Антон Карпов. Я помню этот день... Курск. Спецназ «Ахмат»

«Специфика этой книги», как определил ее сам автор — военный корреспондент и волонтер СВО, «заключается в том, чтобы выкладывать информацию сразу, прямо с боевых позиций», вне хронологии событий и без участия экспертов. Как такового авторского текста в книге почти нет, а есть истории бойцов, записанные с апреля 2024 года по апрель 2025-го, записаны они от первого лица с сохранением оригинальной лексики. Кто-то из бойцов рассказывает свою историю сухо, кто-то высоким стилем, а кто-то с долей иронии. Но все они отвечают на один и тот же вопрос военкора: «Какой день запомнился на всю жизнь?»

Для многих (в том числе и для самого автора, в чем он честно признаётся) это трудный вопрос, на который есть готовый ответ, мол, на войне каждый день именно такой. Но своя история находится у каждого. В журнале «Москва» они были опубликованы в номерах с седьмого по девятый за 2025 год.

Бойцы рассказывают о тяжелых днях, связанных с потерей близких товарищей, понимая, что сохранение памяти о героях — главная задача книги. После каждого упоминания о погибшем идет обязательное «царствие ему небесное».

Часто выбор, о каком конкретно бое рассказать, падает на тот, в котором были получены тяжелые ранения. Да и как солдат может забыть такой день?

Иногда рассказывается о боях, которые пришлись на день рождения.

Позывной Апостол: «Я тогда еще лежу под обстрелом и думаю: “Вот накроет меня сейчас, а у меня же день рождения, и будет на памятнике выбито 06.08–06.08”».

А в истории бойца с позывным Ёжик есть все вышеперечисленное:

«Якудзик был очень... ОЧЕНЬ хорошим товарищем, хорошим разведчиком. <...>

1 сентября у него день рождения, старшая дочка пошла в школу, младшая родилась. Очень грустное событие в такой день, такая трагедия. Наверное, потому мне и запомнилась эта история, запомнился этот день.

И что бы ни было, как бы ни было в дальнейшем — штурмы, “накаты”... Ни один из этих дней, даже когда я сам попадал под обстрелы, был контужен, осколки ловил, ни один из штурмов мне так не запал в памяти, как этот день. Потому что в этот день ушли мои боевые товарищи...»

Изредка рассказы прерываются прямым обращением к читателю, советами, как выжить на передовой. Например, «на боевые задания в дутых куртках не ходить», потому что очень трудно наложить жгут, особенно если ранен сам спасающий. Запомнился совет прислониться к дереву лицом и ладонями для защиты от тепловизора, потому что дерево тоже излучает немного тепла. Дай-то Бог, чтобы нам всем эти советы не понадобились.

Есть несколько историй о том, каково находиться между жизнью и смертью, иногда с весьма неожиданным упоминанием животных.

Позывной Арчи: «Когда выбрался из этой ямы <...> встал в полный рост и, никогда это не забуду, дай Бог, Иншалла, своим внукам буду рассказывать, если поверят, я увидел белого кота. Белый пушистый кот, я увидел его в “лесополке”, в темноте. Метрах в трех-четырех от меня. Я к нему, он от меня. Отбегает и ждет меня. И вот так потихонечку я двигался и увидел огоньки от сигарет».

Позывной Туман: «...я ждал эвакуацию без сильного обезболивающего, потому что при пробитии легкого его не колют. <...> В полубреду я себя почему-то сравнил с золотистым ретривером».

Для тех, с кем произошло чудо спасения, ответ на вопрос «какой день запомнился на всю жизнь?» очевиден. Чаще всего бойцы рассказывают о неожиданных препятствиях: машина поломалась на полпути; вызвал командир, так что пришлось даже оставить кофе недопитым... Запоминается любая, самая абсурдная причина, из-за которой солдат не оказался на том месте, где должен был находиться, и потому остался жив. Иногда вспоминают неразорвавшийся у самых ног снаряд. Все, о чем принято говорить «не судьба», рассказано так, что между строк легко читается осознание героем второго шанса, которым надо распорядиться правильно.

Позывной Аид: «Я между молотом и наковальней остался заперт. <...> Там был сгоревший танк, я заполз под него. Я понимаю, что финал такой нехороший получился. Я винтовку положил, уже достал пистолет, достал гранату и жду, пока кто-то подойдет. И вот, я не могу забыть, когда вокруг этого танка три пары ног противника появилось, и они между собой шепотом разговаривают, а я под танком лежу. Сказать, что я перестал дышать, не сказать ничего, понятно, я замер. <...> В итоге туда еще потом подошли два человека. Вот они толпой стоят вокруг моего танка, что-то совещаются, переговариваются. Они начали стрелять туда по пехоте, пехота по ним в ответ, все это еще по этому танку летит, рикошетами. Я под ним лежу. <...> Наверное, часа полтора я вот так лежал неподвижно еще, просто не понимая, что мне делать. И потом, когда все поуспокоилось, уже под рассвет начал оттуда выползать. Кое-как выполз. Ну, из таких вот неприятных моментов это запомнилось. Эти несколько пар ног мне потом еще очень много раз снились, как я под этим танком лежу. <...> Думал, не выйду уже живым, сомнения были. Но фартануло».

В истории бойца с позывным Орел чудо спасения сотворила любовь:

«Вся спина была в осколках, перепонок не было. Я в таком очень тяжелом, плачевном состоянии, меня вывезли уже поздно вечером, ехали в сторону госпиталя. Включил телефон, пишет мама: “Ты давно не был на связи!” Я отвечаю: “Мамуль, все хорошо, все замечательно, все прекрасно, просто не было связи”. Она говорит: “У меня был очень тяжелый день, давай вечером созвонимся”. Потом мне уже сообщают — эвакуация на “большую землю”. Я понимаю, что маме придется сказать. Звоню и говорю: было вот так и так, я ранен. Она говорит: “Весь день такой сложный был, я никогда такого состояния не испытывала, я теряла свои силы прям по секундам”. А я говорю: “Наверно, ты их мне отдавала, потому что у меня они откуда-то появлялись вновь и вновь”.

Это история о том, что связь поколений, связь родителей и детей незыблемая и никуда не уйдет и ценить надо своих родителей, потому что иногда приходится даже у них брать силы. Мама мне потом сказала: “Сколько нужно сил, бери, сынок!”»

Книга будет интересна всем, кому важно услышать солдатскую правду. Многочисленные сноски помогут понять весьма специфический язык, сложившийся на передовой. Если к словам «птичка» (дрон) или «передок» (передовая) мы все привыкли, то можем убедиться, что солдатский жаргон на этом не останавливается и трансформирует все слишком громоздкие названия, попутно как бы оживляя их: «мотолыга» — многоцелевой транспортер легкий бронированный (МТЛБ), «мобик» — мобилизованный, «люстра» — осветительный снаряд, «глаз» — дрон-наблюдатель, «одноразка» — гранатомет одноразового использования, «головняк» — головной дозор, «открытка» — открытая местность — и антоним к ней «скрытка» — замаскированная позиция.

В книге много фотографий. Прежде всего, это портреты тех, кого по праву можно назвать соавторами Антона Карпова, а также фотографии фронтовых дорог и подбитой техники. По контрасту с ними расположены вызывающие улыбку фотографии боевых котов и боевых талисманов (чебурашек).

Последняя глава посвящена памяти павших, на фотографиях поминальная комната с иконами и портретами товарищей, медаль «Шагнувши в бессмертие», вручаемая посмертно.

Герои этой книги — парни разных национальностей и вероисповеданий, но все они братья. Идея книги звучит в финале прямым текстом: «Именно в этом месте возрождается та великая традиция, которая, казалось бы, уже забыта, — настоящая многонациональная дружба. Мы — великая семья, мы — великая страна, мы едины!»

Галина Бурденко

Алексей Иванов. Невьянская башня

Тираж нового романа Алексея Иванова «Невьянская башня», наверное, самый большой, что я видел за последнее время. 50 000 экземпляров! Больше, чем у Виктора Пелевина, сопоставимо с Гузелью Яхиной.

Другими словами, «Невьянская башня» — чтиво архимассовое. Насколько это правда — не знаю. Но в метро я один раз видел — читали Иванова. Как раз «Невьянскую башню».

* * *

События «Невьянской башни» происходят в 1735 году. Россией правит Анна Иоанновна в окружении шутов и карликов. Около нее, наподобие Чубайса, угнездился граф Бирон. Вор и коррупционер.

Место действия — Урал, городок Невьянск, владения олигарха Акинфия Демидова — олигарха из народа, бывшего молотобойца.

Урал в начале XVIII века представлял собой глухомань. Там в таежных скитах скрывались раскольники, бродили дикие племена, поклонялись истуканам. И вдруг на краю цивилизации построили индустриальные гиганты. Собственно, так оно все и выглядело. У большой-то России ресурсов фактически не было. И вдруг — нашлись на Урале. И там, среди окружающей первобытности, началась индустриальная революция.

Тут есть с чем поиграть. Иванов это, конечно, понимает. Еще с двухтомника «Тобол» мы помним, что автор любит сталкивать пленных шведов и стрельцов, бухарских купцов и чудищ лесных. Собственно, перед нами и есть развитие «Тобола».

Как всякий профи, Иванов не прочь поддать зрелищности. Он и поддает, почему нет?

«И завод казался ему каким-то чудом, кремлем демонов из подземного мира — мрачной и дивной сказкой. Во тьме, как в пещере, углами и решетчатыми стенами сгрудились фабрики; багряно тлели ряды окон над откосами крыш; пламя калильных горнов изнутри озаряло здания золотом — это было видно сквозь распахнутые ворота; везде горели костры, обогревающие лари-водоводы; в доменной фабрике выпускали чугун, и над кирпичной трубой рвался вверх огненный факел с искрами».

Ничего не напоминает? А если напрячься? Ну конечно, это ведь Мордор! Эту страну Великого Зла профессор Толкин так толком и не описал, предоставил работу нашей фантазии. Но разве не такой мы ее представляли — эту обитель орков? А какие колоритные обитатели водятся в Мордоре!

«Углежоги выглядели страшно: черные от копоти лица, воспаленные глаза, волосы в пепле и древесной трухе, прожженная одёжа».

Не такими ли мы воображали орков? Что ж, добро пожаловать на Урал!

Все описанное пока что хорошо. Ругать тут не за что. Угол зрения как минимум любопытный.

* * *

Подкупает еще и вот какое дерзание Иванова: он решил дать нам в рамках почти средневекового исторического (до поры) романа еще и роман производственный. А за такое — ну, только гладить по головке по-хорошему-то. Производственный роман — славная традиция. И в нем отметились многие: и Федор Гладков со своим «Цементом» (основоположник!), и Леонид Леонов, и Валентин Катаев, и Илья Эренбург. И Михаил Булгаков, кстати, чей «Театральный роман», если посмотреть сбоку, тоже есть роман о производстве спектакля.

И вот тут-то сразу идут не то чтобы сбои, но такая неминуемая беда описания производств, как очень нудные фрагменты.

«Все двигалось: в своей клетке крутилось колесо, и лилась вода; в раме “палатки” вверх-вниз сновали очепы и кланялись зыбки; смыкались, надувая кожаные щеки, и размыкались мехи; воздух из трубки-сопла несся в воронку фурмы у подножия горна; взвивался и опадал огонь на углях под решетками колошников; поднимался и падал молот, вышибая из металла снопы ослепительных искр — изгарину и треску; суетились работные — лопатами швыряли уголь в топки и ворошили его кочергами-шуровками, клещами перекладывали крицы и полоски железа, толкали тачки».

Да нет, все вроде правильно. И понять можно, было бы желание — но такового нет. К тому же я заметил интересную деталь. Писатель Иванов человек педантичный. Он даже букву «ё» пишет, хотя за ней тянуться надо аж на край клавиатуры. Уважаю таких. Но в процитированном фрагменте, например, мы не обнаруживаем буквы «ё» там, где она должна быть. Например, в слове «несся». Оно вдруг через «е». А почему? Нет, не промазал Иванов. Просто, кажется мне, искусственный интеллект подключен был в какой-то момент. Хотя и ненадолго.

А так-то в основном все архаичное техноповествование Иванов тянет самостоятельно.

«Его молотовище было вытесано из цельного бревна и для прочности охвачено железными полосами; хвост молотовища завершался железной “лопатой”. На вал водяного колеса была насажена чугунная шестерня с тремя длинными изогнутыми “пальцами”; “палец” нажимал на “лопату”, и хвост опускался, грозно вздымая на другом конце молотовища железный боёк размером с бочку. “Палец” соскальзывал с “лопаты”, и молотовище освобождалось — поднятый боёк тяжко падал, будто отсекал кусок жизни».

Автор вроде бы и силится описать зримо и понятно. Честь ему и слава. Попытка просматривается. И мы можем вообразить и «пальцы», и «лопаты», и «молотовища». Но тут вдруг в финале пафосно вплывает этаким бронепароходом, простите, «кусок жизни». И такой пафос, что хоть стой, хоть падай.

Но давайте не буду истязать вас этими ретротехнофрагментами. С этим и сам Иванов справляется, у него они еще есть, разной степени проходимости — от простого «дергани за пимпочку» до неких технопроцессов.

Кто я такой, чтобы на это пенять? Описывать технологии сложно. Подобрать слова, образы, чтобы у читателя все заиграло и в 3D представилось, — это идеал. То, что мы видим в «Башне...», — это на троечку с плюсом. Не халтура, но и не шедевр. Могло быть и лучше.

* * *

Читать «Невьянскую башню» не так чтобы скучно, но и не особо весело. Да, там сверкают спецэффекты, искрят конфликты, но этого мы еще коснемся. Пока просто наблюдение — возвращение к тексту не несло особой радости.

Я эту книгу читал безобразно долго. Хотя, казалось бы, 400 с небольшим страниц. В течение дня, прервавшись, я умудрялся напрочь забыть, о чем там говорилось. Отрываешься без сожаления, а возвращаешься без особой радости.

А почему так? Конечно, в некотором смысле дело и в устаревших словах. Но Иванов ими не злоупотребляет, а дает достаточно умеренно.

«— Полюбопытствую с галдареи, — подумав, решил Акинфий Никитич. — Авось не сверзюсь с башни...»

Другими словами, понять, что говорится, можно. Погуманней, чем в премиальном романе «Тума» Захара Прилепина.

Иванов его, кстати, слегка троллит. Вот диалог фольклориста Кирши Данилова и историка-госслужащего Татищева (оба — исторические личности):

«— Про Стеньку Разина могу...

— Не добро державным позором трясти!»

Вот Иванов государственным позором все же не трясет и меру архаичного косноязычия — блюдет.

Дело не в этом. Все эти «пимпочки» и технологии можно и перетерпеть. Они даже много-то места не занимают.

* * *

Дело в другом. Просто не все герои интересны.

Да, есть яркие. Это прежде всего сам олигарх Демидов: «Акинфий Никитич был красивым мужиком: морда надменная и породистая, как у взаправдашнего царя, а не бывшего молотобойцы; носяра — как дубинка у лесного лиходея, толстые морщины, сладострастные губы, суровые бровищи вразлет, страшенные черные очи».

Абсолютный мерзавец, но при этом симпатичный, с харизмой и витальностью: «Акинфий всегда что-то затевал, всегда был полон каких-то намерений, плел какие-то интриги, кого-то к чему-то склонял, уговаривал кого-то, подкупал, боролся, что-то искал, злился в поражениях и тискал ее, Невьяну, от избытка радости в победах. Он яростно прорубался сквозь беды, не сидел на месте, кипел, что-то строил, орал на дураков. Его жизнь катилась с грохотом свершений, он созидал, ему мало было того, что есть, — он всегда хотел чего-то еще, чего-то нового. Он лепил мир вокруг себя, как Творец, вот только седьмых дней не признавал».

Колоритен и главный злодей повествования — Татищев. Это такая костлявая пакость, которую хочется немедленно придушить. А нельзя. Когда они с Демидовым схлестываются, летят искры — и это лучшие моменты романа.

Плохо другое: на фоне этих ярких и колоритных героев влачат смурную жизнь какие-то смурные, неотличимые один от другого бородачи. Их много, и разбираться, вспоминать, чем один отличается от другого, можно, конечно, но это занятие не сулит особой радости. Так-то автор все их отличия объясняет, но без ярких черточек, и бородачи сливаются в однородно сиволапую массу.

Главный герой-любовник — мастер Савватий — совершеннейшее облако в штанах, мямля со слюнями в бороде, раздражает, не будучи очеловечен.

Женские образы тоже сомнительны. Образ главной героини — Невьяны, бывшей замарашки, ставшей содержанкой и конфиденткой олигарха Демидова, абсолютно безжизненный, без малейшей склонности к человечности. Пусть вас не смущают конструкции типа «Невьяна подумала...», «Невьяна ощутила...». Это просто красотка с картинки в старорусском наряде.

Есть и раскольничья харизматичка по имени Лепестинья. Тут поинтереснее. Она сначала появляется в виде монстра из печи. И мы ее почти начинаем уважать, но оказывается, что монстр вовсе и не она. Но у старообрядцев она проповедует, притом свободу секса, как в общинах калифорнийских хиппи 60-х годов: «Но Лепестинья упрямо гнула свое. Господь, говорила она, одарил Своих чад любовью, одарил для радости, чтобы жизнь славить, а дьявол натыкал преград. Веришь в Бога — ломай преграды. Люби вольно. Нет тебе запретов. Люби смело, люби плотски, хоть никонианца, хоть чужого мужа, хоть монаха. Любовь все разделы отменяет. Иначе и жить незачем».

Раз эта дама проповедует free love, то и сама она должна попасть в жернова любовной истории. Она и попадает. И вроде бы ничего. Вот смотрите:

«И Лепестинья тоже пахла сенокосами, ветрами, привольем, нежной щедростью любви. Не то чтобы она не ведала стыда, нет, однако в ней всегда неугасимо светилось Божье плодородие, доброе изобилие урожая. Она была создана, чтобы дарить, и она знала себя, и грех было спорить с предопределением.

Приподнявшись на локте, Гаврила убрал волосы с ее лица. Лепестинья понимающе улыбнулась. Гаврила провел дрожащими пальцами по ее скуле, потрогал опухшие губы. Вот это воспоминание он заберет с собой в ад».

Это нормально. Но потом нам зачем-то показывают ее любовника, а это — как ведро воды за шиворот: «Гаврила Семеныч, кряхтя, сел на топчане. Он был в исподнем белье — лысый, но с косицей, с длинной бородой. Где его сила, где молодость?.. От всех былых избытков осталась только мучительная тяга к еретичке».

Вот этот-то безликий бородач, с кряхтением садящийся на топчан, и есть секрет провала любовной линии. Не хочется за ней следить. Вообще ничего о ней знать не хочется.

* * *

Видимо, откуда-то из перечисленных источников и произрастало не особое желание знать, что же там дальше.

Тем не менее есть два узла конфликтов, вокруг которых что-то тлеет.

Первый — это мистика. С двухсот-какой-то страницы мы вдруг понимаем, что перед нами — мистический триллер! Крадется жуть, и приходит она из огня. Это (спойлер) древний дух горы Благодати.

До поры этот узел Иванов отыгрывает нормально. Дух горы принимает разные обличья, в том числе и отца Демидова, отчего вдруг вкусно расщелкиваешь аллюзию на Гамлета. При этом Гамлет тут же переходит в Фауста. Фауст — это Демидов, покоряющий волю демона: «Ежели бы Васька, племянник, по натуре своей был истинным заводчиком, то не лил бы слезы, ах, батюшка с дядюшкой злыми оказались!.. Здесь, в каземате, Васька вцепился бы в демона мертвой хваткой: кто ты такой, бесова харя? Какую пользу с тебя содрать можно?.. И не шарахался бы Васька в лесу от шайтана, а изловил бы его и пристроил к своему заводу...»

До поры это — отлично. Но в какой-то момент включается то, что я бы назвал синдромом «Дьюма-Ки». «Дьюма-Ки» — это один из поздних романов Стивена Кинга, где до поры нагнетается жуть, но кончается все тем, что взрослый мужик трясет маленькую куколку и сам же ее боится. На смех всем читателям.

Или вспомню еще старинный фильм ужасов «Снеговик». Там до какого-то времени снеговик-убийца шастает и наводит ужас, но потом в горячей ванной бьется с положительным героем. Сам-то, понятно, растаял. Поэтому герой сражается с морковкой — и так ее в воду, и этак, а то еще морковка клюнет героя, и он извивается.

В общем, не будем раскрывать все карты, но примерно в таком же духе исполнена и финальная схватка добра со злом. Это вообще не про ужасы, это — про вампуку.

* * *

Второй же узел конфликтов более серьезный. Это столкновение олигарха с государством. Последнее олицетворяет омерзительный до дрожи Татищев, ломающий Демидова через колено, забирающий все ресурсы для развития. Да, нам хочется Татищева придушить, и автор не жалеет бурых красок.

Наконец Акинфий не выдерживает и произносит ключевую для понимания всего романа фразу: «Ты, капитан, за державу жилы рвешь, а она твои труды ворам подарит! И я на их карман работать не хочу, а ты служи, как собачка ученая!»

Ну да, где-то сзади маячит Бирон-Чубайс, и все, ради чего бьются олигарх с государственником, заберет он.

Собственно, где-то здесь и кроется ответ, зачем все это писалось. Это послание представителям крупного бизнеса: да не связывайтесь вы с государством, все равно — см. выше.

Не хочется в чем-то автора обвинять. Пусть живет и пишет как хочет. Но знаете, крупный бизнес плюс технари — это сила. Ну а сейчас времена военные. И если они не будут на стороне государства... Ну, так себе будет ситуация.

Лев Рыжков

Евгений Степанов. Преодоление

Когда-то, в начале 80-х, я с благословения райкома комсомола организовал в молодежном центре «Авангард» (это в Орехово-Борисове) литературную студию, которую несколько лет вел вместе с поэтом и переводчиком Даниилом Чконией, ныне, к сожалению, покойным, а в ту пору сотрудником Литературной консультации СП СССР. Обсуждения творений молодых дарований проходили бурно, остро, весело, но конструктивно, и к нам тянулись начинающие стихотворцы со всей столицы и даже из области.

И вот однажды Александр Кормашов, которого я знал по пединституту имени Крупской, привел к нам в студию своего товарища — совсем еще молодого Евгения Степанова, его стихи мы тоже обсудили, что-то похвалив, а что-то и поругав, без чего невозможен творческий рост. И вот через сорок с лишком лет я держу в руках солидный том избранных стихов «Преодоление», выпущенный Русским ПЕН-центром в 2025 году. Автор Евгений Степанов — человек немаловажный в нынешней литературной жизни и современной русской поэзии.

Книга, и это подкупает, тщательно продумана и структурирована, в ней одиннадцать частей, они делят написанное автором почти за полвека по жанровому, смысловому, биографическому и тематическому признакам. Вообще, не мной замечено: умение поэта правильно выстроить композицию сборника — один из признаков зрелости и мастерства. И совершенно не случайно Степанов открывает свое избранное разделом «Красная планета крови», погружая нас в нынешний суетный, жестокий и алогичный мир, в котором мы существуем, не успевая на бегу, оглянувшись, задуматься, и лишь поэт способен посмотреть на этот абсурд с иронической памятливостью, найти убийственную метафору, написать строки, полные «правды некричащим торжеством».

Послушаешь одних — они как будто правы.

Послушаешь других — там правота своя.

А дроны все летят, безжалостно кровавы.

И жизнь моя летит, не стоя ни копья.

Куда она летит — понять не слишком сложно.

Пускай себе летит быстрей любых комет.

А что такое жизнь?

Любовь и боль помножь на

Бессмертие души — и получи ответ.

В первом цикле почти дневниковые или фельетонные строки перемежаются стихами в буквальном смысле онтологическими, и это важная стилистическая и композиционная особенность всего сборника.

Иду-бреду, угрюм и хром,

Но знаю, что душа крылата.

Земля — большой аэродром

Душ, отлетающих куда-то...

А вот в следующих разделах — «Вотчина», «Моя любимая провинция», «Пядь земли» Евгений Степанов словно меняет оптику, он обращается к любимым, обжитым уголкам России, речь идет, например, о трогательном кусковском цикле, автор вспоминает города и страны, где бывал и даже живал подолгу. И здесь стилистика автора меняется, он очень сердечен, подробен, бережен в деталях и работает как тонкий живописец-пейзажист:

Счастье какое — любовь непродажная,

Друг непродажный и город родной,

Счастье какое — Москва трехэтажная,

Город, исхоженный радостно мной!

Жизнь, надо отметить, помотала автора по миру, но везде он, жадно впитывая иные ритмы, обычаи, темы, оставался русским поэтом, не теряя внутренней связи с духовным Отечеством:

Города едины, как вай-фай,

Как полки космических былинок,

И, проехав станцию Raspail,

Я хочу доехать до Кузьминок...

Интересно, что после «земшарного» раздела «Большие города» идет цикл «Пядь земли», посвященный отраде русского пиита — дачному бытию, написанный в лучших традициях «жизни званской». Подробное, трогательное описание дачного комоса, земные привязанности поэта вызывают множество ассоциаций и реминисценций.

Пролески, ирисы и хоста...

И колокольчик не поник.

Счастливым быть легко и просто,

Смотря на собственный цветник.

Цветник — источник благоденствий

И способ горе превозмочь.

А дачный сад и сад эдемский

Похожи, думаю, точь-в-точь!

Сильное впечатление производит большой цикл стихотворений «Судьба», целиком посвященный умершей жене Наталье. Это мучительная ретроспектива невозвратной любви, где, как драгоценности, перебираются в памяти мгновения и годы, проведенные вместе, радости и обиды: «Ни одной твоей слезы не прощу себе я...» Или вот:

Мне эта оболочка — реальности — тесна.

Скорее бы дочапать, доковылять до сна.

Во сне поменьше горя, во сне побольше сил.

Во сне мою Наташу Всевышний воскресил.

Надо отметить, что избранное Евгения Степанова очень разнообразно по жанрам: тут и диалоги с самим собой, и посвящения бессмертным поэтам, оказавшим влияние на творчество автора, и стихотворцам, с которыми его сводила литературная судьба, тут и модный одно время центон, обыгрывание и переосмысление классических строк.

Богат и метрический репертуар сборника, классический размер соседствует с тоническим стихом и верлибром. Отдельно хочу остановиться на рифме — неизменно точной, изысканной, иной раз парадоксальной, но при этом всегда органичной, не натужной, работающей на художественную задачу. И хотя Степанов в одном из ироничных стихотворений заявляет, что «в первенстве по рифме я не попал в финал», сочтем эту самокритику за проявление авторской скромности.

Думается, книгу стихов «Преодоление» следует прочесть каждому, кто интересуется современной русской лирикой. За свою жизнь я прочитал сотни стихотворений, где авторы пытались дать определение поэзии. Всем памятны яркие формулы Пастернака, Есенина, Заболоцкого... Но даже на фоне этих заоблачных имен определение Евгения Степанова мне запомнилось:

...Потому что поэзия не может состоять из одного приема,

Потому что поэзия — это не эстрадная площадка,

Потому что поэзия —

это ангельский сплав содержания и формы,

Потому что поэзия — это вообще не слова.

Юрий Поляков