. То, что осталось, было реализовано, и выручка пошла на погашение кредита.

«Доброе имя и “купецкая честь” были дороже денег. Алексей Григорьевич непременно бы разорился, но его выручил петербургский купец Кусов, который ссудил его новым кредитом в 40 тысяч рублей и дал в долг товаров еще на 50 тысяч рублей. Алексей Григорьевич сумел вернуть свой капитал и даже остался с прибылью, но вот детям своим завещал прекратить Хивинско-Бухарскую торговлю как слишком рискованную, потому как в этой торговле можно потерять все средства, но главное — можно лишиться и своего честного имени»³.

Но он далеко не был первым в этих предостережениях — еще Григорий Дмитриевич Кекин, который с 30-х годов XVIII столетия занимался Оренбургской линией, своим потомкам строго-настрого запретил эту деятельность. Почему же? Да, барыши Оренбургская линия давала большие, но это при условии, что караван дойдет до Хивы и вернется обратно, но тут уже в силу вступала госпожа удача — можно было в одночасье как разбогатеть, так и голову потерять, потому что по тогдашней статистике каждый третий караван подвергался разбойному нападению и разграблению. Приказчики, обслуга и охрана либо погибали в бою, либо уводились в рабство и в плен — на десятки лет, навсегда. Самых ценных и незаменимых приказчиков купцы выкупали за немалые деньги, но основная масса так и заканчивала свои дни в среднеазиатской пустыне, в глинобитных аулах и кишлаках⁴.

Тем не менее искателей денег было не остановить, и старший сын Алексея Григорьевича Николай (1771–1829) еще при жизни отца, втайне от него и вопреки родительскому неблагословению, вел эту рискованную торговлю совместно со своим тестем, переславским купцом А.В. Темериным, по Оренбургской линии — в Троицке, Оренбурге, Уральске, Гурьеве, Астрахани...

Что собой представлял торговый караван, снаряжаемый ростовскими купцами, которых столь снедала неутолимая жажда сверхъестественных барышей? Рисковые купеческие головы объединялись в артель, закупали в Центральной России и везли на Оренбургскую линию ткани (мануфактуру) и изделия местных промыслов, а обратно — кожи, шерсть, хлопок, специи, чай, шелковичные коконы и другие специфические товары Средней Азии. В Оренбурге формировался очередной караван — как правило, он состоял из двух, а то и из трех тысяч вьючных верблюдов и довольно многочисленного сопровождающего народа — погонщиков, приказчиков, казаков охраны. Перевозились также в караванах и значительные денежные средства, и не только для оплаты «оборотного» товара, но и для своеобразного ювелирного среднеазиатского промысла. К примеру, на Востоке большим спросом пользовались крупные и тяжеловесные медные «екатерининские» пятаки. Их возили мешками. В Коканде, Бухаре и Хиве монеты переплавлялись в металл, который затем перерабатывался в кольца, браслеты, мониста и прочее. Вывозились из России и золотые монеты, и «николаевское» серебро, изъятое из денежного оборота. Задержанный в Бухаре во время очередного военного конфликта с Россией ростовец Н.Одинцов сетует, что весь товар он благополучно сбыл, закупил хлопок и шелковые коконы для обратной дороги, а вот серебряную монету весом в добрый десяток пудов и ценой 35 тысяч рублей никак не может продать — нет покупателей. Только для перевозки серебра Одинцову пришлось в Оренбурге нанять четырех верблюдов... (Позже такие нумизматические перемещения законодательно были запрещены как подрывающие финансовую стабильность империи.) Само собой разумеется, что такие караваны, пересекающие среднеазиатские пустыни, были лакомой поживой для киргиз-кайсаков, которые несметной ордой атаковали незадачливых искателей барышей. Новые и новые караваны, снаряжаемые ростовцами в Оренбурге, зачастую ориентировались в пустыне не только по звездам, но и по остовам верблюдов, полузанесенных песками, оставшимся от тех караванов, которые не дошли никуда. Как бы там ни было, но ростовцы были в числе первых русских предпринимателей, рискнувших вести торговые дела в опасном пограничье, способствуя превращению Оренбурга в главный центр торговли со Средней Азией.

Сегодня — через полтора столетия — кажется, что все довольно-таки просто: договаривайся с друзьями-купцами, доставляй искомый товар в Оренбургскую крепость и сопровождай караван по пустыне в Хиву. Ну да, дело за оборотными средствами, и путь долгий и трудный, «за морем телушка — полушка, да рубль перевоз»... Но это не все, мы крепко забыли о том, что на протяжении столетий тамошние пустынные земли орошались кровью безмерно, и, если даже бегло заглянуть в Википедию, то сразу становится очевидно, что пространство, которое пересекали торговые караваны в XVIII–XIX веках, представляло собой гремучую смесь. Остаться просто в живых — эта задача была не из простых. Во время покорения здешних мест «белым генералом» Михаилом Скобелевым погибали десятки, если не сотни тысяч людей — как русских солдат, так и воинов туземных ханов, и пустыня являлась настоящим полем сражения. Пройти без потерь мирному торговому каравану от Оренбурга до Хивы было все равно что проскользнуть сухим между струями проливного дождя. Но отчаянные ростовцы все-таки отваживались на это. Только спустя полтора века с начала освоения Оренбургской линии Туркестан был замирен генералом Скобелевым и интегрирован в состав Российской империи.

А.Л. Кекин обмолвился в своих записках: «Жили предки, по преданью, богато, но скупо и расчетливо». Откуда богатство — понятно, но скупость уже не была свойственна внукам и правнукам сокольих помытчиков и первопроходцев Оренбургской линии. Какие-то капиталы уже были накоплены здесь. Конечно, известная благотворительность ростовских купцов вовсе не свидетельствует о бездумном расточении капиталов, нажитых трудами предков. Они были и оставались деятельными и предприимчивыми хозяевами. Мальчишек-наследников с нежного возраста отцы приобщали к ведению дел, возили с собой по всероссийским славным ярмаркам вроде Нижегородской и Макарьевской, с торговыми поручениями и с деньгами отправляли в другие города... Конечно, иногда тот или другой купеческий род хирел, наследники проживали имущество и выходили из купеческого сословия, но это были исключительные случаи. А правилом было все-таки приумножение капиталов, расширение торгового дела, переезд в столичные города. Так, А.Л. Кекин с десятилетнего возраста был приставлен отцом вести деловую переписку и помогал в различных делах. Вот как сам Алексей Леонтьевич вспоминал свое детство и эти дела: «Мой день после окончания школы был таков: утром или шла приемка и отдача сахару, пуху козьего или меду. Затем счета писались, ходил в город за получением и со счетами. Иногда золота, серебра надают — едва несешь. На почту ходил за письмами и с письмами, случалось по 4 раза в день, и ежедневно — по 2 раза»⁵. И далее продолжает: «Золота... было так много, что оно отягощало, и платили лаж[2] за бумажки, а серебро для нас представляло наказанье без причины счетом его в рублях и еще несноснее — в мелочи, которой много было, называемой “слепой”, старинной, что трудно было разбирать стоимость»⁶.

Когда Алексею исполнилось 16 лет, Леонтий Федорович посчитал его совершенно готовым вести самостоятельные дела, и подростка отправили в Санкт-Петербург заниматься ни много ни мало хлебным экспортом за границу. Его младший брат Владимир числился, как и Алексей, потомственным почетным гражданином и ростовским купцом, хотя жил в основном в Москве. Вкладывал деньги в различные торговые предприятия. В Казани до сих пор одним из архитектурных шедевров является знаменитый Дом Кекина, расположенный на ул. Горького. Его построил уже его сын, Леонтий Владимирович, в 1903–1905 годах.

«Это был предприниматель нового в России середины XIX века типа — не торговец и не фабрикант, а именно предприниматель, его инициативы и дела были чрезвычайно многообразны, он вкладывал деньги и в хлебную торговлю, и в промышленность, и в строительство — в Москве, Санкт-Петербурге, Казани, Рыбинске и т.д.» — так характеризует Владимира Леонтьевича И.Баринов в монографии «История российского предпринимательства»⁷.

Но самым выдающимся из Кекиных стал средний сын Леонтия Федоровича Алексей (1838–1897), оставивший собственноручные памятные записки.

Для краткости изложения, вероятно, стоит просто привести цитату из «Граждан Ростова» Е.Крестьяниновой и Т.Никитиной, предпринявших невероятный труд по составлению своеобразного свода о ростовском купечестве: «В 1855 году, в шестнадцатилетнем возрасте, он был отправлен в Санкт-Петербург руководить экспортом хлеба за границу. В столице А.Л. Кекин стал заниматься самообразованием, за 3 года выучив немецкий, английский и французский языки. Спустя 20 лет его состояние оценивалось в 3 миллиона рублей. Столь значительные средства А.Л. Кекин активно вкладывал в благотворительность. В 1875 году он стал почетным попечителем Санкт-Петербургского учительского института и в этом звании состоял до конца жизни. В этом же году на Васильевском острове в трех приобретенных домах А.Л. Кекин устроил богадельню, бесплатную столовую и приют. Не забывал купец и родной город. В 1878 году он основал фабрику “Ростовская льняная мануфактура” (“Рольма”). В 1886 году на собственные средства построил водопровод. 26 000 рублей были пожертвованы А.Л. Кекиным на реставрацию Ростовского кремля. Не оставив наследников, он завещал все имущество ростовскому городскому обществу. Обнародованное завещание потрясло горожан. В распоряжение городского общества перешли четыре больших каменных дома в Санкт-Петербурге, 50 000 десятин земли в Новгородской, Ярославской и Тверской губерниях, а также капиталы общей суммой около 2 млн рублей. В 1907 году в Ростове на средства, завещанные меценатом, открылась гимназия, для которой в 1910 году было построено великолепное здание. Сегодня в нем располагается гимназия имени Алексея Леонтьевича Кекина...»

Водопровод, построенный Алексеем Леонтьевичем, до сих пор снабжает город водой из реки Которосль. А производственные помещения бывшей «Рольмы», проработавшей все годы при СССР и благополучно загнувшейся в горбачевскую перестройку, производят сильное впечатление до сих пор. Но и ныне их в полной мере не могут освоить московские и местные предприниматели, хотя и создан здесь весьма внушительный торговый и культурный центр, — но кто из теперешних предпринимателей может сравниться с А.Л. Кекиным?..

На 26 000 рублей, пожертвованных Кекиным на реставрацию Кремля, были восстановлены церковь Иоанна Богослова и юго-восточная башня Кремля, в ней была размещена первая городская публичная библиотека. На ее устроение Алексеем Леонтьевичем было дано 750 рублей и подарено 400 книг. Был Алексей Леонтьевич и храмоздателем — после смерти своего единственного сына в 1885 году на Митрофановском кладбище в Петербурге, которое ныне превращено в свалку, он построил храм Семи отроков Эфесских и Сошествия Святаго Духа (ныне утраченный); в 1890 году в петербургской богадельне «Гавань» возвел храм Свт. Леонтия Ростовского; над родовыми могилами в Варницах в 1893 году — церковь во имя свв. Паисия и Уара, где в 1897 году и сам упокоился. В самом начале 90-х годов XX столетия мы были прихожанами этого храма и молились над могильной плитой Алексея Леонтьевича, весьма смутно догадываясь о том, кем был человек, лежащий под ней. При храме была построена и богадельня, позднее перестроенная в приходскую школу.

Таким был и остался в памяти града Ростова этот замечательный человек. Шесть поколений ростовцев начинали свою жизнь под сводами прежде средней школы № 1, затем гимназии его имени — тут нечего добавить. На Покровской улице в Ростове ждет посетителей Музей российского купечества, устроенный в усадьбе Кекиных, а в ней в скромном кабинете хозяина на пришедшего смотрит с портрета пристальный, испытующий взгляд благообразного нестарого человека с единственным орденом на парадном сюртуке, и кажется, Алексей Леонтьевич будто бы вопрошает досужего посетителя: «Ну а ты, что ты сделал для общего блага?»

2. Ростовский крестьянин Иван Рулёв

«Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется: сокровищствует, и не весть кому соберет я...» — в этих древних словах 38-го псалма, кажется, заключен код текучего бытия, оценка нашей суетности, мелочных и неважных, по сути, дел нашей жизни, наших дней, исполненных чем угодно, но только не пристальным размышлением о том, зачем ты пришел в этот мир — не по своей воле, но по непостижимому Промыслу Божьему? Зачем ты живешь и в чем конечная цель твоей временной жизни? Святые прежних столетий говорят по-простому об этой цели: приуготовление себя, своей бессмертной души, к жизни вечной, или стяжание Духа Святаго, или путь преподобия (по-современному — подражания) прежним великим отцам, просиявшим еще в земной жизни чудесами, пророчествами, явной и несомненной святостью в физическом теле.

Просты эти слова — но понятны ли? Или их в сокровенной глубине могли вместить и уразуметь разве что первые монахи в Нитрийской пустыне, современники великих преподобных Иоанна Лествичника и Исаака Сирина? И кто мы такие, сегодняшние путники к концу своей такой частной жизни, в этой невероятной системе духовных координат?..

Рано или поздно, думается мне, перед каждым живущим человеком встают эти вопросы: зачем жил ты, человече, на свете и для чего? И зачастую нет ответа.

Конечно, можно сказать по-простому: посадить дерево, построить дом, родить и воспитать сына... Этим вроде бы все и сказано. Но кто-то еще уточнит и расширит: заработать достаточно денег, увидеть мир в его красоте, испытать какие-то доступные радости и удовольствия... Ну, хорошо, заработал, увидел и испытал — но дальше-то что? С чем ты переступишь эту роковую черту, что отделяет земную жизнь от жизни небесной?

Как же отвечали на подобные вопросы прежние поколения наших ростовцев, волею судьбы и произволением Божиим заработавшие денег своими трудами и увидевшие мир не только с топких берегов своего знаменитого Озера?

Тут весьма примечательна жизнь и благие дела крестьянина Ивана Алексеевича Рулёва (1821–1891).

Каков же был этот «золотой век» для Ростова Великого, впору только замереть в изумлении! Какие люди, какие славные имена! Все они — Кекины, Плешановы, Титовы, Мальгины, Серебренниковы и другие числом неисчислимым — были легендами, о каждом из них можно писать книги, слагать песни, писать картины и снимать кинофильмы.

Соль Ростовской земли...

Потому столь обильны научные и бытовые исследования сегодняшних искусствоведов и историков Ростовского музея-заповедника — А.Г. Мельника, Е.И. Крестьяниновой, А.Г. Морозова и других, ибо материала житейского здесь бездонное море. Да и что тут много говорить, если преславный град Ростов и ростовцы-дружинники впервые помянуты в летописном рассказе Повести временных лет о походе к Царьграду варяжских князей Аскольда и Дира в 862 году. Великий святой патриарх Фотий в своих гомилиях впервые называет тех безымянных северных варваров под стенами Царьграда «народом Рос» — так было получено и закреплено в средневековой истории имя Древней Руси. В следующий раз ростовцы помянуты в набегах на Константинополь в 907 и 911 годах легендарного князя Киевского Вещего Олега.

Но те седые времена окутаны непроницаемым пологом и даже кажутся порой мифом, если бы не эти летописные упоминания. А вот XVIII–XIX века были совсем недавно, и даже, несмотря на коммунистическую разруху и катастрофы века ХХ, кое-что сохранилось, и главное — письменные документы, отрада ученых, подобных А.Г. Мельнику и другим. Остались руины разрушенных, полуразрушенных и брошенных храмов на месте некогда многолюдных сел и поселков, оскверненные бульдозерами при устройстве окрестных карьеров городища, вроде Сарского и горы Святой Марии, — благодатная жатва-пожива археологов под руководством знаменитого А.Е. Леонтьева, знатока Русского Севера, и в частности, Ростовской земли. Словом, современным историкам есть чем заняться — благодаря прежде всего архивным документам. Но при более глубоком погружении в отдаленные времена, когда рукописные поминания естественным образом иссякают, можно посетовать опять-таки словами А.Г. Мельника: «...строго документальное подтверждение этих мнений отсутствует»⁸.

О Григорьевском затворе, древнейшем памятном месте Ростова, у нас еще будет разговор.

Ну а пока просто попытаемся рассказать хотя бы о малой части дел Ивана Алексеевича Рулёва, который в разное время прозывался крестьянином, ростовским временным купцом, купцом 2-й гильдии в Санкт-Петербурге, сторонним благотворителем, членом-сотрудником Ростовского музея церковных древностей, попечителем Свято-Дмитриевского духовного училища и снова-таки — крестьянином.

Притом что благие дела его и щедрые жертвы известны, а вот жизнь окутана то ли тайной, то ли понятным забвением, то ли скромность и «тихое и безмолвное житие» его доточно сбылось в его посмертной судьбе, как тысячи и тысячи раз возглашалось на ектениях, когда он в молитвенном созерцании стоял в уголке разных храмов, кафедральных соборов, в отдаленных монастырях и скитах. О жизни его практически ничего не известно, кроме самого простого: родился, жил, умер... Был щедрым жертвователем... Да и сегодня мы совсем немного знаем о нем — памятная, плохо читаемая табличка на храме Григорьевского затвора, построенного митрополитом Ионой Сысоевичем на том предполагаемом месте, где несколько веков назад проходил обучение преп. Сергий Радонежский, уроженец Ростова, где подвизались и начинали свои труды святитель Стефан Пермский, агиограф Епифаний Премудрый и где, по самым смелым предположениям (вспомним сетования А.Г. Мельника), подвизался прп. Феофан Грек, а в XII веке — даже древнерусский писатель Даниил Заточник... Сохранились поясной портрет в картинной галерее Ростовского музея-заповедника и россыпь труднодоступных публикаций в «Ярославских губернских ведомостях» позапрошлого века: Иван Рулёв награжден, выражена благодарность, вручены золотая и серебряная медали, великим князем награжден портретом, особо благословлен ярославским архиепископом за понесенные труды и за щедрые жертвы... В принципе все это довольно понятно, общо, трафаретно, обычно, но вот о живой жизни Ивана Рулёва практически ничего не известно. И можно только по косвенным и весьма смелым догадкам, с невероятными допусками и предположениями, попытаться восстановить хоть что-то реальное об этом удивительном человеке.

Размышляя об Иване Алексеевиче, чувствуешь себя тем узником из диалога Платона «Государство», который прикован в пещере спиной к выходу и видит перед собой на стене только тени людей, проходящих снаружи, слышит звуки, пение птиц, обрывки разговоров прохожих, и только по этим неверным и призрачным теням и звукам узник может судить о том, что происходит в окружающем мире.

Реконструкция, воссоздание и догадка — вот наш удел. Притом что цифры и имена будут относительно точными.

Итак, Иван Алексеевич Рулёв родился в 1821 году в деревне Кустерь под Ростовом, ныне ничем не примечательной, в крестьянской семье. Мать его была родом из близкого богатого села Поречье-Рыбное (прежде Ловецкое), которое в разное время посетили три (!) всероссийских монарха⁹. При этом крестьянским званием он весьма дорожил, несмотря на большие коммерческие успехи, и только по необходимости принимал титулы «ростовский временный купец», затем купец 2-й гильдии в Петербурге. Выше исчисленные купеческие звания давали возможность приобретения торговых прав на ту или иную деятельность, и из этого можно судить о том, что Иван Рулёв пользовался этим по мере необходимости, но всегда был и оставался крестьянином.

В рассказе об Иване Рулёве приходится весьма ограничиваться сухой статистикой, цифрами и сугубым перечислением дел, ибо развернутое повествование чревато просто дурной бесконечностью. Так, первые зафиксированные документально жертвы Ивана Алексеевича были сделаны в 1855 году, во время Крымской войны, — юноше было в ту пору чуть больше 20 лет, но он уже мог пожертвовать на военные нужды 20 рублей серебром: «Государственным крестьянином Ярославской губернии Иваном Рулёвым и товарищем его пожертвовано, в пользу раненых воинов, 20 руб. сер., которые переданы в Главное казначейство. 1855 год 11 ноября»¹⁰.

По необходимости и для краткости изложения я разбил пожертвования Рулёва на три группы: мелкие — от 10 до 200 рублей, средние — от 300 до 600 рублей и крупные — от 800 до 6000 рублей. Кроме того, по завещанию им было оставлено 37 500 рублей наличных денег. В целом без учета недвижимости, хлебных магазинов и прочего Рулёвым было пожертвовано только деньгами 58 180 рублей. Помимо всего этого, строго задокументированного, Иван Алексеевич конечно же имел склонность к тайной милостыне, а потому полный учет всех его пожертвований невозможен.

Разумеется, это не умопомрачительное завещание А.Л. Кекина с его 13 миллионами рублей, пожертвованных на нужды Ростова, но при этом все-таки примечательно, что имя Ивана Рулёва в числе добровольных сборов на то или иное городское начинание писалось и поминалось едва ли не первым в списке жертвователей.

Григорьевский храм в Митрополичьем саду Архиерейского дома был построен в 1670–1680 годах тщанием замечательного митрополита-храмоздателя Ионы Сысоевича, но сильно пострадал при пожаре 1730 года, когда выгорела половина Ростова, и полтора века пребывал в руинах и запустении. В середине XIX столетия помещение храма использовалось для хозяйственных нужд, в нем одно время даже располагалась бойня скота (!) — так что большевики в неподобающем использовании храмов не были, к сожалению, первопроходцами. Так, храм и древнее мемориальное место рассыпались бы в прах, если бы не подростовный крестьянин Рулёв: «“Этот храм воскрес из развалин в прежнем своем величественном виде”, — отметил А.А. Титов». Деяние Рулёва этот великий ростовец назвал «двойным подвигом: и благочестивым, и научным. Любители и знатоки археологии будут с почтением относиться к его имени, и оно не умрет для потомства».

Вот как сообщается об этом на страницах «Ярославских губернских ведомостей»: «Первая мысль и благое желание реставрировать храм Григория Богослова изначально принадлежали ростовскому гражданину, известному ревнителю местной старины Андрею Александровичу Титову. Желая достойным образом почтить 500-летие апостольской деятельности св. Стефана Пермского, А.А. Титов, по собственным его словам, “решился во что бы то ни стало возобновить этот храм” как место пострижения и приготовления к великой миссии Пермского первосвятителя. В речи, произнесенной на торжестве открытия и освящения Григорьевского храма и теремов 28 октября 1884 года, А.А. Титов заявил: “Скорбя о печальном положении этого исторического памятника, сожалея о равнодушии к заслуге нашего деятеля, силою проповеди присоединившего к православной земле Русской целую Пермскую область, мы в память великого угодника, в память 500-летнего юбилея его миссионерской деятельности решились... возобновить этот храм... Ко многим мы обращались, но (сперва) только двое откликнулись на наше воззвание: это простой русский человек, крестьянин Ростовского уезда, Зверинцевской волости, деревни Кустери Иван Алексеевич Рулёв и почетная гражданка Елисавета Дмитриевна Мальгина; да будет имя их навеки занесено на страницы истории и археологии Ростова!”»

«Благой пример нашел себе подражателей, и вскоре явились еще жертвователи на возобновление Григорьевского храма: А.П. Селиванов, купец Н.А. Ксенев, купец П.А. Галанин, московские граждане А.М. Попов, В.Д. Коншин, И.С. Титов, А.И. Лыжин и другие. Так благая мысль воплотилась в дело!»¹¹

К сожалению, приходится опускать благие дела Ивана Рулёва из-за их совершенной безмерности и бесконечности. Кажется, в Ростове не было ни единого храма и монастыря, обойденного беспримерной щедростью этого уникального человека.

Но были предприняты им и экономические новины, неизвестные прежде: так, в двух селах, Боровицах близ Кустери и в Любилках под Петровском, он устроил хлебные магазины. Впрочем, предоставим слово самому Ивану Алексеевичу: «Руководимый искренним желанием принести посильную пользу местным обывателям родины моей, я устроил в приходе моего селения, Ростовского уезда, Яросл. губ., в селе Боровицах, хлебный магазин, который и снабжен мною в настоящее время разным хлебом в следующем размере: ржи сто пятьдесят четвертей, овса сто четвертей, ячменю пятьдесят четвертей и пшеницы четырнадцать четвертей. Хлеб этот предназначен мною для раздачи на обсеменение полей тех из числа нуждающихся в том крестьян прихода церкви Св. Игнатия Богоносца и Мученицы Параскевы в селе Боровицах, которые о неимении собственного своего хлеба на обсеменение полей представят письменное в том удостоверение от избранного по общему согласию каждого селения из среды себя для этой цели более или менее благонадежного и беспристрастного лица, об избрании которого заблаговременно должно быть сообщено тому, кому будет поручено наблюдение за этою выдачею; причем размер выдачи на каждую душу мною определен следующий: ржи три меры, овса — две меры, ячменю — мера, пшеницы же по усмотрению тех лиц, которые будут наблюдать за порядком выдачи. Выдачу эту я постановил производить безвозмездно, то есть без всякой со стороны получающих хлеб платы за пользование, залога или поручительства, исключительно полагаясь на добрую совесть нуждающихся в том лиц, но с тем, чтобы полученный ими на обсеменение полей хлеб был ими возвращен по снятии жатвы и уборки ее; причем не возвративший таковой заем хлеба до нового посева лишается права на вторичное получение такой ссуды, за исключением того случая, если таковая неисправность произошла от независящих от него обстоятельств, как например: болезни, пожара, градобития <...> Тем, которые будут заведовать впоследствии этим магазином, я положил производить выдачу этого хлеба и прием его обратно в магазин следующим образом: желающему получить на обсеменение полей хлеб оный должен быть отпускаем по казенной мере, вровень краев под гребло, обратный же прием его должен производиться с насыпкою хлеба сверх краев меры, по степени возможности и усердию заемщиков, отнюдь не притесняя крестьян ни излишнею требовательностию относительно насыпки этого верха, ни какими-либо другими приемами. Вместе с этим я положил при жизни своей самому наблюдать за выдачею и приемом этого хлеба, но, памятуя о дне кончины моей и желая, чтобы это учреждение не прекратило своего существования с кончиною моей, а продлилось бы по возможности на более продолжительное время, я после смерти моей поручаю наблюдение и производство этой выдачи и приемом ссужаемого хлеба местному церковному старосте при содействии священника нашей приходской села Боровиц церкви, если сей последний не отклонит от себя этой обязанности; причем в вознаграждение за труды по сему делу вся прибыль хлеба от насыпки его при возвращении заемщиками сверх краев меры должна поступать в пользу означенных священника и церковного старосты и делиться между ними поровну <...> и, в 3-х, более всего прошу не притеснять никакими средствами нуждающихся в этом хлебе лиц, от неурожая и прочих (несчастий), но относиться к заемщикам снисходительно, памятуя, что все это сделано мною для бедных и неимущих. Ссыпаемый мной в этом магазине хлеб, равно как и самое здание, в случае смерти моей должно считаться собственностью церкви села Боровиц, священно-церковнослужителей которой прошу ежегодно 23 сентября совершать панихиду об упокоении души моей и родственников моих...»

В Любилках под Петровском Иван Рулёв тоже оставил свой след как создатель такого же благотворительного фонда в помощь крестьянским хозяйствам: «Устройство г. Рулёвым хлебного магазина при сельской церкви является еще совершенно новою и притом весьма практическою формой общественно-частной благотворительности в деле помощи нуждающимся в хлебе крестьянам», — сообщает об этом событии «Нижегородский листок» в 1885 году.

К сожалению, сегодня уже невозможно восстановить, как долго продержалось это новаторское благое начинание Ивана Рулёва.

Конечно, восстановление Григорьевского затвора в Кремле по затратам и церковно-историческому значению не сопоставимо по участию Ивана Алексеевича в устройстве, ремонтах, реставрациях, снабжении утварью, золочении глав и крестов, устройстве оград и разовых жертвах священно-церковнослужителям всех наличествующих в городе церквей и монастырей. Построил Иван Алексеевич и каменную часовню Св. блгв. Александра Невского на родине матери, в Поречье-Рыбном, в 1889 году, в память о чудесном спасении императора Александра III при крушении железнодорожного поезда 17 октября 1888 года. При советской власти долгие годы эта часовня использовалась как керосиновая лавка. По сообщению иерея Юрия Данилова, настоятеля пореченского Троицкого храма, руины «керосинки», как ее прозывали пореченцы, были проданы местной администрацией в 2000-е годы, и на ее месте возведен жилой дом. Как к этому ни относиться, но все-таки памятная часовня, построенная Рулёвым, до последних времен служила пореченцам верой и правдой. Хотя бы в виде керосиновой лавки.

Устроил Рулёв также Сергиевскую церковь в Яковлевском монастыре. Историк и краевед, референт Яковлевского монастыря Мария Рубцова так рассказывает об этом: «Сергиевская церковь, устроенная в подклете Спасо-Преображенского собора бывшего Спасского Княгинина на Песках монастыря, сохранилась, но интерьер с утратами. Роспись частично сохранилась на сводах алтаря, по стенам вся роспись утрачена. В настоящее время этот храм не восстановлен и не используется под богослужения. В храме сохранилась могила настоятеля Спасо-Яковлевского монастыря, известного ученого епископа Амфилохия Сергиевского-Казанцева, завещавшего похоронить себя здесь».

Можно заняться перечислением и многих других церковных дел Ивана Рулёва, но нужно ли? Половина из современных Рулёву двадцати двух храмов Ростова больше не существует. Монастыри, которые он возобновлял и украшал, ныне пребывают в плачевном, полуразрушенном состоянии (кроме разве что Яковлевского, но и в нем идут масштабные восстановительные работы). Поэтому ограничимся только лишь констатацией из его духовного завещания.

Здесь исчислены 25 монастырей, скитов и пустыней по всей Русской земле, которым Рулёв завещает, как правило, не менее 1 тысячи рублей. Из особо им почитаемых — только Спасо-Яковлевский Дмитриев монастырь получает 2 тысячи и 3 тысячи — Свято-Пантелеймоновский на Афоне. Минимальная сумма пожертвования — 500 рублей, ее удостаиваются совсем немногие монастыри — Белогостицкий (в нем он уже многое возвел и отремонтировал), Задонский, Духов в Вологде и Борисоглебский Иринарховский. Всем другим Иван Алексеевич завещает по тысяче. Много это или мало? В ту пору заработок почтового служащего составлял 4 рубля ежемесячной платы. А пенсия от епархии семьям церковнослужителей, лишившихся кормильцев-отцов, исчислялась 10–15 рублями. В год...

Предоставим же слово самому Ивану Алексеевичу:

«20 декабря 1891 года.

Я, нижеподписавшийся крестьянин Иван Алексеевич Рулёв, находясь в здравом уме и твердой памяти, но памятуя час смертный, заблагорассудил при жизни своей сделать следующее на случай смерти моей распоряжение относительно принадлежащего мне трудами нажитого движимого и недвижимого имущества и настоящим духовным завещанием определяю:

1. Принадлежащий мне в г. Ростове Ярославской губернии, в кремле города, каменный двухэтажный дом с двором, приобретенный мною покупкою от ростовского купца Петра Петровича Щапова, завещаю в Ростовскую городскую Исидора Блаженнаго Вознесенскую церковь <...>

2. Находящийся во дворе при означенном в первом пункте доме моем каменный двухэтажный о шести окнах флигель и дровяной сарай завещаю в пожизненное владение крестьянской девицы деревни Кустери Екатерины Алексеевой Голяковой в возмездие за ее истинно христианское попечение обо мне в годы тяжелой болезни моей. После смерти Екатерины Голяковой имение это должно поступить в собственность помянутой выше Ростовской городской Исидора Блаженнаго Вознесенской церкви на тех же изложенных в первом пункте сего завещания условиях <...>

Завещаю положить в Государственный Банк процентными бумагами три тысячи рублей, с тем чтобы проценты с этого капитала употреблялись на нужды устроенного мною в селе Боровицах Ростовскаго уезда сельского училища <...> Если училище это по каким бы то ни было обстоятельствам будет закрыто, то весь завещанный мною капитал в три тысячи рублей должен быть передан в Ростовскую уездную земскую управу для употребления процентов с него на нужды земства <...>

Государственными процентными бумагами пятьсот рублей и проценты с этого капитала должны употребляться в пользу священнослужителей храмов этого монастыря за вечное поминовение души моей и родственников моих по особой записи; в) завещаю внести в тот же (Рождественский) монастырь также государственными процентными бумагами вечным вкладом пять тысяч рублей, с тем чтобы проценты с этого капитала употреблялись на отопление и освещение устроенного мною при этом монастыре странноприимного дома, а также на покупку и раздачу хлеба для странных этого дома; самый же капитал должен оставаться неприкосновенным <...> Взнести в Ростовскую Ярослав. губ. городскую управу государственными процентными бумагами вечным вкладом пять тысяч рублей от моего имени, с тем чтобы проценты с сего вклада раздавались по распоряжению управы бедным г. Ростова ежегодно не менее двух раз в год к праздникам Св. Пасхи и Рождества Христова по пятидесяти копеек на каждого человека...»

Припоминается и завещание А.Л. Кекина, подобное этому, где великий петербургский ростовец вверяет банкирам некую сумму на благотворительность сроком на «сто лет». Видим и здесь, в завещании Ивана Алексеевича, «вечное поминовение души моей»... Но, увы, не суждены были Российской империи ни эти «сто лет» Кекина, ни «вечное поминовение» Рулёва, ни благотворительные раздачи по праздникам бедным и неимущим прочих купцов града Ростова, ни странноприимные дома, ни богадельни, ни бесплатные больницы для простого народа... Увы... Скоро «золотой век» града Ростова подойдет к своему концу и здесь, на берегу озера Неро, начнется совсем другая жизнь.

Иван Алексеевич далее рачительно распределяет свое движимое имущество — иконы, картины, ценные вещи, вплоть до большого медного самовара, который он в числе прочего отдает в тот же Рождественский женский монастырь. Прощает долги, а то, что остается (беспроцентный заем в тысячу рублей на 10 лет крестьянину Василию Мусинову из села Филимонова), завещает после своей смерти филимоновским церковным причетникам и самому храму.

Почему так обильно я цитирую его завещание? Благодаря этому мы не только можем в совокупности видеть благие дела Ивана Алексеевича (но не все, разумеется, многое совершено было втайне, многое я просто опускаю за чрезмерностью и великим числом этих деяний), но и что-то личное можем о самом Иване Алексеевиче узнать: так, в завещании помянута его родная сестра Евдокия Мясникова и девица из Кустери Екатерина Голякова, ухаживавшая за ним во время его последней, смертной болезни (косвенно мы из этого можем заключить, что Иван Алексеевич никогда не был женат и, можно сказать, монашествовал в миру). Чрезмерность и полноту его благотворения храмам и монастырям никто никогда из родственников не оспаривал. (Тут уместно вспомнить, как за подобные дела родные золотопромышленника и затем афонского монаха Иннокентия Сибирякова пытались объявить его душевнобольным. Ну действительно, кто в здравом уме пожертвует Церкви десятки миллионов рублей и построит грандиозный Андреевский скит на Афоне, — и это вовсе не все дела этого удивительного человека. «Помогите мне, — писал Сибиряков. — Я страшно богат».) Надо отдать должное и деловой рачительности Ивана Алексеевича — он, как правило, жертвует капиталы в ценных бумагах, а не в наличности: наличные деньги очень просто проесть, потратить на что-то стороннее и не относящееся к церковному делу, да и попросту потерять в неудачном вложении, ценные бумаги же, хранящиеся в сберегательных банках под известным процентом, увеличивают на «сто лет» — по Кекину — или «навечно» — по Рулёву — благую работу денежного пожертвования. (Конечно, при известной стабильности государства, — но кто мог предвидеть то, что произойдет совсем скоро с Россией?..)

Разумеется, Иван Алексеевич поощрялся не только безмерной благодарностью настоятелей храмов, игуменов и насельников различных монастырей и простого народа, но и властями империи. Так, в 1874 году «Государь император, согласно положению Комитета министров, всемилостивейше соизволил в 30 день октября сего года пожаловать лицам за оказанные ими отличия неслужебные медали:

<...> Казначею попечительства Гольдингенского Покровского братства, Санкт-Петербургскому 2-й гильдии купцу Ивану Рулёву серебряную на Станиславской ленте медаль для ношения на груди...» (Так мы узнаем еще об одном общественном служении Ивана Алексеевича, уже в столице империи.)

В 1876 году ему пожалована серебряная медаль на Анненской ленте. В 1880 году — золотая медаль на Анненской ленте. В 1884 году — золотая медаль для ношения на груди на Станиславской ленте и в том же году — еще одна серебряная медаль для ношения на шее на Анненской ленте. Это были знаки отличий «за заслуги неслужебные по Духовному ведомству», как сказано в наградных документах.

Однако, несмотря на крупные пожертвования в Спасо-Яковлевский Дмитриев монастырь и устройство там Сергиевской церкви, Иван Алексеевич в 1883 году за 200 рублей приобрел право быть похороненным на монастырском кладбище, заказав место для своей могилы «с южной стороны Зачатиевского храма, против окна, близ которого почивают мощи св. Димитрия». Эту лепту в 200 рублей можно считать дополнительным пожертвованием монастырю и поводом еще раз сделать добро. Неужели наместник монастыря отказал бы Ивану Алексеевичу без этих денег? Конечно же нет, но Рулёв, как всегда, был очень последователен.

Но тут снова вплетается в наше повествование грустная нота: А.Титов пророчествовал о том, что имя Рулёва как восстановителя Григорьевского затвора навсегда останется в памяти ростовского люда, но он ныне весьма, как мне кажется, подзабыт — искусствоведы, историки и знатоки знают и помнят, конечно, его, но по большей части все-таки занимаются купцами-«тяжеловесами». Даже в фундаментальном труде Е.Крестьяниновой и Г.Никитиной «Граждане Ростова» он ни разу не упомянут (хотя и был порой не только «ростовским временным купцом», но и «Санкт-Петербургским купцом 2-й гильдии»). Но и тут есть некое оправдание: «Граждане Ростова» посвящены описанию разветвленных купеческих династий, прежде сокольих помытчиков — элитного сословия ростовцев, документальное начало которым положено еще в «Писцовых книгах Ростовского уезда» 1629 года, при первом Романове, а Рулёв — ну что Рулёв, государственный крестьянин из деревни Кустерь... Только-то и всего. Можно разве что заключить из его «казенного» звания, что предки его были прежде крестьянами Ростовских митрополитов, а после реформ Екатерины II из «монастырских» стали «казенными», то есть государственными. Потеряна и могила его, хотя и упокоился он в знатном и знаковом месте — совсем рядом, за церковной стеной, покоились мощи святителя Димитрия.

Но тут пришли лихие времена для Ростова и в целом для государства:

«Дополнительное изъятие. По г. Ростову. 14 мая сего года (1922. — А.Г.)

Из Спасо-Яковлевского монастыря:

1. Риза серебряная святителя Димитрия, приблизительный вес — 25 пудов.

2. Сень с раки святителя Димитрия — вес 7 пудов, 34 фунта, 48 золотников...»

Мощи святителя Димитрия в 1930 году отправились в схроны музея — слава богу, что их не уничтожили и не выбросили за ненадобностью. Братию разогнали. В монастырских строениях поселили разный пришлый народ из окрестных селений. Здесь были детсад, детский дом, в храмах размещались воинские и торговые склады... Когда монастырь был возвращен в лоно Русской Православной Церкви, архимандрит Евстафий (Евдокимов), первый наместник его, в 1991 году вернул из музея мощи святителя. Их — ввиду ветхости, запущенности и аварийности Зачатьевского храма — поместили уже в Дмитриевском соборе. За время всех этих столетних пертурбаций могила Рулёва была просто затоптана и утрачена, о чем вскользь упоминалось в краеведческих публикациях. Хотя рядом с ней спустя 20 лет после его смерти, в 1911 году, упокоился и А.А. Титов, без которого культурная жизнь города была просто немыслима. В настоящее время на месте предполагаемых захоронений И.Рулёва и А.Титова производятся археологические раскопки в комплексе масштабной реконструкции Зачатьевского собора монастыря. Ждем результаты.

И последнее, о чем стоит еще поразмыслить в связи с удивительной благотворительностью ростовских купцов. Их капиталы все-таки были наследственными, переходящими от прадедов — сокольих помытчиков, к дедам — пионерам Оренбургской линии и среднеазиатской торговли — и к сыновьям — промышленникам XIX столетия, фабрикантам, заводчикам, патриотам своего древнего города. А что же наш Иван Алексеевич Рулёв? Ведь у него не было в деревне таких могучих и состоятельных предков, да и откуда было им взяться? Недаром он всю жизнь только по торговой необходимости выбывал на время из крестьянского звания и снова в него возвращался. Но его крестьянство нисколько не препятствовало ему встречаться с великими князьями, как в 1885 году, когда он из рук высокого гостя Ростова — великого князя Владимира Александровича получил в награду его собственный портрет, простое происхождение не мешало ему общаться с ярославскими архиереями, осыпавшими его благодарностями, похвальными грамотами и официальными благословениями, да и с самими купцами, славными его современниками с Покровской улицы, «тяжеловесами», прихожанами Покровской церкви и храма Свт. Леонтия на Заровье. Был он и одним из устроителей музея в Белой палате Кремля, и попечителем как Дмитриевского духовного училища, так и Тюремного замка, был попечителем Гольдингенского Покровского братства в Санкт-Петербурге... Такой вот «простой русский человек», по определению Андрея Титова, крестьянин из Кустери...

Какова же материальная подоплека его беспримерной благотворительности? Или, говоря другими словами, откуда Иван Алексеевич черпал средства для своих щедрых, невероятных раздач?

Когда я задал этот вопрос референту Спасо-Яковлевского монастыря, историку Марии Рубцовой, она весьма удивилась: никто и никогда — почему-то — не интересовался природой капиталов Рулёва. Да и сама фигура его блекнет в свете «тяжеловесов» с Покровской. Разве можно сравнить его с Алексеем Леонтьевичем Кекиным, с его удивительными тринадцатью миллионами?

Но все-таки вопрос этот надо задать.

Историк и исследователь ростовской старины Елена Драгунова предположила, что Иваном Алексеевичем в молодые годы был найден клад. Житейские и исторические основания для такой гипотезы есть: так, в большом подростовном селе Угодичи в 1913 году в составе найденного крупного клада были монеты VI–VIII веков. Подобные два клада с обильным чеканным серебром уже IX века в 20-х годах ХХ столетия были обнаружены совсем рядом с нашей деревней, в Анциферове и Алевайцине. Эти находки свидетельствуют не только о торговых связях Ростова с Ближним Востоком, с Персией и Византией в глубоком Средневековье, но и об относительном благополучии насельников древнего Ростовского удельного княжества. По легенде, озвученной рукописью Хлебникова, сгоревшей в пожаре, в древние времена в нашей округе прославился грабежами тогдашних купцов разбойник по имени Анцифор — от него получила название и деревня, в которой некий крестьянин при огородных работах наткнулся на клад. Клад этот, как и положено, был сдан властям, его отправили в губернский Ярославль, где он окончательно бесследно исчез.

Но все-таки эту гипотезу о кладе надо отвергнуть: клады ищутся и находятся не для того, чтобы рассыпать найденное золото и серебро целых полвека по храмам и монастырям щедрой рукой, но чтобы втихаря сладко жить и мягко спать, никому о том не рассказывая. Наверное, так?

Герой же нашей истории был вовсе не таким.

Той же Елене Драгуновой не так давно удалось не без труда выяснить, используя недавно открытые государственные архивы, что источником богатства Ивана Алексеевича было то, чем он досконально владел с детства, — разгадка находилась совсем рядом, — а именно огородничество. Но конечно же в промышленных масштабах и не в его родной Кустери, не в Ростове, а в Санкт-Петербурге. Недаром ведь его мать была урожденной пореченкой, а Поречье-Рыбное и до сего дня считается столицей русского огородничества. Вот как описывает это традиционное для пореченцев дело на сайте «Строительство.ру» Е.Шапочкин: «Многие из них (пореченцев. — А.Г.) отправлялись заниматься огородничеством в столицы, в Сибирь, а еще в нынешние страны Балтии и Финляндию, арендуя парники и выращивая там зелень, огурцы, редис, цветную капусту и опять же дыни с арбузами, которые были дешевле привозных из Бухары. Любопытно, что благодаря трудовому вкладу русских огородников излишки капусты Рига экспортировала в Западную Европу».

Таким и был источник благосостояния Ивана Рулёва.

И разве случайно три российских императора, начиная с Александра I, побывали в Поречье? Они интересовались передовым огородничеством Ростовской земли и отдавали заслуженную дань уважения справным и трудолюбивым местным крестьянам-хозяевам. И разве не по праву и не по заслугам этих крестьян, к которым принадлежал и герой нашего очерка Иван Рулёв, пореченская знаменитая пятиярусная колокольня, презрев архитектурные запреты своего времени, превзошла высотой колокольню Ивана Великого в Московском Кремле на несколько метров?..

Так и И.А. Рулёв, ростовский крестьянин, превзошел не только многих своих современников в деле благотворительности, но и нас, слабых и немощных духом своим.

Хочется задать простой, но все-таки, может быть, неуместный вопрос: а кто из ныне живущих богатых людей способен потратить свои капиталы не на яхты и не на личные самолеты, а на общественную пользу, на восстановление поруганных и попранных народных святынь?

Слава богу, что мне повезло и я знаю не одного, а даже двух подобных людей. Но имена их пока сохраним в благой тишине.

3. Соль мира.
Купцы Дюковы из Угодич

«Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного» (Мф. 5, 13–16).

Что можно добавить к этим тысячелетним словам из Евангелия? Ничего. Все сказано предельно кратко, ёмко, пророчески.

Можно только в который раз приложить эти слова к героям нашего очерка и посетовать: были люди... Были...

Писали книги, иконы, картины, музыку, летописи, строили на века для потомков соборы, терема и палаты, благоукрашали Русскую землю, и не только свой земной родимый удел, малую родину, но и Святую землю, и Святую Афонскую гору, расширяли державу до студеного Ледовитого, до бурного Тихого океана...

Но исполнились до края времена благоволения, и наступили времена новые — но и в них следовало жить, выживать, делать свое дело и, озираясь, подобно Лотовой жене, все-таки не становиться каменным столпом, но поминать добрым и в меру печальным словом тех, кто жил и был здесь до нас, кто раздвигал границы державы во все стороны света, кто осваивал тайгу, горы Урала, среднеазиатские степи-пустыни, кто строил крепостицы, светлые церкви и могучие монастыри на отоке Белого моря, кто выходил на океанские берега в сокровенных поисках — но чего же? И здесь нет однозначного ответа. Можно сказать, воли, какого-то счастья, некоего упокоения или богатства, как некогда конкистадоры искали мифическое Эльдорадо, — но все эти прилоги и частные цели государевых слуг, искателей, мечтателей, преобразователей, пассионариев, какими бы различными они ни были, сливались все же в единое: в преобразование, преосуществление древнего первобытного Хаоса в упорядоченный Космос чуда Русской истории (по точному термину архимандрита Константина Зайцева), в великое общее соборное делание.

Малым эоном этого невероятного потока устремлений «лучших людей» ушедшей России была и династия Дюковых из подростовного богатого села Угодичи, привольно раскинувшегося на противоположном пологом берегу озера, напротив Ростова Великого.

Бытует горделивое мнение насельников и выходцев из этого места, что Угодичи древнее Ростова, хотя первое документальное упоминание о селе относится только к 1328 году. Мы встречаем его в завещании Московского великого князя Ивана Даниловича Калиты: «А се даю сыну моему Ивану слободу Угожь ростовци», — то есть, говоря другими словами, село входило в состав княжеской вотчины. Энциклопедии возводят название «Угожь» к мерянскому исчезнувшему языку, и действительно в ростовской топонимике множество сел, пустошей, рек и ручьев, сохранивших в наименованиях своих этот исчезнувший язык, и только через несколько веков утверждается нынешнее имя села. Но мне ближе прямое значение слова «угождать»: насельники этого места настолько были благоуветливы в своей жизни и в своих добрых делах, что власти предержащие чрезвычайно благоволили к этому берегу Ростовского озера, так что древняя мерянская Угожь со временем преобразилась в Угодичи. Да и легенда бытует здесь такая, что когда великий князь Владимир крестил древних ростовцев, первыми крещение в Озере приняли жители этого места, чем «угодили» равноапостольному князю Киевскому. Историк и знаток своего края Алла Виденеева сообщает следующее:

«В начале XVII столетия из великокняжеского владения село перешло в руки частных владельцев, первым из них стал думный дьяк Томила Луговской. О нем известно, что в 1612 году он принимал в своем селе князя Дмитрия Пожарского, который во главе народного ополчения направлялся из Ярославля на Москву для освобождения столицы от иноземных захватчиков. Тогда ряды ополченцев пополнились жителями Угодич, пожелавшими послужить своему Отечеству. В конце XVII века новым владельцем села стал дворянский род Мусиных-Пушкиных.

Бытует предание, что в 1709 году в Угодичах побывал царь Петр I. Государь тогда почтил посещением своего сподвижника Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина, которому присвоил графский титул и пожаловал Ростовское озеро с рыбными ловлями. Каменная Никольская церковь была построена в самом начале XVIII столетия. В 1709 году, 11 сентября, ее освятил митрополит Ростовский Димитрий, впоследствии причисленный к лику святых и прославленный как новый российский чудотворец. <...> Никольский храм села Угодичи необычайно красив. Согласно изысканиям А.Г. Мельника, он является «последним по времени каменным памятником древнерусской архитектуры в Ростове и его окрестностях»¹².

Тут следует особенно подчеркнуть: водное зеркало огромного Ростовского озера с петровских времен стало собственностью угодичских крестьян, и рыбные промыслы сдавались ими в аренду за плату. Так, крестьяне села Поречье-Рыбное могли ловить рыбу только в своей реке Саре (Где), впадающей в Неро, но не далее устья, где оно и располагается, а вот за промысел в Озере и пореченцы, и крестьяне других приозерных деревень, и ростовцы (где в свою очередь существовала Рыбная слобода) должны были платить некую денежную мзду угожанам. Историк А.Г. Морозов, уроженец и житель Поречья, на основании изучения древних грамот сообщает, что плата за пользование рыбными богатствами Озера для пореченских крестьян составляла от восьмисот до тысячи рублей в год. Но и рыбы добывалось тут многие тысячи пудов. Владение Озером продолжалось, таким образом, более двухсот лет. И в этом факте тоже можно усматривать особую угодность насельников этого места. Но и это не все. Со временем вотчина перешла в государственное владение — прежний ее хозяин и наследник петровского графа Платон Мусин-Пушкин попал в опалу в 1740 году за связь с Артемием Волынским. Волынского, главу так называемой «русской партии», противостоящей «немецкой партии» Бирона, приговорили к посажению на кол, а его сподвижников, среди которых был владелец Угодич Платон Мусин-Пушкин, к четвертованию. Императрица, впрочем, проявила милость, и в итоге Волынский был обезглавлен, как и Хрущов и Еропкин, а Соймонов, Мусин-Пушкин, Эйхлер и де ля Судэ остались в живых. По доносу Бирона он был лишен чинов, орденов и с отрезанием языка сослан в Соловецкий монастырь. Его вотчины и многие тысячи душ крестьян были отписаны в казну. Из его богатого московского дома на Арбате было изъято множество драгоценных камней, золотых изделий, несколько десятков пудов серебра. Угодичи же в числе других его вотчин перешли в государственную казну.

Во второй половине XVIII века императрица Екатерина II пожаловала это село княгине Екатерине Алексеевне Голицыной (урожденной Карр), после смерти которой Угодичи унаследовал ее брат генерал Филипп Алексеевич Карр, участник подавления пугачёвского бунта. Незадолго до своей кончины Филипп Алексеевич в силу указа от 20 февраля 1803 года отпустил своих крестьян на волю в звании «вольных хлебопашцев», с правом землевладельцев-собственников¹³.

Но еще и в 1881 году в «Современных известиях»¹⁴ можно было прочесть некоторые бытовые, весьма любопытные, детали о прежних Угодичах: «В настоящее время быт угожан походит более на городской, нежели на сельский. Крутой поворот в этом отношении произошел исключительно при последних помещиках кн. Голицыной и Карре, которые любили, чтобы их крестьяне жили весело, и сами тому способствовали, устраивая на своем барском дворе качели, катальные горы и т.п. — с одной стороны; а с другой — близость Ростова, зажиточность угодичских крестьян и, наконец, что очень важно, сношения и отлучки в столицы не могли не оказать на них влияния, так что в настоящее время от прежних времен уцелели лишь весьма немногие обряды и поверья».

Примечательно здесь и то, что свободу от Карра получили именно угожане, но не крестьяне соседнего села Сулость, принадлежавшего роду Голицыных. Крестьяне из Сулости остались крепостными вплоть до 1861 года. Снова, получается, угожане весьма угодили владельцам места?.. И это притом что никакими «хлебопашцами» они никогда не были и вовсе не стали — земли для этого занятия были там непригодны, а основными промыслами в Угодичах были (и до сих пор остаются) огородничество и рыбная ловля. Наличие необозримых запасов сапропеля в Озере залог вековых огородных успехов.

Но и в крепости у Голицыной и Карра угожанам было относительно свободно. Так, задолго до дарованной Ф.А. Карром вольности, во времена пугачёвского бунта, в далекой от Ростова Уфе осенью 1773 года среди защитников города мы находим 23-летнего купца из Угодич Ивана Игнатьевича Дюкова, возглавившего мещанское ополчение и весьма отличившегося как в переговорах с повстанцами, так и в боях — осада Уфы продолжалась добрых полгода. О купеческом промысле И.И. Дюкова известно лишь то, что он торговал рыбой. Впрочем, принадлежность уфимского героя и осадного сидельца к купеческому сословию свидетельствует о том, что он — или даже его отец — уже не был крепостным статс-дамы императрицы Елизаветы Петровны княгини Голицыной и, скорее всего, выкупил сам себя. Иван Игнатьевич, возглавивший мещанское ополчение граждан Уфы в противостоянии «графу Чернышову» (или атаману Зарубину, по прозвищу Чика) с 20 тысячами повстанцев, проявил не только дипломатическую сметку, но и военную доблесть. Уфимцы даже дали прозвище ему, окрестив «новым Мининым».

«Регулярного войска в городе было: рота, так называемая тогда штатскою, одна рота инвалидов, 200 человек казаков и до 20 человек пушкарей; огнестрельного орудия большого и малого калибра находилось до 40 пушек. Всем этим войском командовал капитан, а впоследствии майор Кузьма Пасмуров. В резерв отделено было до 100 человек из того же войска под командою майора Николая Пекарского, к которому присоединена была городовая дружина, состоявшая из 150 человек молодых купцов и мещан, приглашенных на этот подвиг купцом Иваном Игнатьевичем Дюковым, который и командовал этою дружиною, а в деле с неприятелем оказал довольно храбрости и благоразумия, как равно и все его сподвижники. За всем исчисленным, составляли ополчение отставные солдаты и казаки, а опытным из них и доброго поведения поручались на вылазках из города и в преследованиях неприятеля небольшие отряды»¹⁵.

Молодой ростовский купец даже стал одним из героев незаконченного романа Вячеслава Шишкова «Емельян Пугачёв», удостоенного Сталинской премии за 1946 год. Исторический романист, автор знаменитой «Угрюм-реки», так описывает Ивана Игнатьевича:

«Душою обороны были: комендант города полковник Мясоедов, воевода Борисов и прибывший в Уфу из Ростова Великого купец Иван Игнатьевич Дюков.

Купцу всего двадцать три года. По своему уму, деловитости, трезвому уменью разбираться в событиях он был прямой противоположностью придурковатого чудодея Полуехтова, подвизавшегося в Оренбурге. Дюков — невысокого роста, мускулистый; простое щекастое, с густым румянцем лицо его чисто выбрито, большие серые глаза то строги, то улыбчивы, голос крепкий: купец крикнет на шумную толпу — и сразу тишина. Видя в молодце характер стойкий, люди ему с охотой подчиняются.

— Глянь, по годам он парнишка, а ума у него — не баран начхал!

Мещанство и купечество выбрало Дюкова своим предводителем».

Уфимский историк М.И. Роднов совершенно справедливо заметил, что личность И.И. Дюкова стала своеобразным маркером, разделяющим официозную историографию от историко-краеведческой. «В “Описании Уфы” эта фамилия встречается 6 раз, — подчеркивает М.Роднов, — и авторы знают его имя и отчество — Иван Игнатьевич. А вот в материалах о пугачёвском бунте, опубликованных в 1852 году, он не упоминается ни разу, даже когда перечисляются руководители, сумевшие спасти город, его нет».

Ровно через сто лет имя потомков Ивана Игнатьевича, героя обороны Уфы в 1773 году, находим в списках «мелких купцов»: они названы «древним уфимским родом Степаниды Дюковой». Купчиха эта в 1873 году держала мясную лавку¹⁶, из чего можно сделать вывод, что Уфа со временем стала для Ивана Игнатьевича родным домом и что потомки его уже никогда не возвращались на малую родину, в Угодичи, но фамильное прозвище героя Пугачёвщины все же каким-то образом сохранилось спустя целый век.

«Угодили» — да еще как угодили! — Угодичи и самому Ростову Великому.

Андрей Александрович Титов, без которого совершенно немыслима культурная, историческая и экономическая жизнь Ростова Великого, родился в 1844 году в семье купца 2-й гильдии Александра Ивановича Титова. А матерью Андрея Александровича была Анна Васильевна (в девичестве Дюкова), из чего можно со всей вероятностью заключить, что она конечно же была уроженкой Угодич и принадлежала к этому разветвленному знаменитому роду предпринимателей. К сожалению, она скончалась вскоре после рождения второго ребенка, в 1846 году, а в 1848 году скоропостижно умер и отец мальчика. Четырехлетнего Андрея взял на воспитание его дед — Иван Андреевич Титов, ростовский городской голова (с начала 60-х годов XIX столетия по 1866 год) и знатный купец, который сыграл огромную, возможно, даже ключевую роль в его жизни и в будущих его разнообразных исследовательских и экономических интересах.

Кроме знаменитых оренбургских Дюковых, о которых речь пойдет ниже, в самих Угодичах вошел в местные анналы еще один представитель этого славного рода. Вот как повествует о том «мелочный торговец» и горячий патриот ростовской старины из Угодич небезызвестный А.Я. Артынов, на чьи рукописи, часто весьма фантастические, в своих исторических исследованиях и печатных трудах опирался А.А. Титов: «В этом году в селе Угодичах помер всеми уважаемый крестьянин Михайла Андреевич Дюков, которого начальник Ярославской губернии Безобразов безвинно наказал розгами по причине ложного доноса, а именно: в 1820 году Дюков был бурмистром села Угодич, в это время был рекрутский набор; у крестьянина села Угодич Якова Яковлева Шапугина было два сына умных, а третий дурак (как это говорилось в сказке); дурака звали Михайлом; крестьяне, желая сохранить отцу старшего сына Андрея, на мирском сходе приговорили отдать в солдаты сына-дурака Михаила, парня рослого и здорового. В рекрутском присутствии это дело разъяснилось, и Шапугин всю вину свалил на бурмистра, который будто бы самовольно хочет сдать его в рекруты помимо старшего брата. Губернатор разгневался на такое действие бурмистра и, не учиня справок, велел его наказать. После он узнал о своей опрометчивости, жалел, что погорячился; дурака хотя и приняли в рекруты, но Дюков от этого оскорбления заболел и вскоре помер»¹⁷.

Но настоящие герои этого очерка созидали свои судьбы не в Угодичах, не в Ростове и даже не в Уфе, а в столице азиатской торговли, в городе Оренбурге. Хотя свои родные Угодичи никогда не забывали.

При оренбургском губернаторе Петре Кирилловиче Эссене (1817–1830) общественная жизнь Оренбурга была в самом зачаточном состоянии. Вот как характеризует ее современник: «...богатых купцов еще не было. Первым считался Осоргин, скоро разорившийся; иногородние — Пичугин, Веснин и Дюков — жили здесь наездом, предпочитая свою родину — г. Ростов Ярославской губернии, — почему общественной жизни в Оренбурге не существовало, собраний не было»¹⁸.

Тут надо принять во внимание, что между Ростовом Великим и Оренбургом полторы тысячи километров. Ни поездов, ни добрых дорог, ни скоростного сообщения в ту пору не существовало. Но наши неутомимые «вольные хлебопашцы» из Угодич — Андрей Михайлович Дюков (1785–1854) и брат его жены Петр Андреевич Веснин (1794–1870) (с примкнувшим к ним упоминаемым И.Черновым ростовцем Федором Дмитриевичем Пичугиным, сильным купцом из ростовских Борисоглебских слобод) уже вскоре после милости Карра, в 1811 году, прибыли в Оренбург и вели дела на Оренбургской линии по крестьянскому торговому свидетельству 3-го рода, а затем и 2-го. Только в 1844 году Андрей Михайлович подал прошение сельскому сходу в Угодичах с просьбой уволить его из общества «вольных хлебопашцев», а в 1845 году просил принять его в Оренбургское купечество. Впрочем, в 1849 году он снова стал ростовским купцом 2-й гильдии.

«Петр Андреевич Веснин (1794–1870, похоронен в Ростове) также происходил из крестьян с. Угодичи. Известно, что он в 1825 году торговал в Оренбурге по крестьянскому торговому свидетельству 3-го рода. В 1825 году П.Веснин имел свою лавку в Гостином дворе г. Оренбурга. Обороты торговли составляли около 10 тыс. руб. в год. В 1838 году он торговал в Оренбурге как московский купец 3-й гильдии, в 1843 году — как ростовский купец 2-й гильдии, а в 1860 году как воскресенский 2-й гильдии купец. Уже после смерти А.М. и В.М. Дюковых их сыновья, Николай Андреевич и Андрей Васильевич, совместно с П.А. Весниным и его сыном Андреем (все значились уже купцами 1-й гильдии) объединились в Оренбурге в полное товарищество с капиталом в 150 тыс. руб., начавшее деятельность с 1 января 1865 года. Непосредственное управление главной конторой товарищества, располагавшейся в Оренбурге, взял на себя Н.А. Дюков. <...> Предпринимательская деятельность Дюковых и Весниных была разнообразна, что характерно для купцов, торговцев первой половины — середины XIX века. П.Н. Столпянский упоминал о Дюкове как о торговце мясом. В 1825 году А.М. Дюков имел в Гостином дворе Оренбурга кладовую и собственную лавку, приказчиком в которой был его брат Василий. Торговые обороты заведения достигали 20 тыс. руб. в год. Андрей Михайлович сам неоднократно ездил “в степь” по торговым делам или посылал туда своих приказчиков. Обороты торговли А.М. Дюкова на оренбургском Меновом дворе в начале 30-х годов XVIII столетия составляли до 85 тыс. руб. Документы сообщают, что с 1815 по 1846 год капитал А.М. Дюкова возрос до 500 тыс. руб. К середине XIX века совместная предпринимательская деятельность Дюковых и Весниных имела уже миллионный оборот, главным образом по меновой торговле с киргизами, кокандцами, Бухарой и Хивой. Для закупки товаров в Средней Азии компаньоны снаряжали караваны. Сохранился любопытный документ — письмо Василия Михайловича Дюкова одному из своих ростовских родственников И.А. Титову от 25 июня 1846 года, в котором упоминаются и коммерческие дела. В частности, сообщается, что их караван из Хивы в 1500 верблюдов с “хлопчатой бумагой” и мареной ожидается на днях, а вот о бухарском караване — “слухов не имеем”. В целом же торговля идет “по-прежнему”»¹⁹.

Оказывается, можно было иметь невероятные торговые обороты, без малого миллионные, и числиться крестьянином Угодич — и ничего, никто тебя не неволил, не принуждал ни к чему, не заставлял ходить за сохой: с 1811 года Алексей Дюков вообще пять лет работал, можно сказать, без каких бы то ни было документов и только в 1816 году оформил крестьянское торговое свидетельство 3-го рода. Ну разве такие факты не свидетельствуют о том, что русское крестьянство далеко не было таким темным и забитым, как нас уверяли марксисты-историки ХХ века, и вполне существовали могучие социальные лифты. Надо было только «работать и работать», как говорил А.Л. Кекин, и быть открытым тому многообразному миру, в котором тебе суждено было жить.

Казалось, нет такой области деятельности и «искусства торговли», к которой не приложили своего купеческого дара Дюковы–Веснины. Тут и салотопенный завод с десятками тысяч пудов сала, и многотысячные бараньи стада, и выделка хлопка, пуха-сырца, и караваны в Хиву с российской мануфактурой, и выделка высококачественной юфти, овчины... Так, в 1843 году в Оренбурге у Дюковых было только 14 тысяч бараньих туш «своего боя». А ведь Андрей Михайлович в тот памятный год все еще числился крестьянином из Угодич...

Компаньоном у Андрея Михайловича, кроме шурина — Петра Веснина, был и его младший брат Василий. Братья Дюковы упокоились от мирских забот и «искусства торговли» в один год, 1854-й, — старший в Оренбурге, младший в Угодичах. Их дети стали купцами уже 1-й гильдии по заявленным капиталам, но если Николай Андреевич (1824–1894) превзошел по успехам почившего отца и дядьев, то Андрей Васильевич, его двоюродный брат, после смерти отца ставший купцом 1-й гильдии, потерпел некое жизненное поражение и в конце своих дней очень нуждался, постоянно менял место жительства. Сохранились его слезные письма к «многоуважаемому и доброму племяннику» А.А. Титову в Ростов (первое сохранившееся письмо датируется 1899 годом, а последнее — 1907-м) с униженной просьбой прислать «сколько-нибудь денег» или с благодарностью за присланные. Посылки составляли по 25 руб. раз или два раза в год. Если денег долго не было, он умолял «пожалеть бедного дядю», помочь «бедному семейству», которое «иногда сидит без куска хлеба».

И это ведь удивительно, здесь есть какая-то семейная тайна: почему Андрей Васильевич писал племяннику А.А. Титову в далекий Ростов, а не обращался за помощью к своему двоюродному брату Николаю, сверхуспешному предпринимателю, миллионщику и уважаемому в городе человеку, и довольствовался какими-то жалкими 25 рублями раз или два раза в год? И даже А.А. Титов, успешный и состоятельный купец, меценат, коллекционер и историк, один из лучших людей Ростова Великого, посылал своему тезке на Южный Урал столь незначительные суммы денег. Почему? История, как водится, умалчивает о причинах и подробностях этой беды. Впрочем, брат Николай Андреевич умер в 1894 году, а первое сохранившееся письмо к Титову от Андрея Васильевича датируется 1899 годом... Что же произошло с этим человеком, некогда купцом 1-й гильдии и почетным потомственным гражданином города Оренбурга?..

Его двоюродный брат Николай Андреевич Дюков родился уже в Оренбурге в 1823 году, но, как это ни странно, только в 1872 году окончательно поселился в этом городе, будучи уже 48-летним, что весьма странно, если не брать во внимание угодичско-ростовский своеобразный патриотизм и горячую любовь к своей малой родине, столь присущую ростовскому люду дореволюционной поры.

На относительно новом месте жительства Н.А. Дюков приобрел известность и громадный авторитет не только в плане торговых связей, но и в других сферах общественной и частной жизни. Вот что можно прочесть в газете «Оренбургский листок»: «Он — гласный городской думы, учредитель и первый директор городского общественного банка, учредитель и председатель совета общества взаимного кредита, член учетных комитетов отделений государственного и волжско-камского банков, член множества благотворительных учреждений, член совета и комитета по сооружению нового соборного храма, городской депутат по важным случаям государственной жизни, пайщик илецкого товарищества солепромышленников, купец и видный кожевенный заводчик (лучшей юфти), а в частной жизни — он тихий, кроткий человек, искренний доброжелатель, опытный советник, нелицемерный друг, радушный хлебосол, надежный товарищ и неустанный работник, с сердцем, мягким на все доброе, честное и общественно полезное, всегда отзывчивый».

Не знаю, думаю, что будет неким излишеством просто перечислять все экономические достижения этого выдающегося человека, многие награды его, золотые и серебряные медали за те или другие заслуги, точные цифры торговых оборотов, различные благодарности и восхищение современников — ведь не в них суть, все это оставим профессиональным историкам и краеведам, как оренбургским, так и ростовским. Это ученый народ, и их дело все тщательно классифицировать, учитывать и комментировать. Следует только отметить, может быть, чисто эмоциональное, личное, что без Н.А. Дюкова Оренбург представлял бы собой совершенно другой город. До сих пор дом Николая Андреевича украшает одну из красивейших площадей Оренбурга, которая и называется Дюковской. Рядом с ним стоит дом башкирских миллионщиков и благотворителей Хусаиновых, история которых требует отдельного обстоятельного рассказа.

Женой Николая Андреевича была Любовь Алексеевна Путолова из столь же могучего купеческого оренбургского рода. (В 1897 году «Оренбургский листок» отмечал: «Кому здесь, в Оренбурге, неизвестна почтенная и старинная купеческая фамилия потомственных граждан Путоловых?.. “Путоловские ряды” на рынке, “Путоловские бойни”, “Путоловские дома, мануфактуры, лавки, мельницы”, “Путоловский конский рассадник” и т.п. всем старожилам здесь известны и памятны. Миллионами рублей ворочала здесь эта фамилия...»)

Конечно, положение этих могучих купеческих династий только упрочилось брачными узами.

Но родные Угодичи при всех этих многотрудных делах и заботах оренбургских Дюковых оставались некой «землей обетованной». Угодичи всегда были в сердце «отошедших далёко». Находим такую вот любопытную брачную информацию на сайте «Бердская слобода»: «В 1865 году в селе Угодичи состоялось бракосочетание оренбургского купеческого сына Якова Алексеевича Путолова (22 лет) с “села Иванова купеческой дочерью” девицей Екатериной Михайловной Гандуриной (18 лет). Невеста по линии матери была внучкой Андрея Михайловича Дюкова, а также родной сестрой Марии Михайловны, в замужестве Весниной. Благодаря родственным связям Путоловы, Деевы, Дюковы и Веснины сосредоточили в своих руках основной торговый оборот в Оренбурге».

Другими словами говоря, брачующиеся в угодичском Никольском храме в 1865 году молодые люди никакого прямого отношения к Угодичам не имели, но это вовсе не помешало близким привезти их за тридевять земель — в Ростов и в Угодичи, чтобы показать «товар лицом» всему Дюковскому роду и насельникам большого села и здесь, в родовом гнезде, как в некой дюковской матрице, их обвенчать.

Осенью 1894 года Николай Андреевич Дюков скончался от воспаления легких. Думаю, лучше современников и очевидцев его жизни и смерти не скажет никто, потому стоит просто привести фрагменты из тогдашних оренбургских газет. К этому практически ничего не добавить: «Гроб несён был на руках до могилы (похоронен в ограде женского монастыря), траурная же колесница служила лишь помещением для многочисленных венков, из которых выделялись следующие венки с надписями: “Доброму, справедливому, незабвенному хозяину от искренне благодарного сердца служащих”, “Незабвенному от городского правления”, “От городского общественного банка”, “От благодарной администрации общества взаимного кредита”, “От служащих солепромышленного товарищества”, “От служащих магазина доброму хозяину”. У новостроящегося собора гроб остановили, и здесь отслужена была лития, а по пути к кладбищу у колокольного завода звонили в только что отлитый и подвешенный новый соборный колокол. Сияющий с высоты небес новый блестящий соборный крест и этот колокольный звон как бы присоединяли свое напутствие в Бозе почившему труженику и умиляли сердца. В семье покойного остались вдова Любовь Алексеевна (урожденная Путолова), два сына и две дочери».

Священник М.Ф. Руднянский, обращаясь к прихожанам Вознесенской церкви, сказал:

«Какие же были подвиги, коими ознаменована многолетняя жизнь покойного? За какую особую добродетель так досточтима память покойника, гроб которого окружают и пастыри Церкви, сонм людей, именитых и простых? Движимые искренней любовью, освятим славную память усопшего добрым словом о его жизни и деятельности.

Получивши строгое религиозное воспитание от своих православных родителей в то доброе старое время, когда книжное обучение основано было более всего на страхе и наказании Господнем, покойный Николай Андреевич всю жизнь оставался верным носителем и хранителем той достославной древнерусской, православно-христианской жизни, блюсти и беречь которую, как дорогое и богатое наследие, призваны все мы, все верные сыны Отечества русского. За великое благодеяние он признавал все доброе и полезное, что служило счастию ближнего, что поспешествовало благу общественному, что возвышало и прославляло святую Церковь и родное Отечество.

Пред нами как бы живым является симпатичный образ этого превосходной души человека, души богобоязненной, скромной, дружественной, исполненной благодати. Вот он у себя дома, в кругу семьи, кроткий, ласковый, благоснисходительный, всех любящий и любимый всеми. Его авторитет как отца и главы семейства очень высок, он подобен авторитету древних благочестивых патриархов. Вот он является на обширное поле общественной деятельности и там, подобно опытному кормчему, руководит делами общества, то как первый директор общественного банка, то как гласный думы городской, то вообще как верный блюститель общественных интересов, состоя членом в разных комитетах и комиссиях общественного управления. И здесь, проливая всюду свет мудрого знания в делах, он всегда оставался верным самому себе — деятелем бескорыстным, усердным, доброплодным.

Деловым и добросовестным тружеником он был как в делах общественных, так и в своих собственных, а в торговом мире он стяжал достойную славу честного дельца и верного товарища, для которого слово — закон, правда — дороже жизни. И немудрено, почему так глубоко уважали его не только люди русские, но и иноверные торговцы, почитая его за отца, брата, друга своего. Таков был покойный Николай Андреевич — этот поистине благороднейший и честнейший представитель местного купеческого общества. <...> В делах церковного и общественного благотворения он всегда шел впереди других. Его любовь к благоукрашению храмов, к благолепию чина церковного и богослужения нам известны. Благолепие и сего церковного храма, им любимого, во многом обязано щедрой руке покойного благотворителя. Там на святом престоле два священных Евангелия и два креста многоценных надписаны: “Дар купцов Весниных и Дюковых”. Далее, как член строительного комитета, самое ревностное усердие покойный принимал в деле сооружения нового соборного храма. Тот крест, который теперь торжественно сияет, венчая главу собора, сооружен при добром бескорыстном участии и усердии покойного. Этот священный крест, как и все его добрые дела и благотворения, да послужит вечным незабвенным памятником ему, как примерному христианину и гражданину, как доброму отцу семейства и другу людей, как благотворителю сирот и бедных!»

Протоиерей Стефан Семёнов ко всему прочему добавил: «Во всяком начинании общественной и частной благотворительности почивший всегда являлся одним из первых. Все общественные учреждения нашего города, сосредотачивающие в себе средства деятельности, жизни и благоустройства его, больницы, богадельни, училища, кредитные учреждения — эти опоры торговли и промышленности, имели в почившем одного из передовых деятелей и руководителей. Его уважали и почитали столица, Москва и другие отдаленные города за его честность и веское слово добра. Бывшие здесь в минувшие годы главные начальники края — генерал-губернаторы — в своих сношениях с городским обществом обращались к почившему и избирали его своим посредником. Его бескорыстие, честность, оборона интересов города, общества и частных лиц привлекли к нему сердца и признательность всех. На его разумное и честное слово город и частные лица полагались как на опору верную и твердую. Городское хозяйство имело в нем одного из благонадежнейших охранителей, искушенных опытами жизни. Немного, немного остается среди наших сограждан подобных благонамеренных, опытных и полезных деятелей...»

Церковнослужителю вторил и сотрудник газеты «Оренбургский край», откуда заимствованы эти цитаты: «Таких высоконравственных людей, как покойный, мы с грустью сказать должны, у нас в Оренбурге в коммерческом сословии, пожалуй, и нет теперь».

О.Ю. Боброва, авторитетный оренбургский исследователь и краевед, рассказывая о благотворительности местных купцов, сообщает следующие подробности:

«Мечтой жизни каждого русского предпринимателя было построить храм. Многие церкви города XVIII–XIX веков строились на средства купцов либо с их участием.

В середине 70-х годов XIX столетия купец Дегтярёв построил Дмитриевскую церковь, он же соорудил каменную церковь при духовном училище, истратив на это семь тысяч рублей. Александро-Мариинскую церковь на свои средства воздвиг купец К..., пожелавший оставить свое имя неоглашенным. Часовню у Михайло-Архангельской городской церкви построил купец Клюшников. Отец и сыновья Деевы воздвигли церковь с приделами во имя Покрова Пресвятой Богородицы, а также оказали значительную помощь при строительстве Успенского женского монастыря в 1866 году.

Все купечество Оренбургской губернии оказывало посильную помощь в сооружении кафедрального собора во имя иконы Казанской Божией Матери. В 1896 году в Оренбурге скончалась купеческая вдова М.Л. Иванова. Ее состояние после смерти насчитывало 356 тыс. серебром. При жизни супруги Ивановы содержали две церкви и несколько школ в беднейших селениях Оренбургского и Орского уездов. Они же оказали значительную помощь (в размере 270 тыс.) при строительстве храма Сергия Радонежского для учениц оренбургских женских гимназий и прогимназии»²⁰.

Кроме исчисленных храмов, в самом сердце экономической жизни Оренбурга, в Гостином дворе, существовала Благовещенская церковь. Конечно, благочестивые удачливые уроженцы Угодич, подвизавшиеся здесь с 1811 года, не могли не участвовать по силам и средствам своим в устроении этого храма. Так, при очередном поновлении и реставрации церкви в 1837–1845 годах необходимые работы по внутреннему убранству, включая живопись, резьбу и позолоту иконостаса, были поручены ростовскому купцу 1-й гильдии Веснину, шурину А.М. Дюкова.

Новый иконостас, по свидетельству епископа Оренбургского и Уфимского Иоаникия, был заказан в Москве, а за ходом работ и расчетами с мастерами следил священник Вознесенского храма Иоанн Виноградов. Согласно техническому списку середины XIX века, общая стоимость перестройки с тремя иконостасами достигла 250 000 рублей серебром, осуществленной, как было сказано, «щедротами Государя Императора, купцами ростовскими Весниным и Дюковым, приношением прихожан». Приделы во имя Благовещения Пресвятой Девы Марии и святителя Николая Чудотворца были освящены в 1845 году. Купечество продолжало поддерживать свой храм и в последующие десятилетия: так, в 1891 году на главный алтарь был торжественно поднят крест, «сооруженный иждивением купца Николая Андреевича Дюкова». Священник Петр Райский в путеводителе по Оренбургу 1915 года отмечал: церковь, «поддерживаемая купечеством <...> благолепна».

К 1870 году ввиду неуклонного расширения города приспела нужда в строительстве нового кафедрального собора, который бы в полной мере соответствовал статусу Оренбурга как столицы Урала, своеобразным торговым воротам экономических связей России со Средней Азией. По высочайшему императорскому разрешению объявили всероссийский сбор денежных средств на постройку. Два архитектурных проекта были отвергнуты из-за дороговизны, а через несколько лет приняли проект архитектора Александра Ященко, который стал также автором храмов в Царицыне (Александро-Невский собор) и в Новочеркасске (Вознесенский войсковой собор), который единственным и дошел до наших дней. К 1879 году собрали почти 60 тысяч рублей, причем на строительство собора жертвовали средства не только русские купцы и мещане, но и башкиры, казахи, татары. Так, миллионщик Хусаинов, известный мусульманский благотворитель, торжественно пообещал, что оплатит затраты на громадный котлован и фундамент будущего собора. По первоначальной смете стоимость постройки составила немыслимые 700 тысяч рублей, и строительство отложили до лучших времен. Архитектор Ященко, автор одобренного проекта, удешевил работы как мог. В результате 23 января 1886 года проект был наконец утвержден со сметной стоимостью строительства в 213 400 рублей. Вскоре состоялась торжественная закладка храма и начались земляные работы. Но собранные деньги закончились. Ввиду этого купеческая вдова М.Л. Иванова пожертвовала 30 тысяч рублей на устройство иконостаса, писание икон и отливку колоколов. Колокола отливал московский мастер, трудившийся над колоколами для храма Христа Спасителя в Москве. Главный колокол весил около 11,6 тонны. В 1891 году строящийся собор посетил цесаревич Николай Александрович, возвращавшийся из поездки по Дальнему Востоку.

Каким же был этот Казанский собор Оренбурга, построенный соборной волей и тщанием тогдашнего народа, преодолевшими нехватку средств и многие сопутствующие искушения?

«Казанский кафедральный собор построен в городе Оренбурге в 1894 году в русско-византийском стиле, представлял собой огромное здание “с высящимся посередине обширным куполом, по бокам которого с трех сторон находились три полукупола, а между ними выступали снаружи четыре колоколенки”. В ширину кафедральный собор составлял 42 метра, в длину — 47 метров, в высоту — 54 метра»²¹.

А вот как описывал в 1915 году этот собор П.Райский в своем «Путеводителе по г. Оренбургу»:

«Собор устроен по проекту архитектора-художника Ященко в византийском стиле, наподобие храма Св. Софии в Константинополе, с выдающимся посредине обширным куполом, который с трех сторон облегают три полукупола, а между ними красиво возвышаются четыре колокольни. Высоко поднимаясь над городом, собор как бы царит над ним...

Внутри собор <...> расписан живописью и орнаментами наподобие собора Св. Марка в Венеции. При обилии дневного света, льющегося со всех сторон из больших окон, а также при освещении собора вечером электричеством внутренность его имеет необычайно красивый и величественный вид. Кроме главного алтаря, в соборе устроено два придела: во имя святителя Николая Мирликийскаго чудотворца и преп. Сергия Радонежскаго.

Из священных предметов, находящихся в соборе, можно указать на местночтимую икону Табынской (Казанской) Богоматери, точную копию с таковой же чудотворной, находящейся в Табынске (село) Стерлитамакского уезда Уфимской губернии. Икона эта помещается под балдахином у левого клироса; затем обращают на себя внимание иконы изящной работы художника Вл. Маковского в главном иконостасе и большая картина “Явление Богоматери преподобному Сергию”, помещенная на одном из пилястров собора. Перед иконой святителя Николая Чудотворца висит серебропозлащенная лампада, дар благополучно ныне царствующего императора Николая Александровича, данный им во время посещения Оренбурга в 1891 году, по возвращении из путешествия по Китаю и Японии. В соборной ризнице между прочим хранится старинное Евангелие, весом около 2 пудов, не употребляемое при богослужении.

На соборной звоннице висит до пятнадцати колоколов, за некоторыми исключениями подобранных под общий тон. Главный колокол весом в 723 пуда 32 фунта (11,6 т), второй в 302 пуда 33 фунта (4,846 т). В подвальном помещении собора находилась гробница-памятник над могилой почившего в 1896 году Оренбургского архипастыря Николая (Адоратского) с деревянным, изящной работы крестом, устроенным на средства воспитанников Оренбургской духовной семинарии и воспитанниц Епархиального училища».

О народном порыве и духовной жажде оренбуржцев свидетельствует также то, что, когда 4 декабря 1894 года, в лютую стужу, на соборную колокольню поднимали два колокола, весом 723 и 302 пуда, народ, собравшийся возле храма числом во многие тысячи, «на руках» поднял эти колокола на звонницу, без всяких механических приспособлений...

Казанский собор Оренбурга стал третьим по величине храмом империи. Общая же стоимость его (вместе с оградой) в итоге составила около 420 тысяч рублей.

Казалось бы, вот и сбылась вековая мечта жителей Оренбурга: не только построен величественный собор, но и почтена память основателя города И.И. Неплюева, к столетней годовщине смерти которого и приурочивалось это грандиозное строительство. Но нет... Собор, рожденный в муках, сомнениях и тяготах по поводу вечной нехватки средств для завершения строительства, не простоял и сорока лет. В 1932 году началась его разборка, прозвучали первые взрывы. Но храм строился все-таки на века и потому целых четыре года не поддавался динамиту и злой воле устроителей «светлого будущего». Только в 1936 году снос был окончательно завершен. И для каких же таких неотложных нужд и для чего был разрушен Казанский собор? А просто так!.. Надо было поглумиться над верой народа, собиравшего трудовые копейки на это, над купцами, над казаками оренбургского пограничья, над строителями и благоукрасителями храма, жемчужины Оренбургской земли, — над Дюковыми, Весниными, Хусаиновыми, Деевыми, над купеческой вдовой Ивановой с ее тридцатью тысячами рублей, над художником и иконописцем Маковским, чьи фрески, иконы и узорочье напоминали интерьер собора Св. Марка в Венеции, над даровитым архитектором донским казаком Александром Ищенко... «Весь мир насилья мы разрушим — до основанья, а затем...» — а вот на «затем» уже мозгов не хватило. И какое тут было, интересно, «насилье», если храм возводился на доброхотные пожертвования народа?.. Но логических обоснований никто из властей предержащих не искал. Тупо исполняли приказ. Тогда же, в 1932 году, — параллельно — в Сталинграде приступили к сносу храма-близнеца во имя святого благоверного Александра Невского. На месте Казанского собора в Оренбурге устроили сквер. На месте собора в Сталинграде — цветочную клумбу... Ни на что другое у тогдашних властителей судеб и дум фантазии не хватило.

Итак, последним делом Николая Андреевича Дюкова стало пожертвование тысячи рублей на крест, который увенчал купол Казанского собора. Но это было, оказывается, не все. В «Ярославских губернских ведомостях» за 1895 год находим следующую информацию: «При отношении прокурора Оренбургского окружного суда за № 713 препровождена в консисторию выписка из духовного завещания потомственного почетного гражданина временно Оренбургского 1-й гильдии купца Николая Андреева Дюкова, утвержденного к исполнению определением Оренбургского окружного суда от 29 ноября 1894 года. В завещании Дюкова между прочим сказано: “3. Усадебное дворовое место, принадлежащее мне в селе Угодичах Ростовского уезда, Ярославской губернии, с находящимся на нем домом завещаю в посмертное владение жене моей Любови Алексеевне Дюковой, а после смерти ее в собственность причту Николаевской церкви в селе Угодичах на помин души родителей моих, моей и жены моей...”»

Тут следует обратить внимание вот на что: Н.А. Дюков, родившийся в Оренбурге, проживший здесь всю свою жизнь, называет себя «временно Оренбургским 1-й гильдии купцом». И родовой его дом по-прежнему стоит на берегу Ростовского озера-моря, в Угодичах, и числится за ним. (К слову, этот дом сохранился до сих пор. Историк и искусствовед, научный сотрудник Ростовского музея-заповедника Александр Морозов идентифицировал его и сфотографировал. Фото доступно на сайте «Бердская слобода» и на сайте Ростовского музея-заповедника.) Конечно, Николай Андреевич знал, что никто из его детей уже не вернется в Угодичи, да и жена его, урожденная Путолова, из крепкого оренбургского купеческого рода, вряд ли будет здесь когда-нибудь жить, поэтому дом он практически завещает причту Никольского храма... Так сказать, своеобразный прощальный поклон из далекого Оренбурга своей малой родине, благословенной Ростовской земле, и тем, кто остался здесь жить...

В тех же «Ярославских губернских ведомостях», но на четверть века ранее, в 1871 году, читаем в официальной части такую информацию: «<...> 3. При Никольской церкви в селе Угодичи, Ростовского уезда, устроить над склепом матери и сына почетного гражданина, 1-й гильдии купца Николая Дюкова каменную часовню и совершать в ней в урочные дни панихиды...»

Но и здесь Н.А. Дюков не указывает своей принадлежности к месту — уже не ростовский, но еще и не оренбургский купец... Вероятно, строительство часовни над родовым склепом предпринято непосредственно перед окончательным переселением его на Южный Урал.

В пасхальные дни этого года я специально приехал в Угодичи в смутной надежде ощутить хотя бы тень той благодати этого древнерусского места, которая как магнитом веками влекла сюда, на берега ростовского великого озера, всех этих удивительных людей, в какие бы края ни забросила их земная судьба. Над Озером, высоко в небесах, клин за клином с гортанными кликами летели дикие гуси: пришла пора возвращаться из теплых краев в родные озерные плавни, класть яйца в укромных местах, высиживать их, учить птенцов плавать и добывать мелкую рыбу, а осенью снова сбиваться в огромные стаи и, клин за клином, с гортанными криками, править путь свой на юг...

Такими были и люди, когда-то жившие здесь.

Конечно, возле Никольского храма в Угодичах никакого кладбища уже давно нет, как нет и семейного склепа Дюковых с часовней над ним. Сам храм разрушен наполовину, и сегодня уже не угадать тех архитектурных древнерусских примет прошлого, на которые указывал ученый знаток ростовских исторических реалий А.Г. Мельник. Настоятель храма о. Анатолий Лысов с активными прихожанами раскопал в грудах строительного мусора и битого кирпича несколько старинных богатых надгробий с полустертыми надписями: отроковица из Санкт-Петербурга, ростовские купцы и их жены, и даже надгробие Алексея Петровича Веснина, прожившего всего 25 лет, двоюродного брата по матери Николая Андреевича Дюкова... Конечно, от Дюковых и Весниных, гордости и славе этого места в XIX столетии, не осталось, увы, никакой памяти, местные люди, уроженцы Угодич, даже никогда не слыхали этих имен. Отец Анатолий только припомнил, что в середине 90-х годов XX столетия в Угодичах жил и умер некто Евгений Щапов, которого «по-уличному» прозывали Весниным. Почему и откуда взялось это прозвище — сегодня уже не установить.

Великий митрополит Ростовский Иона Сысоевич, создавший мировые архитектурные шедевры здесь, на берегу озера Неро, установил высокие стандарты каменного строительства, когда после Смуты начала XVII века и естественного обветшания прежних деревянных церквей окрестные села и городки начали возводить новые храмы. Ничто до сих пор не может сравниться по высоте и красоте с Пореченской колокольней, с прекрасной пятиглавой церковью в Сулости, с оскверненной Богоявленской колокольней в Угодичах, бывших и оставшихся приозерными архитектурными доминантами. Когда путешественник или рыбак находится в лодке посреди ростовского озера, он не может отделаться от впечатления, что время не просто остановило свой бег, но повернуло вспять и чудо произошло: вернулась Древняя Русь со всеми историческими, духовными и политическими обетованиями, которым еще только суждено воплотиться...

Но увы, когда ступаешь из лодки на берег, сказочный образ Древней Руси рассыпается в мелкую кирпичную крошку. В самом граде Ростове уничтожена половина церквей, а древние монастыри — Рождественский, Авраамиев, Петровский и Белогостицкий — пребывают в руинах. Пореченская колокольня стоит одиноко, свидетельствуя о минувшей великой и славной эпохе «столицы русского огорода». Храма больше не существует. Одиноко стоит и огромная колокольня Богоявленского храма в Угодичах — без содрогания нельзя видеть, каким величественным и могучим был сам Богоявленский собор на дореволюционных фотографиях. Его старостой был А.Я. Артынов, крестьянин и мелочный торговец, самоучка-историк, оставивший после себя 15 тысяч рукописных страниц и похороненный здесь, у собора. Которого нет. Конечно, могила утрачена. Ребята, здешние уроженцы, рассказывали мне, что, когда производились какие-то земляные работы близ святого места, где в 60-х годах ХХ века еще стоял полуразрушенный храм, из траншей доставали во множестве кости и черепа... От Никольского храма, который тоже впечатляет на старых фотографиях, осталась лишь половина объема: утрачены (скажем так, мягко) колокольня, обширная трапезная, один из приделов, утрачено древнее кладбище, на котором когда-то стояла фамильная часовня Дюковых. Ни Весниных, ни Дюковых в Угодичах нет. Само село все еще сохраняет общие черты некогда богатого места, но больше напоминает былую красавицу, чье время минуло и безвозвратно прошло, и по внешности еще можно заключить о том, как она была красива и пригожа в молодые и зрелые годы... Многие старые пятистенки, вольно, с былым богатырским размахом поставленные на шести вполне городских улицах Угодич, двухэтажные купеческие особняки, свидетельствующие о зажиточности прежних владельцев, кажутся просто брошенными и запустевшими. Только двухэтажный дом А.Я. Артынова неподалеку от торговой площади и Богоявленской колокольни ухожен и обихожен. Кажется, в нем до сих пор живут потомки летописца Угодич.

Хотя хочется верить, что впечатление это обманчиво и вот грянут пасхальные звоны с противоположного берега Озера — загудит великий Сысой со звонницы Успенского собора, откликнутся на могучий голос его над Озером колокола храмов Архиерейского дома, колокола ростовских монастырей и церквей, и, может быть, чудо свершится и ответят им прибрежные немые колокольни — Пореченская и Угодичская — и тогда мы проснемся.

Примечания

¹ Пчелов Е.В. Большая печать Ивана Грозного и начало российской территориальной геральдики. М.: Старая Басманная, 2025. 198 с.

² Крестьянинова Е.И., Никитина Г.А. Граждане Ростова. Ростов Великий: Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль», 2009. 412 с.

³ Там же.

⁴ См.: Записки ростовца Николая Васильевича Одинцова о плене его в Бухаре // Русский архив. 1906. № 5. С. 14–46.

⁵ Сагнак И.В. Наследство Алексея Леонтьевича Кекина и Ростовский университет (о попытках создания высшего учебного заведения в городе Ростове Великом в начале XX столетия) // На земле преподобного Сергия Радонежского. 2004: Вторые и третьи краеведческие чтения 2002 и 2003 годов. Ростов Великий, 2004. Вып. 3. С. 62–137.

⁶ ГМЗРК. Р-468. Л. 2 об.

⁷ Баринов И. История российского предпринимательства. М.: Принтлето: Target global, 2019. 440 с.

⁸ Мельник А.Г. К вопросу о времени существования Григорьевского затвора в Ростове Великом // Тезисы докладов Первых Уваровских чтений. 17–18 апр. 1990 года. Муром: Изд. Муром. историко-худож. и мемориального музея, Муром. отд-ния Всерос. фонда культуры, 1990. С. 25–27.

⁹ См.: Морозов А.Г. Поречье-Рыбное Ростовского уезда как место увековечения памяти трех российских императоров // Сообщ. Ростов. музея. Ростов, 2023. Вып. 28. С. 90–101.

¹⁰ Русский инвалид: Газета военная, политическая и литературная. 1855. № 246. 11 ноября. С. 2.

¹¹ Исторический вестник: Историко-литературный журнал. 1885. Т. 22. Октябрь. C. 100.

¹² Древнее село Угодичи и его удивительные храмы. https://rostov-pravoslavie.ru/

¹³ Перипетии этой истории в подробностях можно прочесть в книге: Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина села Угодичи Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова / Предисл. А.А. Титова: В 2 ч. М.: Унив. тип. М.Каткова, 1882. Ч. 1. 164 с.

¹⁴ Ярославские губернские ведомости. 13 ноября 1881. № 90.

¹⁵ Осада Уфы во время пугачёвского бунта (Из записок очевидца) // Журнал для чтения воспитанникам военно-учебных заведений. 1847. Т. 69, № 276. С. 393–413.

¹⁶ Роднов М.И. Уфимское купечество во второй половине XIX века. Уфа: ИИЯЛ УФИЦ РАН, 2024. 362 с.

¹⁷ Артынов А.Я. Указ. соч.

¹⁸ Записки генерал-майора Ивана Васильевича Чернова // Тр. Оренбургской ученой архивной комиссии. 1907. Вып. 18. С. 39–61.

¹⁹ Дюковы, достойные представители купеческого общества. https://berdskasloboda.ru/

²⁰ Благотворительность оренбургских купцов. https://berdskasloboda.ru/

²¹ Там же.