Глава шестнадцатая

Апокалипсис

— Поздравляю! — с иронией сказал Оболов, когда Лазарев вернулся и без сил, бледно-зеленый плюхнулся на свое кресло. — Легче стало?

Родион Петрович ничего не ответил, его поколачивал озноб, ледяной лоб покрылся испариной. Но ему и впрямь полегчало, он вышвырнул из себя всю скверну. Только не есть и не пить ничего. И ни в чем не участвовать!

— Препод, миленький, — обратилась к нему Ростислава, дыша отнюдь не духами и не туманами. — Плоховато тебе, заинька? Потерпи, сейчас пройдет. Выпей, закуси как следует.

— Нет! — злобно ответил Лазарев. — Не хочу я!

А Оболов как ни в чем не бывало продолжал жужжать:

— Это еще что! Когда появились русские, янганы стали на них всю вину сваливать: «Брат наш медведь, мы не виноваты, это всё русские, они привезли свои ружья, научили нас стрелять из них, вот мы и застрелили тебя». Представляете, какой изощренный сволочизм?

— Да заткнись ты, без тебя тошно! — прервал лекцию Оболова профессор киноведения. — Оболов-Балаболов!

Олег Николаевич обиделся и умолк. А к сидящим под оранжевым шатром вождя уже несли на резном деревянном корыте куски мяса, сочащиеся жиром, истекающие соком, еще дымящиеся. Первому подали Валерию Акимовичу, но тот снова перенаправил Анатолию Донатовичу:

— Угощайтесь, гости дорогие, медмедь жареный, только что еще бегал.

— Вот теперь можно как следует выпить! — воскликнул Акин, взял большой кусок медвежатины, полный стакан виски, встал. — За нашего дорогого вождя янганей Валерия Акимовича Клеймёнова! Уважил, братка, такой праздник устроил, такую карюбарю! Дай я тебя поцелую! — И он, не выпуская из рук кусок медвежатины и стакан вискаря, как смог обнял вождя, поцеловал по-брежневски в самые губы. А тому как с гуся вода, ничего, что еще недавно у него пытались дочку купить. Акин влил в себя целый стакан виски, смачно откусил медвежатину, сок которой потек у него по подбородку. Клеймёнов сделал то же самое, только намахнул не биски, а бодку.

— А я читал, что водка по-янгански не водка, а как-то иначе, — сказал Родион Петрович, и вождь в восхищении вскинул брови:

— Прабда твоя, пропессор! Бодка у нас называется айря.

— А водка под медвежатину айрябаря?

— Именно так! А ты почему не угощаешься, пропессор? Медмежатина полезней псякого другого мяса. — И Валерий Акимович, взяв резное корыто, лично предложил Родиону Петровичу: — Отведай, это же не сырая печень.

— Нет, товарищи! — отказался доктор искусствоведения. — Не стану!

— Не уважаешь? — насторожился Клеймёнов.

— Не в том дело.

— А в чем же? — Вождь спросил уже грозно.

Нависла угроза межнационального скандала.

— Родик... — начал было делец.

Но Лазарев не дал ему сказать:

— А дело в том, уважаемые граждане янганы, что баря — брат мой. Не стану же я поедать мясо брата своего.

Все вмиг замерли, ожидая, как поведет себя Валерий Акимович, не прикажет ли принести рогатину, чтобы пронзить ею двуногого брата медведя-шатуна. Вождь молчал, обдумывал ситуацию, но пауза затянулась, и он громко заорал:

— А мы будем! — И захохотал, как в плохом кино хохочут злодеи, приближаясь к какому-нибудь Брюсу Уиллису в намерении его укокошить. А Брюс их после этого с крыши сбрасывает.

И все заорали, засмеялись, радуясь, что праздник поедания мишки продолжается. Родион Петрович поднял свой стакан с пойлом, показывая, что тоже не намерен враждовать и пьет за здоровье собравшихся, но даже губы не обмакнул, резко приземлился в свое кресло и чуть сознание не потерял. В глазах туман, в животе холодная пустота, лоб в испарине. Ростислава больше не приставала к нему, она влилась в общий гомон, выпивала, закусывала медвежатиной, про которую заметила:

— Жестковато вообще-то.

— Медмедь, уважаемая, мягким не бывает, — оправдывался Клеймёнов. — У него мышцы железные.

Про Родиона Петровича все забыли, и он мог сидеть себе, борясь с новыми набегами тошноты, и хорошо, что брюхо пустое, нечем рвать.

— Анатолий Донатович, — обратился к научному руководителю холоп, — вы бы не очень. Утром двести пять на сто, не шутки.

— Отвались от меня, ссыкун! — грубо ответил ему Акин, использовав вместо «отвались» вариант посильнее.

Вокруг Родиона Петровича царила настоящая вакханалия, пили, пожирали медвежатину, стремительно опустошая деревянное резное корыто, плясали, пели по-русски и по-янгански, только что больше не прыгали, как майданутые. Интересно, досталось ли остальному янганскому народу хотя бы по малюсенькому кусочку медведя? Нет, скорее всего, остальные представители малочисленного народа Сибири так же, как профессор из Москвы, не вкусили мяса брата своего. И Родиону Петровичу захотелось плакать и стонать: «Баря! Брат мой! Сергей Сергеич, где ты?» Но он, конечно, не заплакал и не застонал, а терпеливо ждал, когда же Акину и его команде надоест участвовать в вакханалии. Но представители руководства компании «Универсум» только вошли в раж, продолжали вместе со всеми пить, орать, петь «Из-за острова на стрежень», тупо подпевать горловому пению: «Го-го-го, ы-гы-гы-гы», только жареная медвежатина на деревянном корыте закончилась, и уже опять закусывали строганиной, бутербродами с красной икрой и осетриной холодного и горячего копчения, якобы из местного лангедымского осетра, а может, и впрямь из него. Даже Акин не приставал: «Родик, братка, попробуй!» И на том спасибо.

В какой-то миг Родион Петрович и вовсе отключился и сквозь марево небытия четко услышал, как делец сказал своему холую:

— С этим надо всё. Слишком много берет на себя парнишка.

— Я вас услышал, Анатолий Донатович, — ответил холуй по связям с общественностью, а Родион Петрович, вместо того чтобы вскочить и заорать: «Не смейте! Я вам не карябаря!» — посапывал в своем кресле, потом позволил поднять себя, ему застегнули пальто, обмотали шарфом потуже, чтобы горлышко не застудил перед смертью, нахлобучили шапку по самые брови и повели куда-то.

— Я сам, — промычал он и сам поплелся туда, куда вели его два янганина, чуть ли не из той четверки, которая часа три назад тащила ремнями медведя на расправу.

Вряд ли меня тут же и зароют, мелькнула мысль и оказалась права, его привели к вертолету и вежливо усадили на заднее сиденье. Как хорошо, в салоне «Агусты велоче» тепло, тихо, никто не орет, не пляшет, не поет про дурака Стеньку Разина, не предлагает ни бодки, ни биски.

Пилот Эдик уже сидел наизготовку на своем месте.

— Вам музыка не мешает?

— Мешает, но я потерплю.

Эдик недовольно вздохнул, но музыку, какое-то «Ропопо, ропопо», сделал потише.

— Спасибо, небожитель, — сказал ему Родион Петрович и закрыл глаза. У него не осталось никаких сил сопротивляться судьбе, дерзить дельцу, выступать за права рабочего класса, никаких сил любить и ненавидеть, а лишь бы поскорее все кончилось, кульминация явно затянулась, развязка нависла, но небесный режиссер не спешит подарить ее зрителям.

Слева от него вдалеке садилось солнце, оранжевое, янганское, пропитанное кровью медведя. Появились Акин и его свита, Анатолий Донатович, весьма нетрезвый, рухнул на переднее сиденье рядом с пилотом и выдохнул шквалом спиртных запахов:

— Какой я молодец!

За ним уселись Оболов и Антипова, тоже нетрезвая.

— Я говорю, какой я молодец, что захватил нож, подаренный мне этим Кочумасовым... Никак не могу запомнить его фамилию.

— Клеймёновым? — подсказал Олег Николаевич.

— Бывают же у них фамилии, ёттыть! — возмутился деловар.

— Да, с ножом вы молодец, запомнили мои советы, — ввинтил себя в разговор Олег Николаевич и оглянулся на Лазарева. — Если вам чего-то подарил янганин, то, идя на встречу с ним в следующий раз, непременно прихватите с собой все, что он вам накануне дарил. Иначе — смертельная обида.

— А что там про лопату? — спросил Акин.

— С лопатой к соседу лучше не ходить, — охотно откликнулся краевед Оболов. — И вообще ни с какими копательными инструментами, совками там, граблями, это означает, что вы хотите предать своего соседа земле.

— Или на экскаваторе приехать, — добавил Родион Петрович.

— Родик! — воскликнул Акин. — Ты ожил? Слыхали? На экскаваторе, говорит, приехать!

Ну всё, теперь этот зануда от миротворческих гитлеровцев переключится на экскаватор. Опять прокукарекал петух, но эсэмэс оказалось не от жены, а от сына: «Отец, ты не знаешь, где мама?» «Не знаю, я вообще в Сибири», — ответил Лазарев и на этом отключил в мобилке рингтон, чтобы больше не кукарекала.

Слева от него открылась дверца, и на соседнее пустое сиденье приземлился огромный тяжелый баул, принесенный мускулистым Гробокопом:

— Профессору от Валерия Акимовича, — сказал Игорёк.

— А что это?

— Лично в подарок. Медвежатина. Килограмм двадцать, сука!

Отказался есть барю, так придется с ним рядом лететь, подумалось Родиону Петровичу, и он зачем-то положил левую руку поверх баула, словно приобнял покойного шатуна. Гробокоп разместился в третьем ряду, положив рядом с собой справа другой баул:

— Анатолий Донатович, тут для вас тоже подарки.

— Это столько меджатины не сжрали? — спросил Акин, спьяну проглатывая буквы.

— Нет, тут что-то легкое, шкуры какие-то, — возразил телохранитель.

— Изумрудных белок, должно быть, — предположил Оболов.

— Эдик, чё сидим? — сердито ткнул пилота деловар.

— А разве Валерий Акимович не полетит с нами? — удивился летчик.

— С какого перепоя?

— Вы сами кричали, что он ваш братка и полетит с нами в «Европу».

— Да пошел он! Трогай!

— Как скажете. — И Эдик разбудил спящую «Агусту велоче».

Она легко встала в воздух, развернулась и полетела на юг, так что садящееся за горизонт солнце теперь светило справа.

— Препод, ты как там? — спросила Ростислава пьяным голосом.

— Меня зовут Родион Петрович, — сердито отозвался ее бывший преподаватель.

— Я знаю, — фыркнула она.

— Так извольте обращаться ко мне как того требуют элементарные правила приличия, — продолжал он злиться, понимая, что его время стремительно иссякает.

— Трезвые такие нудные! — простонала начальница эстетики.

А он достал мобильник и, прочитав свеженькое от Ларочки: «Проспись, дурачок! С какой лопатой?» — написал ей: «Меня сегодня убьют». И, не дожидаясь ответа, бросил «Галактику Самсунга» обратно во внутренний карман смокинга.

— И судим был каждый по делам своим, — тихо произнес Родион Петрович солнцу, уже наполовину поглощенному горизонтом.

И все как-то умолкли, будто задумавшись над словами из Апокалипсиса, хотя на самом деле просто пребывали в своих состояниях, одни — в пьяных и неуравновешенных, как Акин и Ростислава, другие — в трезвых и сосредоточенных, как пилот и телохранитель, третьи — в никаких, как Оболов и Лазарев, ибо состояние Родиона Петровича в эти мгновения определялось именно так: никакое. Ему стало все равно, убьют его по прилете или не убьют, купит ли его Ростислава у долларового миллиардера или про покупку забудет, договорятся Путин с Трампом или не договорятся, война пойдет дальше, до Харькова, Одессы и Киева, или в очередной раз застопорится и мы своих повернем солдат, чтоб увидеть глаза Кремля, врежется ли завтра в планету Земля астероид 2021 FH1 иль мимо пролетит, извергнется ли Йеллоустоун или продолжит держать все в себе, как держал все в себе Родион Петрович всю свою почти пятидесятилетнюю жизнь, покуда не сказал: «Хватит!»

Он прислонился лбом к стеклу и равнодушно наблюдал, как голодный горизонт доедает остатки солнечной медвежатины. Вот так и жизнь человеческая ходит себе по огромному небосводу, а потом хлоп! — и нет ее, съедена горизонтом смерти. Был жмогус — и нет жмогуса!

— Жмогус жмогви, кай вилькас вилькви, — пробормотал профессор всплывшую в голове литовскую поговорку, которой его когда-то научила любовница-литовка по имени Доната Адамкуте. — Человек человеку волк.

Для кого-то волк, для кого-то медведь, а для кого-то Сергей Сергеич, потекла мысль дальше. И он глянул на землю, будто хотел увидеть своего тюремного друга, но там, внизу, лишь голубели снега, становясь постепенно серыми. А «Агуста велоче» стремглав бесшумно летела к горизонту жизни профессора Лазарева, ибо сказал всемогущий делец: «С этим надо кончать, слишком много берет на себя».

Сели на крышу «Европы» до обидного плавно. Вот бы шандарахнулись! И все бы погибли, никого не жаль, и гнусную гостиницу охватил бы пожар. Как это эффектно: пожар посреди потопа! И все бы там забегали в панике, оборотень Ярослав, превращающийся в садиста гестаповца Вильгельма Бока, Дарина с подбитой мордочкой, обозлившаяся на него за цветы, хотя злиться надо на ревнивого придурка мужа, предатели Костров и Погребничий, тоже мне представители пролетариата, — и никого не жалко, никого!

Стоп! А янганин Миша, которого отец не принял, когда он с лодки свалился в реку? Нет, Мишу очень жалко, так что и не надо было «Агусте» шандарахаться об «Европу». Пусть и остальные живут во имя Миши. И во имя павшего на поле брани шатуна, баул с мясом которого невозможно поднять, такой тяжелый. Да и не надо, пусть Гробокоп тащит, он качок.

— Я к вам в «Будапешт» заброшу, поставлю рядом с дверью, — сказал Гробокоп, забирая баул.

— Себе забери, — буркнул Родион Петрович, вылезая из вертолета.

— Как это? — хмыкнул телохранитель дельца. — Нельзя. Это вам лично от Валерия Акимовича. Если что, янганы с меня башку снимут.

— Кстати, есть версия, что слово «янган» имеет башкирские корни, — подвернулся под руку неуемный краевед Оболов. — В башкирском языке оно означает «сожженный». Якобы башкиры сожгли поселения янганов, и те, став погорельцами, переметнулись в Сибирь. Но эта версия спорная и не имеет...

— Заткнись, а? — вежливо попросил Родион Петрович.

— Ну что, Родик, собрал небесные сокровища? — зловеще спросил Анатолий Донатович.

Они по лестнице спустились с крыши на третий этаж.

— Я могу пойти спать? — взмолился профессор.

— Извините, — заморгал Олег Николаевич, — Анатолий Донатович к себе в «Берлин» приглашает.

— Бляха-муха! — простонал Лазарев. — Тогда я сейчас. — Он подошел к «Будапешту» и открыл дверь, чтобы Гробокоп смог внести баул с медвежатиной. Хотел переодеться, но передумал. Умирать так в смокинге! — Мы дойдем от Волги до Берлина!

— Килограмм двадцать, не меньше! — сказал телохранитель и вышел, а Родион Петрович подошел к холодильнику, желая поесть чего-нибудь.

Но будапештский рефрижератор оказался безотрадно пуст, как и утром. Да и ладно, не хотелось ему ничего, кроме пирожков. С зеленым луком и яйцом от бабушки Таси или с капустой и мясом от бабушки Дины. Как это понимать? Предчувствие, что там, на том свете, они уже пекут свои пирожки, чтобы встретить и угостить внука, соревнуясь друг с другом? И он тепло улыбнулся, предвкушая радостную встречу и пирожки.

Интересно, прочитала ли жена его сообщение о грядущей смерти? Он достал «Галактику Самсунг» и глянул. Ничего не ответила. Прямо как Татьяна Ларина на письма Онегина.

— Да пропадите вы все пропадом! — воскликнул житель «Будапешта», глядя, как в оконной инсталляции светится огнями иллюминации мост Сеченьи — очень красиво! — Это я не вам, — извинился профессор перед венграми, дальними родственниками янганов.

Он вышел из мадьярской столицы и отправился в германский гауптштадт. Нет, все-таки последняя эсэмэска от Ларочки разозлила его, и он, не утерпев, написал: «Приеду к тебе на экскаваторе!» Подумал и включил рингтон. Закукарекает — он возьмет, скажет: «Извините, у меня срочный разговор», — и сделает попытку улизнуть. Соломинка? Да. Но почему бы не схватиться за нее?

Едва он постучался в дверь «Берлина», она мигом распахнулась, и лакей пригласил:

— Милости просим, ждет.

Акин при виде Лазарева расцвел и вышел встречать с распростертыми объятиями:

— Братка! А я уже соскучился! Чё так долго? На экскаваторе ехал?

Он что, его эсэмэски читает?! Ах, ну да, он же еще в вертолете фразу про экскаватор произнес.

— Нет, не на экскаваторе, — ответил Родион Петрович. — И лопату не принес. А покажи нож, подаренный тебе Клеймёновым. Кстати, как его должность называется?

— Глава администрации Лангедымского района Ханты-Мансийского автономного округа Югра, — ответил Олег Николаевич. — Это официально. А неофициально он называется янганвезетя, что значит вождь, или фюрер, янганского народа.

— Он фюрер? — скривился деловар. — Да ему до фюрера как мокрице до человека. Прикинь, Родик, он уже почти согласен мне дочку предоставить. За двести миллионов баксов.

— А сколько это в переводе на ящики? — спросил профессор.

— Что ты к этим ящикам прицепился! Братка, давай выпьем!

— Тебе уже хватит, братка, — возразил Родион Петрович. — Двести пять на сто не шуточки.

— По хер! — возмутился пьяный делец. — Олежек, где там твой бутылёк?

И на свет вновь появилась та бутылка с напитком столетней выдержки, которую они откупорили сразу после того, как Родион Петрович героически поздоровался с медведем-шатуном. Неужели это и впрямь было наяву? Не верится! Начальник по связям с общественностью налил всем по чуть-чуть.

— Сколько ты говоришь? — спросил деловар. — Сто тыщ гринов?

— Двести, — с гордостью ответил Оболов. — Только не говорите опять, что пойло.

— Давайте выпьем за моего братку Родика, — предложил Акин, выхватил у Оболова бутылку и налил себе полстакана. — Никто из вас, ссыкунов, не осмелился бы с медведем поздороваться. Я вас всех уволю, подонков, а его возьму к себе. И телохранителем, и по связям с общественностью. Да что там, первым заместителем! Обожаю! — И он поспешил обнять профессора, ткнул его панибратски пальцами под ребра. — А вас всех закопаю. Не его, а вас, слышите? О, Славушка!

К ним подошла начальница эстетики, и Родион Петрович увидел, что его бывшая ученица, с отличием окончившая киножур, распьяным-пьяна. Она еле стояла на ногах и смотрела на мир непонимающим взглядом, будто хотела спросить, кто они такие. И впрямь спросила:

— А бы кто бсе?

— Не узнаёшь, Славушка? — засмеялся Анатолий Донатович. — Это твой бывший преподаватель, профессор Лазарев.

— А ты кто?

— Я? Папа твой.

— Какой ты мне папа! — возмутилась Антипова. — Мой папа Аскольд Георгиевич, и он бо Пскове.

— Аскольд! — фыркнул Акин. — Он что, из псов-рыцарей?

— Сам ты пес-рыцарев! — И Ростиславу Аскольдовну сильно качнуло.

Ее поспешили усадить в кресло. Оболов пробормотал в ухо Лазареву:

— Вот что значит мать янганка.

— У кого? — удивился профессор.

— У нее, у кого же еще? Оттого и пьянеет.

— Короче, за Родиона Петровича Лазарева! — сократил сцену деловар и выпил.

Все последовали его примеру. На лице коменданта «Берлина» нарисовалось изумление:

— Вот так пойло!

— Пойло? — чуть не плача, взвизгнул Оболов, или, как выражался Акин, взгвизгнул.

— Пойло, — кивнул самодур, выдержал паузу и добавил: — Но пойло волшебное. Дай-ка бутылку! — Он взял у Олега Николаевича дорогущее не пойми чего, то ли вискарь, то ли коньяк, и уставился на этикетку. — «Маккалан Баккалан. Фуриозус». Колдовская микстура. Мертвого воскресит. — Он вдруг подошел к балкону и настежь открыл дверь в Сибирь. — Так пусть же это пойло выпьет тот, кто не переживет эту ночь. — И, размахнувшись снизу вверх, Анатолий Донатович далеко зашвырнул бутылку.

— Анато... — только и успел выкрикнуть лакей.

— Пусть он выпьет ее на своих собственных похоронах, — продолжал куражиться долларовый миллиардер.

— Да как же он на своих похоронах выпьет? — спросил Родион Петрович со смехом.

— А вот мы и посмотрим, как он это сделает, — ответил пьяный самодур и страшно посмотрел на профессора.

— Я, что ли? — снова со смехом спросил Лазарев.

— А вот мы и посмотрим, кто это будет, — страшным взором обвел Акин всех вокруг. — Может, и ты. Да, мне жалко тебя. Уж больно ты меня повеселил все эти дни. Слыхали, что он сказал? На экскаваторе! Славушка! Дочка! Ты жива там? Пульсик!

— Да жива она, — ответил Родион Петрович, но на всякий случай пощупал Ростиславе пульс.

Бывшая студентка пребывала в полной отключке, но пульс вполне прослушивался.

Лазарев посмотрел на Русю и увидел, какая она жалкая, некрасивая сейчас.

— Жива, куда она денется с подводной лодки? Выходит, не ей пить на собственных похоронах.

— А кому? — набычился делец, и шея у него стала ярко-красной. — Олежек?

— Да за что меня-то? — снова взвизгнул Оболов.

— Как за что? За то, что ты ссыкло. А ссыкунов надо первых в расход пускать, — продолжал яриться Анатолий Донатович, он достал из ящика стола черный пистолет, как показалось Лазареву, похожий на квадроцикл, снял с предохранителя и стал целиться во всех по очереди, даже в Ростиславу. — «Если сразу раскис — и вниз» — слыхал такую песню? «Оступился — и в крик». Слыхал? Про тебя. Ну-ка, Игорёк, позови Ярика, да держи Олежека, сейчас мы из него карябарю будем делать.

— Не понял. Что мне делать? Звать Ярика или держать Олежека? —промычал Гробокоп.

— А ты что, не Юлий Цезарь? — издевательски спросил профессор. — Одновременно два дела не можешь делать?

— Вот именно, — пуще прежнего набычился долларовый миллиардер. — А ты, Родик, Юлий Цезарь? Умеешь одновременно? А вот мы сейчас посмотрим, умеешь ли ты одновременно и жить, и не жить. И умереть, и живым остаться.

— Это как это? — с любопытством спросил Гробокоп.

— А вот так это! — прорычал Акин, будто смертельно раненный тираннозавр рекс или пронзенный рогатиной баря перед последним издыханием.

И вдруг лицо его страшно побелело, а губы почернели. Он сделал шаг в сторону Родиона Петровича, качнулся и — рухнул ничком на пол, ударившись головой о профессорскую коленку.

Все оцепенели, не зная, как относиться к такой выходке самодура. Первым конечно же бросился к научному руководителю Оболов.

— Анато! — снова выкрикнул он огрызок имени своего деловара и стал переворачивать Акина на спину. — Игорь! — призвал он на помощь Гробокопа, и вместе они перевернули своего барина.

Лицо у мертвеца выглядело жутко, а в том, что перед ними мертвец, никто бы не стал сомневаться. Глаза выпученные и остекленевшие, рот оскален в предсмертной судороге. Тем не менее Олег Николаевич принялся делать Акину искусственное дыхание, причем довольно профессионально, он дергал мервеца за нос, чтобы у того открылся рот, вдыхал в него содержимое своих легких, затем приступал к компрессии грудной клетки. Мертвое лицо Анатолия Донатовича при этом четко выражало: «Да пропадите вы все пропадом!»

— Бесполезно, — промолвил Родион Петрович. — Это каря хала.

— Черная смерть?! — воскликнул Оболов. — Откуда вы знаете?

— Оттуда, — логично ответил профессор. — Он не снискал сокровищ на небесах.

— Надо укол прямой в сердце! — Олег Николаевич продолжал делать вид, что хочет спасти научного руководителя.

— Не надо, — произнес Лазарев и цинично добавил: — Бесполезно.

И, не дожидаясь от обоих холуев их дальнейших решений и действий, Родион Петрович пошел прочь из поверженного «Берлина». Выходя, бросил взгляд на оконную инсталляцию, где представал во всей красе захваченный Рейхстаг, озаренный светом прожекторов и осененный красным стягом Победы.

— Вот так и должно быть, — пробормотал Лазарев и вышел из логова фашистского зверя.

Апокалипсис для отдельно взятого профессора снова откладывался, не в него попал астероид, не для него взорвался Йеллоустоун.

Глава семнадцатая

Уголовное преследование

Вернувшись в свой «Будапешт», он ринулся к кровати, намереваясь рухнуть в нее и, уже лежа, снять с себя надоевший смокинг, но споткнулся о баул с медвежатиной и сам, подобно Акину, упал ничком на пол. Но не умер, а лишь больно ударился коленкой, той самой, об которую совсем недавно стукнулся головой умирающий тираннозавр. Аж слезы выпрыгнули из глаз от боли. Схватившись за коленку, некоторое время катался по полу, подвывая. Наконец боль стала стихать, и сделалось смешно: если ты чувствуешь боль, значит, еще не сдох. Он замер, лежа на спине и глядя в потолок, совершенно беззвездный. Точнее, внезвездочный, как эта гостиница.

Хотелось лежать так и лежать. Все кончено. Его не замочили и вряд ли теперь убьют. Кончена лав стори с Ростиславой, которая хотела его купить, да теперь-то и покупать не у кого, главный негоциант, делец, деловар, дилер, аферист, гешефтмахер и просто буржуйская морда лежит в поверженном «Берлине», как Гитлер в своем бункере под садом Рейхсканцелярии. Нет его! Его «Моя жизнь» оборвалась так же нелепо, как книга, начатая Родионом Петровичем и превращенная в фарс.

Однако в тепле медвежатина может протухнуть, и он встал, чтобы вынести баул на балкон, ибо в холодильник он бы никак не поместился. Тяжелый, зараза, и впрямь килограммов двадцать. На балконе тоже не мороз, вообще два-три градуса тепла, с крыши капает, но все же не провоняет баря. Ведь сказано же, что пропессор не станет есть брата своего, однако настырный Клеймёнов все-таки впиндюрил ему это мясо. Лучше бы янганам своим скормил.

На перетаскивание баула ушли последние силы, и Родион Петрович, наскоро раздевшись, нырнул в кровать, забился под одеяло, как в теплую нору, и вырубился.

Утром его разбудил звонок гостиничного телефона.

— Родион Петрович, доброе утро! Простите, если разбудил, — раздался как ни в чем не бывало голос Ярослава Лященко.

— О, партайгеноссе Бок! — отозвался Родион Петрович, нащупал на тумбочке «Галактику Самсунг» и глянул на время — половина одиннадцатого. Ого! Хорошо поспали. — Вас еще не предали Нюрнбергскому суду?

— Остроумно, но не понимаю, о чем вы.

— Нихт ферштейн? А слово «расстрелять» ферштейн?

— Нам всем сейчас не до шуток. Ровно в полдень в номере «Берлин» вас ожидает следователь Ильинский. Что ему передать?

— Передайте, что я уже соскучился по нему. А вам советую поскорее на вертолет и в Аргентину.

— Непременно. — И Ярослав повесил трубку.

Черт знает что, нигде не оказалось его нормальной одежды, только смокинг, в котором он вчера ездил на праздник варябаря. Придется снова влезать в него. Ну и ладно, в конце концов, он ему идет, и в нем он вчера вел себя геройски, как никогда в жизни.

Странно, что никакого чувства голода, а подкрепиться надо, впереди тяжелые разговоры.

— Чума на оба ваших дома! — воскликнул профессор, открыв холодильник и обнаружив, что там пусто, как в тюремной камере. — Придется разводить костер на балконе и жарить медвежатину, — сказал он холодильнику и раздраженно захлопнул дверцу. — Ровно в полдень? А хо-хо не хо-хо? — спросил он на сей раз следака и пошел принимать ванну. Хорошо, что хоть воду это жлобьё ему не отключило.

Наслаждаясь горячей ванной, он ждал новых кукареков, но мобилка молчала. Вскоре экран «Галактики» уже показал полдень, профессор вытерся насухо огромным полотенцем цветов венгерского триколора и почистил зубы, нисколько не спеша. В двадцать минут первого Ярослав вновь позвонил:

— Напоминаю, что в номере «Берлин» вас дожидается следователь Ильинский.

— Передай ему, что у меня чрезвычайно важный разговор с рейхсфюрером Гиммлером.

— Родион Петрович, хватит шуток, ваше остроумие уже в печенках сидит, не доводите дело...

— Ладно, выхожу.

В «Берлине» его встречали крайне недовольный Ильинский и весьма делового вида Оболов и Гробокоп.

— А где тело? — спросил профессор, оглядевшись по сторонам. — Где хотя бы его очертания, сделанные мелом?

— Присаживайтесь, гражданин подследственный.

— А, так я уже и под следствием?

— Разумеется. И давайте сменим издевательскую тональность. Дело нешуточное. Как вы, кстати, себя чувствуете после вчерашнего?

— Великолепно! Будто заново родился.

— Даже так?

— А как бы вы хотели, гражданин следователь? Советую вам посидеть несколько дней в одиночной камере, где на унитазе нет сиденья и крышки, постоянно бежит вода из бачка и полностью отсутствуют предметы личной гигиены, нет туалетной бумаги, не говоря о биде. И, справив большую нужду, вам приходится на цыпочках вставать задницей к раковине и подмываться ледяной водой, к тому же ржавой. Если вы испытаете хотя бы это удовольствие, то, когда вас выпустят, вы тоже почувствуете себя заново родившимся.

— Ладно. Давайте перейдем к сути.

— Давайте. Я хочу сделать официальное заявление, что в течение нескольких дней меня насильно удерживали...

— Родион Петрович, давайте вы не будете делать никаких заявлений, которых от вас не просят, а просто станете отвечать на мои вопросы.

— Ах, ну да, понимаю. Вы ведь обслуживаете тех, кто меня держал в одиночной камере.

— Еще раз, Родион Петрович, делаю вам замечание. Перейдем к допросу. Предупреждаю, все ваши слова записываются. — И следак включил в своем мобильнике диктофон. — Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения?

— Лазарев Родион Петрович, двадцать второе июня семьдесят пятого года, город Москва.

— Одна тысяча девятьсот семьдесят пятого?

— Нет, блин, две тысячи. Еще не наступившего семьдесят пятого! Ну конечно, тыща девятьсот, что за дурацкий вопрос?

— Где и кем работаете?

— Московский институт киножурналистики, профессор кафедры истории кинематографа.

— С какой целью находитесь в Лангедыме?

— Прибыл для заключения договора с Анатолием Донатовичем Акиным на написание книги «Моя жизнь», приуроченной к его семидесятилетию.

— Вчера, двадцатого марта две тысячи двадцать пятого года, что происходило в номере «Берлин» гостиницы «Европа» после восемнадцати часов вечера?

— Я в компании с Акиным и его сотрудниками Оболовым, Антиповой и телохранителем Игорем, фамилии которого я не знаю, вернулись на вертолете с янганского национального праздника варябаря, на котором был убит медведь-шатун, а меня пытались отдать ему на растерзание.

— После того как он был убит?

— Нет, до того. Что за глупый вопрос?

— А вы следите за построением ваших фраз. Вы сами сказали: «Был убит медведь, и меня пытались отдать ему на съедение».

— Сначала пытались отдать на растерзание, а потом убили.

— Кого?

— Медведя, разумеется, не меня же!

— То есть вас хотели отдать, а медведя убили?

— Разумеется. Я-то жив. А медведь мертв.

— Кто еще присутствовал во время убийства медведя?

— Вождь янганов... Извиняюсь, глава администрации Лангедымского района Ханты-Мансийского округа и предводитель янганского народа Валерий Акимович Клеймёнов со всем своим окружением и лучшими представителями янганского народа.

— То есть вы утверждаете, что Клеймёнов руководил совершением противоправных действий, подпадающих под уголовную статью о браконьерстве?

— Я не знаю... При мне был ритуально убит медведь-шатун, а что там попадает под статью о браконьерстве, я не знаю.

— Согласно закону сезон охоты на бурого медведя в Ханты-Мансийском автономном округе открывается лишь двадцать первого марта, то есть сегодня. А вчера было двадцатое. Таким образом, факт браконьерства налицо. И вы, кстати, в таком случае подпадаете как соучастник противоправных действий Клеймёнова и его людей. И я вынужден буду вас арестовать.

— И поместить в камеру, в которой я находился до вчерашнего утра.

— Вы не могли находиться в камере следственного изолятора, поскольку ввиду снежных заносов отсутствовало сообщение между гостиницей «Европа» и лангедымским следственным изолятором. А если вы и впредь продолжите давать ложные показания, это также войдет в дело. Поэтому еще раз советую вам ограничиться ответами на мои вопросы и не допускать самодеятельности.

— Хорошо, согласен.

— Итак, что происходило в данном помещении после восемнадцати часов вечера?

— После восемнадцати часов и не бывает утра, только вечер... Простите. Здесь, в номере «Берлин», была пьянка-гулянка.

— Распитие спиртных напитков и ужин?

— Именно так.

— Ранее допрошенные свидетели преступления, граждане Оболов, Антипова и Игрушечкин...

— Как-как? Игрушечкин? Это Гробокоп, что ли?

— Игрушечкин Игорь Кириллович, личный телохранитель покойного Анатолия Донатовича Акина.

— Ну надо же, Игрушечкин!

— Они свидетельствуют, что в то время, как все участвовали в распитии спиртных напитков, только вы один ничего не пили и не ели. Это соответствует?

— Истинная правда.

— Отчего же?

— Не мог. Не лезло. Плохо себя чувствовал.

— Плохо себя чувствовали, потому что вам было дано задание убить гражданина Акина, а сейчас, после того как убийство совершилось, вы чувствуете себя заново родившимся. Так?

— Никакого задания я ниоткуда не получал. А чувствую себя превосходно как раз потому, что вчера не жрал... Не употреблял спиртных напитков и не ел. А что касается смерти...

— Родион Петрович!

— Секундочку! Что касается гражданина Акина, так он вчера как раз злоупотреблял и крепкими напитками, и ел больше, чем рекомендуют врачи в его возрасте. Жрал от пуза и бухал как не в себя! Вот его и пристукнуло, дурака.

— Родион Петрович!

— Секундочку! Свидетель Оболов должен подтвердить, что накануне поездки на варябарю у его начальника Акина было зафиксировано давление двести пять на сто. Олег Николаевич, почему вы молчите?

— Свидетель Оболов молчит, потому что он дисциплинированный человек, в отличие от вас, и отвечает на мои вопросы, когда я его им задаю.

— Его им? Ему их.

— И ничего про высокое давление в его показаниях пока не звучало.

— А вскрытие было? Вскрытие должно показать. Я уверен, что у Акина случилась кондрашка... Говоря по-русски, инсульт, причем, скорее всего, обширный, как у моего покойного отца. Апоплексический удар.

— И вы ровным счетом ничего не подмешивали в его напитки?

— Нет, я ничего не подмешивал в его пойло. В его напитки. Что вы тут устроили «чисто английское убийство»! Неужели свидетели Оболов и Игрушечкин утверждают, что я подмешивал?

— Они этого не исключают.

— Но и не утверждают? Ну, спасибо вам, товарищи Оболов и Игрушечкин! Низкий вам поклон за то, что не шьете мне уголовку, а лишь не исключаете! Ах вы зайчики пушистые! Гражданин следователь, давайте пойдем по порядку, как и положено при расследовании чисто английских убийств...

— При чем тут Англия?

— Ну хорошо, не английское. Был «Сибирский цирюльник», теперь будет чисто сибирское убийство. Давайте рассмотрим, кому было выгодно замочить Акина.

— Вам.

— Да какая мне выгода? Я что, наследник? Надо выяснить, кто по закону является наследником всех несметных богатств умершего буржуя. Кто мог устроить заказное убийство. Я сначала был уверен, что инсульт, но теперь вижу: есть основания подозревать убийство.

— Так-так...

— Что «так-так»? Где труп? Вскрытие сразу все покажет! Что-то вы как-то непрофессионально проводите следствие, гражданин Ильинский! Эти два жмогуса, Оболов и Игрушечкин, в гораздо большей степени могут оказаться исполнителями, чем я. Пораскиньте извилинами, милейший. Допустим, жена или дети, там у него Эльдарчик и Замирочка, и еще Айдарчик, кажется...

— Не Замирочка, а Зарема! — впервые подал голос Гробокоп, и, глянув на него, Родион Петрович не смог сдержать смех: Игрушечкин!

— Вот-вот, Заремочка, — продолжал профессор. — К кому они обратятся? Ко мне, что ли? Вы в своем уме, Геннадий Алексеевич? Они обратятся к более близким людям. К тому же телохранителю Игрушечкину. Вы знаете, что сорок процентов подобных убийств совершается именно телохранителями?

— Честно говоря, впервые слышу про такую статистику, — вдруг растерялся доселе самоуверенный следак, а Лазарев, если честно, приврал, он только что выдумал про сорок процентов.

— Чё, реально? — спросил Гробокоп. — Ни фига себе!

— Реально, реально, — закивал профессор Лазарев. — Кому больше всех достается от самодура хозяина? Телохранителю. И телохранитель, как никто другой, ненавидит своего барина. А то, что эти оба жмогуса свидетельствуют против меня, это они напрасно, могут пойти по статье о даче ложных показаний. Слышите вы, Оболов и Игрушечкин?

— Не зря шеф говорил, что с тобой пора кончать, — огрызнулся Игорёк.

— Он не говорил такого! Ты что, идиот? — не сдержался Олежек.

— Не говорил, конечно, это я в шутку ляпнул, — тотчас пошел на попятную Игрушечкин.

— А вот не надо ничего сдуру ляпать, — вновь осмелев, пёр профессор. — Я, между прочим, тоже на диктофон записываю. — И он похлопал себя по «Галактике», лежащей во внутреннем кармане смокинга, хотя она-то знала, что это блеф.

Тут Родион Петрович подумал, что если они захотят, то и «Галактику» у него отнимут, и вообще укокошат. Вопрос о том, быть ли Ларисе Чайкиной брошенной женой или вдовой, оставался открытым. Но если пошел против ветра, так иди.

— Если вскрытие покажет в теле покойного яд, я бы, гражданин следователь, первым делом подозревал именно этих двух жмогусов.

— Сам ты жмогус, козлина! — возмутился Игрушечкин.

— И я жмогус, и вы жмогусы, — спокойно отреагировал Лазарев. — По-литовски «жмогус» — человек. Или вы не люди? Лично я человек.

— Гражданин Лазарев, — решил вмешаться в перепалку Ильинский, — кончайте паясничать, давайте по существу. Итак, вернемся к ситуации. Как выглядел покойный перед смертью?

— Покойным любой жмогус становится не перед смертью, а после смерти. И я не паясничаю. Просто веду себя абсурдно. В соответствии с абсурдом ситуации. И абсурдом происходящего вообще в мире. А перед смертью делец Акин выглядел все хуже и хуже, шея налилась кровью, глаза тоже налились кровью, его все раздражало, что тоже часто бывает при предынсультном состоянии. А потом он резко побледнел, губы почернели, и он упал мордой вниз на пол, мгновенно окочурился.

— Он реально побелел по-черному, — осклабился Гробокоп.

— Хороший оксюморон, — оценил профессор. — И эти двое, Оболов и Игрушечкин, первыми бросились его осматривать, чтобы удостовериться, что он сдох, их задание выполнено, убийство совершено. Чисто сибирское убийство. Потому что все завалило снегом, скорая приедет не скоро. Это, кстати, тоже называется оксюморон. Не скорая скорая, не святые святые, безгрешные грешники, честные долларовые миллиардеры. Кстати! Граждане! Геннадий Алексеевич! Гражданин Оболов на протяжении всего дня много раз предлагал миллиардеру Акину какую-то особую бутылку, и тот, всякий раз отхлебнув из нее, морщился и говорил: «Мерзкое пойло!» А попробовав в очередной раз, уже тут, на месте преступления, вышел на балкон и выбросил эту бутылку подальше в снег. И еще сказал: «Пусть это пойло пьет на своих похоронах тот, кто не переживет эту ночь».

— Было такое? — спросил Ильинский Оболова и Игрушечкина.

— Было, — промычал Игорёк.

— Не было! — взвился Олежек.

— Так было или не было? — спросил следак.

— Видите, у них все показания расходятся, — торжествовал профессор, — а вы еще вознамерились пойти по скользкой тропинке их сомнительных показаний. А теперь еще раз спросите: откуда мы вернулись к восемнадцати часам в гостиницу «Европа»?

— Погодите, я сейчас вас допрашиваю.

— А вы перейдите на перекрестный допрос. Было убийство медведя? Отвечайте, свидетель Оболов!

— Не было, — ответил Олежек.

— Свидетель Игрушечкин.

— Не было, — ответил Игорёк.

— Видите, уже спелись! Вы что, сдурели? Там сотни людей присутствовали. Неужели думаете, что все поголовно станут отрицать факт совершения варябари и поедания медвежьего мяса? Как там оно по-янгански, Олег Николаевич?

— Ыысык баря, — не преминул проявить свои обширные познания начальник департамента по связям с общественностью.

— А если вы нуждаетесь в неопровержимых доказательствах, то я готов немедленно их предоставить, — продолжал побеждать Лазарев.

— Какие доказательства? — хмуро спросил сбитый с толку следак.

— Медвежатина! — воскликнул Родион Петрович, и Игрушечкин произнес грубое слово, обозначающее тех, кого так любил рисовать Тулуз-Лотрек. — Мясо убитого медведя, — повторил Лазарев свою эврику. — Оно у меня на балконе хранится. Целый баул. Идемте, я его предъявлю следствию.

— Ну что ж, — кисло произнес Ильинский, — это неожиданный поворот. Идемте.

— Да врет он все! — глупо попытался опротестовать Олег Николаевич, но трое уже отправились из «Берлина» в «Будапешт», и ему ничего не оставалось, как присоединиться.

Расстояние от германской столицы до венгерской составляет около восьмисот километров, пешеход способен пройти его за неделю, но в бутафорской Европе достаточно всего пары минут, и вот они уже вошли в «Будапешт», где за окном виднелось ненастоящее здание самого красивого в мире парламента, и Родион Петрович скомандовал:

— Подозреваемый Игрушечкин, извольте принести с балкона баул.

— Скинь его на хрен с балкона! — попробовал тоже командовать подозреваемый Оболов, но Гробокоп его не послушался и принес в комнату подарок вождя янганов.

— Откройте, — приказал следователь.

Медвежатина оказалась завернута в несколько слоев плотной фольги.

— Разверните.

И когда Гробокоп развернул, у всех челюсти отвисли.

— Мать честная! — прорычал Игорёк.

— Ё-моё! — пробормотал Олежек.

— Янгана мать! — воскликнул доктор искусствоведения.

— Ого! — почесал крыло носа Ильинский.

Их взору предстала страшная медвежья морда, свирепый оскал, жуткие дыры выколотых глаз.

— Голова! — констатировал следователь.

— Как по-янгански «медвежья башка»? — спросил Лазарев.

— Баря... — задумался Оболов. — Не помню, сука.

— Ну, здравствуй, брат мой, — подошел Родион Петрович поближе к страшной голове. — Спасибо, что опять выручил, выступил в качестве неопровержимого доказательства. Геннадий Алексеевич, как видите, я, в отличие от этих двух жмогусов, не вру и не лжесвидетельствую. А их надо упечь в следственный изолятор, потому что оба изоврались. Законов Российской Федерации не уважают. У меня все тут записывается, — снова похлопал он себя по груди, где в кармане таилась «Галактика Самсунга», ничего на самом деле не записывающая.

— Что нам теперь с этой башкой делать? — задумался Ильинский.

— Забыть, — ответил Лазарев. — Упаковать еще побольше и отправить Клеймёнову. А в записке: «Просьба передать победителю варябари две тыщи двадцать пять Миловану Никитину».

— Напишите сами, — поморщился следователь, у которого еще недавно прекрасно наклевывалось свалить все на московского профессора и повысить раскрываемость.

— Охотно, — откликнулся Родион Петрович, сел за письменный стол, нашел листок бумаги и фломастер, написал: «Уважаемый Валерий Акимович! До глубины души тронут вашим подарком, но не могу его принять, поскольку он по праву принадлежит великолепному исполнителю варябари Миловану Никитину. Прошу меня простить, но я возвращаю вам голову медведя и прошу передать ее Никитину. Искренне ваш профессор Р.П. Лазарев».

Даже и конверт нашелся, фирменный: «Отель “Европа” — Hotel “Europe”». Он положил письмо в конверт, а конверт в баул, предварительно вернув фольгу на место и спрятав страшный медвежий оскал с черными пустыми глазницами.

— Придется временно опять на балкон. Сколько там градусов? — И он сам оттащил тяжелую ношу, уложил на балконе так, чтобы капли с крыши не попадали на баул. Вернулся к приунывшим Ильинскому, Оболову и Игрушечкину. — И должен заявить, что вчера никакой охоты на медведя не было. Медведь-шатун сам попался, и в отношении его было произведено народное янганское торжество варябаря. Национальный праздник. Прошу мое заявление учесть, дабы не привлекать к ответственности руководство янганского народа за браконьерство. Ну что, уголовное преследование в отношении меня закончено?

Следак в ответ кисло пожал плечами, но Оболов вдруг громко объявил:

— Не окончено! Гражданин следователь, я хочу сделать еще одно весьма важное заявление!

— А нельзя ли на этом закончить? — возмутился Лазарев.

— Отчего же? — обиделся Оболов.

— Да оттого, что в мировом кинематографе это считается дурным тоном. Кульминация миновала, когда была варябаря, развязка состоялась, когда умер Акин, и продолжать перипетии после развязки — вам ни один кинокритик такого не простит. Хотя в фильме Билли Уайлдера «Свидетель обвинения»...

— Мы же не кино тут снимаем, — логично возразил Ильинский.

— Что вы все умничаете не по делу! — сердился Олежек. — Ваши заявления выслушаны и приняты во внимание. Позвольте теперь мне.

— А он считает, если профессор, то ему можно, — добавил Игорёк.

— Делайте свое заявление, — разрешил следак.

— Я хочу заявить, что у Родиона Петровича Лазарева имелось веское основание убить Анатолия Донатовича Акина, — возгласил Оболов. — Шерше ля фам! Мы забыли про главный принцип всякого уголовного расследования. Ищите женщину. Загляните в Интернет, что оно значит.

Ильинский заглянул в свой смартфон, нашел и прочитал:

— «Шерше ля фам — французское выражение, ставшее крылатым, которое буквально означает “ищите женщину”. При этом имеется в виду, что когда мужчина ведет себя необычно или мотивация его поступков неясна, причиной может быть его попытка скрыть незаконные отношения с женщиной либо стремление произвести впечатление на женщину или снискать ее расположение. То есть, по мнению произносящего эту фразу, наиболее вероятной причиной некоего необъяснимого на первый взгляд преступления или странных действий мужчины оказывается женщина. Выражение стало крылатым благодаря роману Александра Дюма-отца “Могикане Парижа”, где фраза...»

— Не надо дальше всю Википедию читать, — прервал следователя начальник департамента общественных связей. — Я хочу заявить, что Родион Лазарев состоял в интимных отношениях с начальницей департамента эстетики Ростиславой Антиповой, а ее опекал лично Анатолий Донатович, следил за ней и по известным причинам не желал, чтобы она вступала в интимные отношения с кем бы то ни было. Задайте ему вопрос, и мы сразу увидим, насколько он правдивый.

— Гражданин Лазарев, — оживился Ильинский. — Вы подтверждаете, что состояли в интимных отношениях с гражданкой Антиповой Ростиславой Аскольдовной?

— Делать нечего, — вздохнул профессор, — подтверждаю. Недолго, но состоял.

— Вот видите! — воскликнул Оболов. — А что он нам тут на уши вешал?

— А что я вешал? — возмутился Лазарев. — Про гражданку Антипову у нас разговора еще не было. И кстати, где она? Почему вы не привлечете ее к перекрестным допросам?

— Ростислава Аскольдовна уже допрошена и на рассвете улетела в Ханты-Мансийск в сопровождении тела убитого Акина, — сообщил следак.

— И что, она была достаточно трезва для дачи показаний? — усмехнулся Родион Петрович.

— Да в дымину пьяная! — заржал Гробокоп.

— И как же вы снимали с нее показания? — удивился профессор.

— Да с нее не показания, с нее надо было шмотки все снять и ремня по заднице, — продолжал глумиться Игрушечкин.

— Я попросил бы... — строго осёк его Геннадий Алексеевич. — Да, я допросил ее в не вполне трезвом виде, но мне достаточно было от нее «да» или «нет». А потом она улетела. Кстати, Родион Петрович, ведь именно с ней вы весело проводили время в свой первый день пребывания в Лангедыме. Когда при загадочных обстоятельствах погиб американский гражданин Майкл Пьюкеринг. Сначала — он, потом — Акин. Не кажется ли вам, что с вашим приездом в Лангедым слишком много загадочных смертей?

— А что тут загадочного? — возмутился Лазарев. — Пьяная америкака полезла купаться и захлебнулась. Пьяный самодур перепил и сдох от инсульта. Где здесь загадки? Типичное американо-российское пьянство.

— Уже одно то, как вы оскорбительно называете своих жертв...

— Да каких жертв?! Какое вы имеете право так говорить до того, как что-либо доказано? Кстати, америкос так и лежит в багажнике своей «Теслы»?

— А куда придурку деться? — хмыкнул Гробокоп.

— И лишь господин из Сан-Франциско мерно покачивался в своем гробу, — привел Родион Петрович цитату из Бунина, не уверенный в ее правильности. — Давайте быстрее, а то мы и впрямь затянули действие фильма.

— Давайте, — еще больше оживился следователь. — Скажите, в каких именно интимных отношениях вы состояли с гражданкой Антиповой?

— Это что еще за вопрос? Что значит в каких? Отвечаю: у нас все было по-взрослому.

— Я имел в виду, намеревались ли вы на ней жениться или у вас наличествовал простой адюльтер? — пояснил следователь.

— А это имеет значение?

— Колоссальное.

— Она десять лет назад была моей студенткой, выпускницей, красный диплом, я ею гордился. Потом мы внезапно встретились здесь...

— Внезапно! — фыркнул Оболов. — В том-то и дело, что не внезапно, а все было подстроено. И именно гражданкой Антиповой. Она нарочно все подстроила, чтобы писатели Шаргунов, Водолазкин, Прилепин и Сегень оказались в числе отверженных, а Лазарев получил свой лотерейный билет. Которым он, впрочем, не воспользовался. По своей гордыне и глупости. И она добилась, чтобы ему выписали немыслимо завышенный гонорар.

— Но-но! Что это завышенный? В соответствии с моим талантом. Я бы даже сказал, заниженный! И кстати, где мои четыре ящика, выданные мне лично незабвенным Анатолием Донатовичем?

— Они должны быть у вас.

— Но их нигде нет. Пока я сидел в одиночной камере, вы их у меня сперли, Олег Николаевич. Требую следствие внести это в дело! Мне были выданы четыре ящика виски, что на их иносказательном языке соответствует четырем миллионам рублей. Но когда меня выпустили из незаконного заточения, я их в своем номере «Будапешт» не обнаружил. Заявляю официально о факте кражи.

— Итак, вы встретились здесь с гражданкой Антиповой. — Следователь нарочито пропустил мимо ушей заявление о краже. — И сразу вступили в интимные отношения?

— Я не собирался. Мы веселились, вспоминая ее студенческие годы, и я не имел никаких намерений. Я, знаете ли, не пикапер. Но потом под влиянием алкогольных напитков мы оказались ночью в одной постели, и между нами произошло то, что обычно происходит между мужчиной и женщиной в подобных случаях.

— Вот я все детство спал в одной постели с матерью, — позволил себе вмешаться Гробокоп. — И между нами ничего такого не случалось.

— Даже странно, — хмыкнул Олежек.

— А по рыгальнику не хочешь? — обиделся Игорёк.

— А потом что между вами было? — продолжал интимный допрос следователь.

— Потом у меня появились намерения развестись с женой и жениться на Ростиславе Аскольдовне, — признался Родион Петрович. — Но затем они развеялись в пух и прах. Я имею в виду намерения жениться.

— Что же стало причиной такого охлаждения?

— Видите ли, я в соответствии с конституцией Российской Федерации являюсь свободным гражданином. А вчера, находясь в состоянии алкогольного опьянения, Ростислава Аскольдовна затеяла возмутительную куплю-продажу... — Говоря это, Лазарев стал сам себе противен. Зачем он перешел на гнусный казенно-юридический лексикон? — Проще говоря, она стала требовать у Акина денег, чтобы он купил меня ей в рабство.

— Дурь какая-то! — не поверил Ильинский. — Вы-то сами понимаете, какой бред вы несете?

— Понимаю, — кивнул Родион Петрович обреченно. — Но у меня такое впечатление, что с того дня, как я приехал сюда в Лангедым, моя жизнь превратилась в театр абсурда. А все дело в том, что, когда в России наступает капитализм, русская жизнь превращается в абсурд. Да еще такой дикий. Как пришел в девяностые, так до сих пор не уходит.

— А когда социализм, абсурда не было? — резонно заметил Оболов.

— Тоже был, — не мог не согласиться профессор. — Но он был... как бы это правильно выразиться... здоровый абсурд. А при процветании дельцов и аферистов стал нездоровый.

— Что значит «здоровый абсурд»? Гражданин Лазарев, вы слышите, что говорите? — спросил следователь. — Вы сами-то здоровый абсурд или нездоровый?

— Согласен, здоровый абсурд — такой же оксюморон, как честный жулик. Жизнь человеческая изначально абсурдна, но бывает при этом здравая и нездоровая. Разве не так? Мне бы пожрать, граждане жмогусы, а то я уж не помню, который день ни черта не ел. Выражаясь юридически, не совершал переправку продуктов питания через ротовое отверстие в желудок.

— Врет он, вчера бутеры с икрой наяривал, — возразил Игрушечкин.

— Они во мне не удержались, — признался Лазарев. — Я их скинул с души.

— Как это? — не понял Ильинский.

— Ну вырвало меня, что тут непонятного!

— Давайте закончим дознание, а потом уж пойдем обедать. Можем все вместе, — предложил следак.

— Ну уж нет, — поморщился профессор. — А то я опять... Меня от вас уже давно тошнит.

— А нас от тебя! — скривился Гробокоп.

— Итак! — нетерпеливо стукнул по столу Ильинский. — Если бы вы намеревались жениться на гражданке Антиповой, у вас имелось бы основание для того, чтобы убрать Акина в качестве соперника. Но вы утверждаете, что передумали вступать в брак с Антиповой. Обоснуйте.

— Хорошо. — И Родион Петрович задумался, с какого конца подойти. — Но мне придется впасть в некие подробности. Готовы выслушать?

— Это моя обязанность.

— Тогда слушайте. И вы оба. — Он глубоко вздохнул, выдержал паузу и продолжил: — Тридцать лет назад я женился, взяв в жены женщину старше меня на три года. Киевлянку. Отец русский, мать украинка.

— Уже хорошо, — хмыкнул Гробокоп.

— Прошу не перебивать! — злобно осадил его профессор. — Поначалу это была любовная интрижка, но Лариса Чайкина довольно быстро привела меня в загс. Вообще, она оказалась весьма опытной в отношениях с мужчинами, коих до меня имела в достаточной мере. Большинство женщин любят рассказывать мужьям о своих бывших. Делается это якобы с благородной целью показать, какой ты хороший и какие предыдущие были козлы. Но на самом деле у них просто свербит и чешется показать, как много было предыдущих, мол, ты не единственный, кто меня полюбил.

— Это точно, — с пониманием усмехнулся Геннадий Алексеевич.

— «Представляешь, какой идиот...» — произносится в таких случаях, а у самой личико так и сияет от радости погружения в воспоминания молодости. «Ты у меня не такой», но смысл не в этом, а в том, чтобы просто порассказывать о своих любовных похождениях. Но это ладно, полбеды, можно и потерпеть. Гораздо хуже другое, то, как умело и терпеливо тебя оплетают сетью несвобод, как постепенно ты становишься принадлежностью женщины, которую, по твоему мнению, ты любишь и которая тебе охотно рожает детей. На тебя перекладывается часть домашних дел, которые обязана выполнять жена. «Не мог бы ты помыть посудку?», «Милый, пропылесось, пожалуйста, квартирку, а то у меня совсем нет сил». И ничего тяжелого нет ни в посудке, ни в пылесосике, но посмотришь — а на что у нее уходят силы? На многочасовую болтовню с подружками, на хождение по магазинам не с целью купить что-то, а просто поглазеть и на многое другое, которое тебя не отвлекает от действительности, а ее отвлекает. И это тоже чепуха, главное то, как ты становишься рабом жены. Даже если ты с виду самый свободолюбивый жмогус. Тебе претит читать ее эсэмэски, а она твои читает с удовольствием и все время пытается доказать тебе, что ты скучаешь по своим прежним, хочешь встреч с ними и вообще ты кобель и надо следить, как бы ты не гульнул налево. Ужаснее всего, если жена вдруг начинает зарабатывать больше или даже гораздо больше тебя.

— Во-во! — поддержал следователь.

И Лазарев почувствовал, что уже проложил тоненькую тропинку к его сердцу. И он смело шагнул дальше:

— Не стану утомлять подробностями своего брака, скажу лишь, что лет через пять я уже изнывал под гнетом, у нас родился ребенок, денег катастрофически не хватало, и во мне воспитывалось чувство вины за мою денежную несостоятельность. Это уж когда меня пригласили преподавать в институт киножурналистики, денежный ручеек стал год от года превращаться в реку. Но к тому времени отношения наши с Ларисой сильно изменились по сравнению с первым годом знакомства. А в двухтысячном у меня появилась первая любовница, литовка по отцу, по имени Доната, как отчество у покойного миллиардера Акина. С ней было весело, она научила меня многим смешным литовским словам и пословицам. Человек — жмогус, а жена знаете как по-литовски? Жмона.

— Вот они и есть жмоны! — засмеялся следователь. — Взять пельмени. Я сам умею их лепить. «Куда столько? Обожраться?» А ко мне друзья, Витька со Славкой, да под водочку. Тебе сколько варить? Три штуки, не больше. Вы когда-нибудь видели, чтобы человек тремя пельменями наелся? Хорошо, нам по тридцать, ей пять сварю. «Хочешь, чтобы я была жирная и ты с чистым сердцем худенькую себе нашел? Сказала три, значит, три, а водку я не буду, терпеть ее не могу, ты что, не знаешь?» — «Да я тебе тут розовое вино купил, как ты любишь, розэ». А что в итоге? Выпьет и вино, и полбутылки водки вылакает, как нате здрасьте!

— Если женщина в первом акте пьесы утверждает: «Я не пью ни грамма», — ждите, что в третьем акте она постоянно будет в зюзю, — выдал свой афоризм профессор Лазарев.

— Во-во! Съест свои пять пельменей и у каждого из нас по десять себе на тарелку перегребет, — продолжил Ильинский, — да еще майонезом густо так покроет, сожрет столько же, сколько мы втроем, вместе взятые. А наутро: «Ну, добился своего со своими пельменями? Будь они прокляты! Три килограмма прибавила!»

— Мы встречались тайком у нее дома, — продолжил Лазарев свою сюжетную линию. — И поначалу было легко, весело, она лет на пять моложе меня, секс виртуозный. Но рано или поздно конечно же стала нудеть, чтобы я разводился и женился на ней. Если у вас есть дочери, внушите им раз и навсегда, чтобы не связывались с женатиками. Особенно с такими, у которых малые дети. А у меня Виталик еще был детсадовец, как его бросить? Я, конечно, клялся, что, как только сын вырастет, разведусь с его мамашей, но и я прекрасно понимал, и Доната, что этого не произойдет. Или очень нескоро. В итоге пять лет мы тайно встречались, и бдительная Лариса ни о чем не догадывалась, но Доната нашла себе солидного жмогуса, который предложил ей стать его жмоной, уехать в Австралию. И наш пятилетний роман завершился, к обоюдному удовольствию, потому что ей надо было замуж, а я уже стал тяготиться ее притязаниями на меня. И знаете, что? Забегая вперед, скажу такую любопытнейшую вещь. После Донаты у меня были еще тайные женщины, Иляна и Ляна, и вы будете смеяться, Иляна по отцу — молдаванка, а Ляна по отцу — грузинка, Лиана. Смейтесь, смейтесь, профессор по всем бывшим республикам СССР решил прокатиться!

— А у меня по отцу калмычка, — признался Ильинский. — И что хочу сказать...

— Вот видите, — улыбнулся Лазарев. — Не знаю, как ваша, но все четыре моих нет-нет да швырнут камень в русский огород. Оккупанты, голодомор, КГБ, саперные лопатки и все такое, известный постсоветский джентльменский набор. Да, и вот что я хотел сказать. Имея жену и в разные периоды трех тайных подруг, я вдруг поймал себя на мысли, что их на самом деле не четыре, а все они — одна женщина.

— Это как это? — спросил Игорёк.

— А я понимаю! — воскликнул Олежек.

— А так это, — пояснил Родион Петрович. — У них у всех черты характера, манеры поведения одинаковые, совпадают. Получив опыт, ты можешь уже предугадывать, что она скажет, на что обидится, из-за чего вы поругаетесь. Она. Одна и та же. Хотя их и несколько. Сначала очаровывает, потом подчиняет тебя себе. И сопротивление лишь продляет агонию антилопы, попавшей на водопое в зубы крокодила. Лучше сразу сдаться. Или уйти куда подальше.

— Вот она пилит и пилит, пилит и пилит, — не выдержал следователь. — И как бы ты ни поступил, всегда сделаешь не так. Подаришь цветы — не те, дешевые. Подаришь дорогие, корзину там какую-нибудь — гляньте, богач нашелся!

— Я вообще не понимаю, зачем цветы дорят, — простодушно произнес Гробокоп. — Дураки потому что. Лично я — никогда.

— А это вечное: «Посмотри, как Витёк умеет из ничего заработать»? Начнешь делать как Витёк, тебя в тюрьму посадят, она скажет: «А кто тебя просил взятки брать? Мы что, голодаем?» — высказывал наболевшее Ильинский. — А в итоге в обществе складывается мнение, что следователи взяточники.

— А ты, можно сказать, не берешь! — фыркнул Игрушечкин.

— Не беру! — стукнул кулаком по столу следак. — И не буду брать! А то: «У Светки три шубы, а у меня одна». А на хрена три? Ты и в одной не ходишь, потому что у нас в Лангедыме сейчас мороз минус сорок, а через час дождь моросит, шуба испортиться может. И вы правы, Родион Петрович, в семье они постепенно становятся начальниками, а мы у них даже не заместители, а так только, подай-принеси.

— Поскольку мне уже нестерпимо хочется есть, намерен укоротить мои рассуждения, — сказал Родион Петрович. — Вижу, что вы, Геннадий Алексеевич, готовы понять меня.

— Готов, — кивнул Ильинский. — Она считает, что помыть посуду — это просто свалить ее в раковину, а начнешь сам мыть: «Оставь, ты плохо моешь, перемывать приходится». А пылесос! Он вечно стоит посреди квартиры. Спотыкаешься. Это чтобы все видели: она делает уборку! А главное, что я хочу вам посоветовать: разговаривайте с женами только в присутствии своего адвоката, иначе потом ваши слова будут сильно переиначены. Вот я, например...

Видя, что следователя, как попавшее в половодье бревно, понес поток наболевшего, Лазарев поспешил его остановить и вытащить на берег:

— Итак, я приехал в Лангедым и в первый же день встретил свою бывшую студентку, причем одну из лучших. В институте десять лет назад она не выделялась внешностью, а тут я увидел пышно расцветшую розу, мы с ней ударились в воспоминания, выпили немало, танцевали, и я на старости лет влюбился. Забыв про стихи Тютчева «И старческой любви позорней сварливый старческий задор». У нас были три упоительные ночи любви, и я совсем свихнулся, решил развестись с Ларисой и соединить финал своей жизни с судьбой женщины на двадцать три года моложе меня. Хотя раньше считал, что разница может быть большая, но не такая, чтобы говорили: «Он ей в отцы годится».

— Или «Она ему в бабушки», как у Галкина с Пугачихой, — добавил Гробокоп.

— К счастью, мое отрезвление пришло вовремя, и я не наделал ошибок, — подошел Лазарев к развязке своего рассказа. — Я вдруг понял, что эта новая женщина в моей жизни тоже входит в число тех, из которых составляется одна и та же. Единая и неделимая жмона. Которая сразу начнет подчинять меня себе. А тут еще она вдруг стала уговаривать буржуя Акина, чтобы он ей купил меня. За сколько-то там миллионов.

— Ни хрена себе! — вник наконец в ситуацию Ильинский.

— Подтверждаю! — вдруг встал на сторону профессора лакей Оболов, и все посмотрели на него с удивлением. — Подтверждаю. Вчера, когда мы уже сидели на празднике варябаря, он послал меня к Клеймёнову договариваться, чтобы Валерий Акимович приказал своей дочери Киде отдаться этому неуемному, как вы говорите, жмогусу.

— Что, серьезно? — вскинул брови следователь.

— Подтверждаю, — произнес доктор искусствоведения. — Своими ушами слышал. И видел, как Олег Николаевич ходил уговаривать Валерия Акимовича, а в итоге получил по морде.

— То есть над ним совершили физическую расправу? — уточнил следователь.

— Очень даже физическую, — подчеркнул профессор. — Дали по харе так, что улетел. Потом кровь утирал с лица.

— Это надо запротоколировать.

— Не надо, — возразил Оболов. — Прошу не вмешивать меня в дрязги с янганами, а то это может плохо кончиться.

— Не надо так не надо, — пожал плечами Ильинский. — А потом, по примеру своего шефа, гражданка Антипова вознамерилась, чтобы Акин купил для нее вас? А деньги кому?

— Мне, кому же, — ответил Лазарев. — Причем до фигищи! Но каково это человеку чувствовать себя товаром? И я мгновенно протрезвел. Я не пил вчера, поэтому имею в виду, что протрезвел морально. Увидел, что Ростислава Аскольдовна одного поля ягода с Буржуакиным.

— Я тоже всю жизнь чувствую себя товаром, и ничего, — пробурчал Гробокоп. — Все люди товар. Только одни могут в этом признаться, а другие нет, гордые.

— А он прав, — улыбнулся Олег Николаевич. — Вы же тоже приехали в Лангедым, чтобы продаться. Все знают, как вы должны были написать книгу «Моя жизнь» вместо, как вы сказали, Буржуакина. Якобы он сам ее написал к своему юбилею, подвел, как говорится, итог жизни. И вы не отказались, не отвергли его предложение с гневом. Вот поэтому Ростислава Аскольдовна к вам отнеслась как к товару. Вполне справедливо. Разве нет?

— Согласен, — горестно вздохнул Родион Петрович. — Да, я хотел как-то отвертеться, написать в книге хорошее о людях, которые встречались на пути у дельца, ведь не одни негодяи окружали его. Но я прекрасно понимал, что в основном негодяи. Такие же, как он, дельцы, аферисты, проще говоря, жулики. Но жулики большого масштаба. И как это он завладел народным достоянием? С какой стати? И каждый год увеличивал свое богатство. И вокруг него такие же проходимцы, которых называют предпринимателями. Он только на войне чуть ли не вдвое увеличил свой капитал. Из народного достояния делают свои личные состояния! Это сколько будет продолжаться, позвольте вас спросить?!

— Стоп! — поднял указательный палец следователь. — Сейчас не об этом. Давайте подведем черту под вашими интимными отношениями с гражданкой Антиповой. Итак, вы вчера окончательно и бесповоротно решили на ней не жениться. Правильно?

— Совершенно верно.

— Стало быть, к восемнадцати часам вечера у вас не оставалось повода для убийства Анатолия Акина?

— У меня вообще не возникало намерений его уконтрапупить.

— А значит, я могу вычеркнуть вас из числа подозреваемых?

— Вычеркивайте без какого-либо сомнения!

— Но у меня теперь вопрос к вам, Олег Николаевич, — обратился следователь к связям с общественностью. — В каких отношениях состояли гражданка Антипова и гражданин Акин?

— А я отвечу, мне нечего скрывать, — заёрзал на своем стуле бывший лакей. — Он ее домогался, а она крутила им как хотела.

— А в итоге?

— А в итоге она добилась того, что он подписал бумаги на удочерение.

— Кого?

— Ее.

— То есть вы хотите сказать, что гражданин Акин удочерил гражданку Антипову?

— А думаете, почему она протрезвела и усвистала на вертушке в Ханты-Мансийск? Из чувства благодарности к шефу за то, что ценил ее деловые качества? Хрен собачий!

— Полетела наследство оформлять, сучка поганая, — добавил Игрушечкин.

— Давайте без грубостей, — поморщился профессор.

— Как вы говорите? Жмона? — спросил любитель иностранных языков Оболов.

— Жмона, — подтвердил Лазарев.

— Ну и всё, — подытожил следователь Ильинский. — После всех дознаний я снимаю с вас троих подозрения, и они переходят на гражданку Антипову Ростиславу Аскольдовну. А теперь, ребята, айда чего-нибудь пожрем!

Глава восемнадцатая

Потоп

— Куда пожрем? — печально отозвался Оболов. — Там внизу все затопило. В ресторане, где фонтан Треви, по колено. И в гараже, и на кухне.

Поднявшееся у всех хорошее настроение вмиг прокисло, как после белоснежного мороза наступает серая оттепель. Что, собственно, и творилось в природе на великой сибирской равнине, только вдобавок там накануне выпало безумное количества снега, и теперь эти снежные толщи таяли, потому что мороз сменился редкой для здешних мест в двадцатых числах марта температурой в плюс десять.

— А сюда нельзя заказать? — спросил следователь.

И Олег Николаевич мигом по телефону распорядился, чтобы принесли еду и напитки в «Берлин», а Родион Петрович предложил расположить стол у окна, из которого открывался искусственный, но вполне реалистичный вид на Рейхстаг образца мая сорок пятого.

— Все-таки юбилей Победы, — сказал он, чувствуя себя так, будто остался в живых после штурма Рейхстага.

И они расселись с видом на здание имперского собрания Германии.

— А главное, что бы ты ни сделал, ей все не так! — сразу произнес Ильинский, ему явно не терпелось продолжить беседу про жен. — Проявишь инициативу — окажешься дураком, займешь выжидательную позицию — ты такой безынициативный! Купишь ей подарок — не то: «Почему со мной не посоветовался?» Станешь советоваться — «Почему сам не можешь решить? Ты, когда дела решаешь, с подследственным не советуешься, арестовать его или нет?» — «Но ты же не подследственная». Рукой махнет презрительно: «Я всю жизнь как будто у тебя под следствием!» Ну с какой стати-то? Я что, ей допросы устраиваю?

— А иногда и надо их допрашивать! — вмешался Гробокоп. — Я свою всегда допрашиваю: где была, с кем, почему столько времени? Профессор, поди, свою жену не допрашивал, вот она и скурвилась. Не так разве?

— Так, — засмеялся Лазарев. — Я как-то стеснялся подробно расспрашивать о том, с кем она встречается. Получается, не доверяю. А получилось, что и не следовало доверять.

— То есть она первая изменила? — спросил Ильинский.

— Я, что ли? Она, конечно. У гражданки Чайкиной, это девичья фамилия моей жены, был первый муж, но с ним она прожила недолго, пил безобразно. Причем самое смешное, что он алкашествовал с ее же отцом. От него она ушла к парню, с которым познакомилась на отдыхе в Египте, от этого — к его приятелю, гинекологу, потом — к бизнесмену, от бизнесмена — к известному карикатуристу Мамонину, слыхали о таком? А уж потом появился я, и она решила, что я перспективный ученый, кинокритик, писатель, и мы поженились. Самый разгар девяностых... Я очень ценю Смоктуновского, величайший актер, но на хрена он в политику лез? На хрена за Ельцина агитировал, когда уже всем стало понятно, что Ельцин один из главных предателей России за всю ее историю?

— Горбачев хуже, — сказал Игрушечкин.

— Согласен, но Ельцин продолжил развал страны, начатый Горбачевым, и вместе с меченым вошел в один ряд с Мазепой и Власовым. И это все понимали, когда всюду шла назойливая реклама референдума девяносто третьего, и Смоктуновский участвовал в ней.

— Не помню, мне тогда семь лет было, — задумался Гробокоп.

— Ну, тогда надо было проголосовать по четырем пунктам, — объяснил Лазарев. — Первый, я не помню, или второй звучал: «Доверяете ли вы Ельцину?» Всех знаменитостей подкупили. И они как заведенные талдычили: «Да, да, нет, да». Пугачева с Киркоровым и другие, включая великого Смоктуновского. Я тогда даже придумал, что надо новое имя для девочек: «Даданетда». Ладно, хрен с ними, я про то, что середина девяностых, разгар ельцинизма, деньги есть только у прытких, а ученые, врачи, изобретатели, физики там, авиаконструкторы, другие честные люди — все на копеечных зарплатах, а всякая сволочь, типа вашего научного руководителя, — он с укором повернулся в сторону Оболова, — хапала, сколачивала первоначальный капитал. Моя Ларисочка стала на меня смотреть как на неудачника, сыну внушала мысль: «Какую тебе еще игровую приставку, если папа не умеет денежки делать?» И вот тогда мне бы следовало проследить за ней, откуда у нее баблишко появляется. Врала, будто подружка пристроила ее в какую-то фирму. А на самом деле она снова стала встречаться с тем своим бывшим бизнесменом и он ей после каждого свидания в сумочку клал.

— Как проститутке! — воскликнул телохранитель покойника.

— Эх, не хотел я это слово произносить, — тяжко выдохнул Родион Петрович. — Но, к сожалению, ты, Игорёк, прав. Мне уже потом та самая подружечка и поведала. Вот тогда только, а был как раз двухтысячный год, я и завел себе любовницу-литовку.

— Я тоже заведу себе! — воскликнул следователь и хотел продолжить, но как раз официант принес обед и стал расставлять на столе с видом на Рейхстаг.

— Это что? — спросил Оболов, указывая на большую сковородку с розовыми кусочками рыбы, тушеными баклажанами, картошкой, помидорами, сладкими перцами.

— Садж с семгой, — важно ответил официант.

— Садж долго готовится! — возмутился Олег Николаевич. — Старый разогрели?

— А какой еще? — фыркнул официант. — Кухня не работает из-за паводка. Но вы не волнуйтесь, садж высочайшего качества.

— Убери! — приказал Оболов.

Но тут возмутился Ильинский:

— Куда! Оставить. Если качественный, то мне лично по барабану, свежий или разогретый.

К саджу добавились тарелки с нарезками — осетрина, язык, грудинка, сыры, хамон. Еще и блюдо крупных креветок, благоухающих красным перчиком и лавровым листом. Но Родион Петрович, все утро мучимый голодом, смотрел на все это великолепие с непонятным отвращением, креветки казались ему новорожденными крысятами, хамон и сыры источали неприятный запах чьих-то носков, хотя это явно ему лишь казалось, а грудинка и тонко нарезанный говяжий язык вызывали в голове одно единственное слово: «мертвечина».

— Послушай, уважаемый, — воззвал он к официанту, хотевшему уйти. — А нет ли там у вас редьки или редиски? Хочу редьку или редиску, политую постным маслом.

— Дайкон устроит? — с едва уловимым презрением спросил официант.

— Дайкон? Это японская редька? — поморщился Лазарев. — Ладно, тащи. Посоли крупной сольцой и окропи постным маслом, причем если есть, то нерафинированным, таким пахучим. Есть такое?

— Найдем. — И официант удалился.

— И бородинского хлебушка! — еле успел крикнуть ему в спину Родион Петрович.

— А по морде надо давать, — произнес Гробокоп. — Моя, бывает, пилит и пилит, сверлит и сверлит, я тогда ей вот так в челюсть легонько.

— На мне только не надо показывать! Правильно? — возмутился Ильинский тем, что Игрушечкин приставил свой кулак к его челюсти.

— Да я только чтоб показать, — пробурчал Гробокоп. — Легконько так, чтоб без синяков. Зато она потом неделю ходит: «Игорёчек, пушистик, игрушечка моя!»

К еде официант принес водку в запотевшем графине, белое и красное вино, пиво, но профессору ничего этого не хотелось. Зато следователь с большим рвением схватился за графин и стал, не спрашивая, всем наливать.

— Выпьем за наших жен! — с ехидством предложил Геннадий Алексеевич.

— Я редьки дождусь, — отказался Лазарев и просто выпил бокал воды «Эвиан».

— Хрен редьки не слаще, — заметил следак, закусывая водочку грудинкой, щедро перепачкав ее хреном. — Я тоже себе любовницу заведу. У меня есть на примете, хорошенькая, а муж дурак. Научите, товарищ Лазарев, как это делается?

— Да очень просто, — махнул рукой профессор. — Главное, не жмотиться. Любовницы этого не любят.

— А жену я бы убил, — сказал Гробокоп гробовым голосом. — Если только узнаю про нее что, сразу убью. Не понимаю, как это ты узнал и не убил!

— И что было бы? — поморщился Лазарев. — Меня бы посадили, сына — в детдом, а толку? Конечно, если б я любил Ларису, может, и убил бы. Но к тому времени она мне все печенки проела. Какая уж тут любовь? Да, братцы, дело такое, все недостатки наших жен, о которых мы говорили, существенны лишь тогда, когда мы их уже не любим. Когда любишь, то и к недостаткам относишься с любовью. Посуда, пылесос — какая чепуха, когда ты без ума от женщины. Любое ее проявление встречаешь с умилением, любой каприз воспринимаешь как поведение ребенка. А когда нет любви, даже красота женщины не спасает. Начинаешь злиться. Она мне: «Что ж ты такой умный, а такой бедный?» А я ей: «Что ж ты такая красивая, а такая стерва? Чем недовольна? Иная страшненькая, а добрая. Тебя-то что бесит в жизни?»

— Вот и я говорю, — бросился наливать по второй рюмке Ильинский. Его распирало желание высказаться о своей неудачной семейной жизни, а тут официант принес Лазареву тонко нарезанный кружочками дайкон, от которого пахнуло как в детстве — редькой, окропленной подсолнечным пахучим маслом, тем самым, советским, когда еще не знали рафинированного. И он согласился на рюмку водки.

— За то, чтобы в отношении баб у нас была стопроцентная раскрываемость! — предложил второй тост Геннадий Алексеевич, и Родион Петрович охотно чокнулся с ним и Игрушечкиным, а Оболов ни первую, ни вторую не стал пить.

— Затихарился, — оценил его поведение Гробокоп.

Они выпили на троих, профессор тотчас закусил японской редькой, в теле теплый лифт отправился в его первый этаж, и он с жадностью стал есть дайкон, вприкуску с черствым бородинским хлебцем. Появился аппетит, и он отведал саджа, в котором сочетались нежнейшая протомленная семга с овощами, таявшими во рту.

Разговор на семейные темы потек плавно, каждому хотелось высказаться, выплеснуть наболевшее, и лишь Олег Николаевич продолжал тихариться.

— Ночью слышу — звук такой мерзкий, — рассказывал следователь, как жена купила для кухни какие-то великолепные самоклеящиеся обои, а он, пока ее не было дома, решил сюрприз преподнести и сам их наклеил, да в нескольких местах они не состыковались. — Прихожу, а она их сдирает и на пол швыряет. «Ты даже обои не умеешь поклеить!» — кричит, а сама рыдает. Впала в стопроцентное бешенство: «Руки из задницы растут!» Готова мне глаза выцарапать.

— А что было профессионалов не заказать? — с укором произнес Оболов. — Они бы и быстрее все сделали, и в идеале. Даже сюрпризы надо поручать тем, кто их умеет воплощать.

— Профессионалов? — хмуро посмотрел на него Ильинский. — Оно конечно. Но мне самому хотелось проявить умение. Я раньше сам идеально обои клеил, стык в стык. А то она в последнее время часто повторяла про руки из задницы. Ну да ладно, к следствию это не имеет никакого отношения. Давайте по третьей.

Выпили по третьей. Следователь явно обиделся на начальника связей с общественностью и потому вспомнил про возможную улику:

— Так что это за бутылочка была, Олег Николаевич?

— Какая?

— Которую вы подавали Анатолию Донатовичу, а он потом с балкона ее зашвырнул.

— Элитный виски «Макаллан Дэлмор» почти столетней выдержки, двадцать шестого года. Двести тысяч баксов бутылка! Всего в мире дюжина бутылок.

— Двести тысяч? Такое бывает? — не поверил Ильинский.

— И не такое бывает, Геннадий Алексеевич, — усмехнулся Оболов. — Вы ведь знаете, что покойник у себя на даче настоящий зоопарк устроил. Так ему зверей по завышенным ценам. Знаете, сколько он за уссурийского тигра заплатил?

— Не знаю.

— А лучше и не знать, спать крепче будете. А писателю за книгу о себе любимом намеревался в сто раз меньше заплатить, чем за тигра. — Олег Николаевич с жалостью посмотрел на Родиона Петровича, и тот резко спросил:

— А куда мой аванс делся?

— Вам лучше забыть про него, — цинично ответил Оболов. — И вообще про все это приключение. Спадет паводок, вернетесь в свою Москву и — забудьте. Если не хотите продолжения неприятностей.

— У меня еще от командировочных сколько-то тысяч осталось, — вмиг окаменев, сказал Лазарев. — Вернуть?

— Можете их себе оставить.

— Ай, спасибочки! Ну и сволочь же ты, Олежек!

— Но-но!

— А мы вот разыщем ту бутылочку, — сказал следователь, все больше становясь на сторону Лазарева и против Оболова.

От водки как-то быстро разболелась голова, и Родион Петрович отправился в свой «Будапешт», а Ильинский вместе с ним. Еще, чего доброго, станет дальше навязывать свою дружбу, напрягся профессор, но оказалось, нет, следователь потребовал другого:

— Вы уж извините, но до получения данных вскрытия я вынужден всех держать под домашним арестом.

— Хорошо, ладно, — облегченно вздохнул Лазарев. — Не месяц же они будут его потрошить.

— Сутки-двое, и, если все чики-поки, я вас отпущу, — дружелюбно ответил Геннадий Алексеевич, отправился в ванную и принес трехцветный банный халат. — Простите, но я заберу ваш костюм, а вы пока походите в халате. Чтобы всем было спокойнее.

— Да как я сбегу, если там потоп?

— Пожалуйста. Всего на сутки-двое. А еду вам сюда доставят.

— Да я несколько дней в одиночной камере тут сидел, вообще без еды и удобств.

— Про это вы мне расскажете в том случае, если я вас об этом допрошу. Переодевайтесь, Родион Петрович. Еще раз примите мои извинения. Я вам симпатизирую, но так надо. А бутылочку ту мы отыщем. У меня есть кое-какие подозрения. А как вам такое? «Милый, я тебя сегодня особым чаем угощу. Поставь чайник. Вскипел? Налей себе и положи вон тот пакетик. Сахар добавь сколько хочешь. Ну как тебе мой чаек? Вкусно?»

Переодеваясь, профессор вспомнил про орешек и смог незаметно переложить его из кармана смокинга в тайник, расположенный в выемке между большим пальцем ноги и следующим, носящим странное звание указательного. Ильинский ничего не заметил, сложил смокинг, трусы, носки и сорочку в стопочку и унес, а Лазарев остался один в «Будапеште». Драгоценную миндальку незабвенного Сергея Сергеича он переложил в карман халата. Голова раскалывалась, он залез в постель и включил телик. В новостях ничего нового, все какие-то пустопорожние переговоры России с Америкой по поводу глупых тридцати дней перемирия со штатом Юкрейн. Зато в петушином царстве новости оригинальнее. «Галактику Самсунг» у него следователь не конфисковал, и можно заглянуть, что там накукарекало. Эсэмэс от сына вопрошало: «Блудный отец, где моя мать?!» Эсэмэс от семилетней внучки его растрогало: «Дедушка, я тебя люблю». Виталику он ответил: «Когда я уезжал из Москвы, она была там». Марьянке написал: «Я тебя тоже, внученька!» Он, конечно, огорчился, но боже, до чего хорошо одному! Да и сын никуда не денется, перебесится и соскучится по папаше. Вон с Чечней уж какая вражда была лютая, однако что мы теперь видим? И хохлы еще вместе с нами против ляхов воевать будут. А Виталик годик понаслаждается конфликтом отцов и детей да и замирится.

К головной боли прибавилось нечто совсем неожиданное — крепкое мужское желание. Откуда? Он столько времени почти ничего не ел, ослаб, да и сегодня под несколько рюмок водки не так уж много закусил. И тем не менее оно нарастало, вызывая глупое удивление. Вспомнился тусклый свет зари и в полумгле силуэт лежащей рядом женщины, копна шоколадных волос, запахи ириса и ванили, стихи Бунина «И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне». Он страстно захотел Ростиславу. Но не ту пьяную, которая хотела купить его у дельца, а ту, с которой у него произошли три любовных свидания. Вдруг воскресла его недолгая влюбленность в нее, мечты, погибшие вчера вместе с медведем.

Ему померещилось, что где-то далеко тарахтит вертолет. А что, если она прилетит, войдет к нему и скажет: «Мы свободны!»? И как тогда он станет вести себя? Неужели ответит: «Пошла вон!»? А если не ответит и бросится в ее объятия? Как тогда он станет совмещать Русю со вчерашней гражданкой Антиповой, которая уже все обстряпала и стала приемной дочерью долларового миллиардера Акина. Она же, быть может, его и укокошила, как героиня унылого фильма Звягинцева.

Стоп! «Фьюриос»!

И он залез в Интернет, набрал там «Виски фьюриос» и прочитал: «Виски Макаллан Дэлмор столетней выдержки бренда “Furious” — редчайший элитный шотландский виски, хересный, 45% крепости, насыщенный, богатый оттенками и полутонами, аромат сухой, с минеральными и индустриальными мотивами, присутствует насыщенный херес, много древесины из бочек, чернослив, легкая карамель, вдалеке — едва уловимая пряность с привкусом влажного камня. Чрезвычайно редкий напиток, покупка которого связана с особенными трудностями и почти невозможна, если вы не президент США и не премьер-министр Великобритании. Рекомендуется пить с чрезвычайной осторожностью, поскольку “Furious” содержит дорогостоящие компоненты, вызывающие мощнейшую потенцию и стремительно повышающие систолическое и диастолическое давление, а потому категорически запрещается людям, страдающим гипертензией».

«Вот оно! — чуть не подпрыгнул в кровати Родион Петрович. — Эх ты, следак Ильинский, еще и не знаешь, на какой след вышел обыкновенный гений искусствоведения, кино и литературы!»

Вот откуда у него самого и головная боль, и тугая потенция. Ведь Лазарев тоже вчера пробовал этот «Фьюриос», и он, воскрешенный водкой, пробил его сегодня. А у деловара вчера с утра еще было двести пять на сто, и он добавлял этого чудодейственного вискаря несколько раз. Как живая, в памяти восстала сцена, предшествующая смерти самодура Акина, когда он налил себе полстакана и предложил тост за «моего братку Родика», а когда подошла Ростислава, назвал ее дочкой, выпил полстакана фурии и сказал: «Вот так пойло! Но пойло волшебное. Дай-ка бутылку!» А потом выбросил бутылку в балконную дверь и сказал, пусть ее выпьет на своих похоронах тот, кто не переживет эту ночь. И через несколько минут он же и сдох. И вероятнее всего, что сдох он от безумного скачка гипертензии, вызвавшего, по всей видимости, обширное кровоизлияние в мозг.

Надо бы срочно показать Ильинскому статью про виски «Фьюриос», но нет никаких сил, и Родион Петрович, подобно Оболову, затихарился, сомкнул глаза и стал улетать куда-то на бесшумном вертолете, один, без Руси.

Когда он проснулся, стояла ночь, ветер забавлялся с балконной дверью, бросал ее штору, как танцовщицу танго, подхватывал и снова кружил в танце. Неужто опять мороз ударит?! Но, встав с кровати, чтобы закрыть дверь балкона, Лазарев встретился с ветром лично, и тот оказался теплым.

— Блин! Провоняет! — возмутился Родион Петрович, вспомнив про медвежью голову на балконе. — Гробокоп, придурок! — добавил он про Игрушечкина, который не соизволил унести подарок Клеймёнова, чтобы пристроить в более холодное место.

Он вышел на балкон, глянул вниз и увидел где-то сбоку еще вполне приличный сугроб. С трудом поднял баул и швырнул:

— Прости, баря!

Баул благополучно приземлился и наполовину провалился в сугроб, торчащий, как скала, посреди потопа. Ночь стояла безоблачная, лунная, хоть и не полнолуние, а светло, и всюду, куда ни посмотри, виднелись такие же сугробы, окруженные половодьем. Пейзаж смотрелся как арктический, где среди морской глади плавают айсберги. Будто его нарисовал Рокуэлл Кент.

Настоящий потоп! Этот палиндром не какой-нибудь тебе перевертыш, когда слева направо одно значение, а справа налево другое. Потоп и в ту и в другую сторону будет потоп. И профессор Лазарев находился в гостинице «Европа» как в Ноевом ковчеге.

А вон америкоскина «Тесла» плавает, и сам америкос у нее в багажнике, будто господин из Сан-Франциско. Родион Петрович так и не удосужился узнать, с какой целью Мик Пью, он же Майкл Пьюкеринг, приезжал в Лангедым. Чтобы напиться в дым? Как-то слишком быстро сошел с дистанции. Может, он спецпосланник от Илона Маска, торгующий «Теслами»? А может, подбирается к нашим полезным ископаемым, как рыжий котяра Трамп к украинским? Всего знать не дано, что-то останется вне сферы ведений профессора искусствоведения.

Почему-то среди ночи вспомнилось, как Лариса не захотела стать Лазаревой, мол, Чайкина очень красивая фамилия, и она с детства восхищалась подвигом партизанки Лизы Чайкиной. А однажды даже захотела и Виталика переписать в Чайкины: «А то и он будет лузером, твоя фамилия не приносит счастья, а Чайкины — фамилия крылатая!»

Его жгла обида. Чайкина ему тоже когда-то казалась красивой фамилией: тут и чеховская чайка, и всякие песни, воспевающие чаек, — но однажды в Коктебеле Родион Петрович наблюдал, как огромная королевская чайка, красивая, сволочь, проглотила котенка. Причем не сразу смогла его заглотить полностью, и какое-то время жалобные задние лапки торчали из ее горла. И с того дня он возненавидел чаек, а заодно Коктебель и, возможно, постепенно стал разлюбливать Ларису Чайкину, так гордившуюся своей крылатой фамилией. Отцовой. А по матери она Выходько. Взять да и написать ей: «Можете отныне стать Выходько. И — на выход! В свой ридный Кыйив. А Виталик — прямым ходом в ВСУ». Но профессор Лазарев выше этих дрязг. К тому же штат Юкрейн, как трубят фанфары у нас в телевизоре, уже почти проиграл. Впрочем, об этом уже четвертый год трубят, а хохлы все держатся. Вот молодцы, даже зауважаешь, не зря из победного СССР родом. Наши талдычат, что моральный и физический дух ВСУ сломлен, однако за три года войны линия фронта продвинулась на запад так скромно, что перед героями Великой Отечественной стыдно.

Ректор Кожурки, опасаясь отлива спонсоров, в год начала СВО предупредил всех преподавателей ни в коем случае не касаться политики, а особенно сильно — не высказываться в поддержку Путина, потому что подавляющее большинство студентов, не только в Киножуре, но и во всех московских вузах, его ненавидят, и, случись бело-голубая революция, вся студенческая молодежь выйдет под лозунгом «Руки прочь от Украины!». Вот только воевать за Зеленского на фронт не пойдет, потому что вообще труслива.

Головная боль прошла, плотские желания тоже, так теперь опять одолел стыд за то, что он, вполне еще боеспособный мужчина, не воюет за Россию, преподает себе киношку, а сейчас еще заторчал в этом Ноевом ковчеге под названием «Европа». Заметьте, не «Россия», не «Сибирь», а «Европа»! И покойный Акин построил гостиницу не с городами родной страны вместо обычных номеров, а с Лондонами, Берлинами, Парижами. При этом числился в патриотах, Героя Труда Российской Федерации ему лично Владимир Владимирович на грудь вешал.

В тяжелых мыслях Родион Петрович вернулся в кровать и не мог заснуть, ворочался и вздыхал, проклиная самого себя. Мог бы с честью погибнуть где-нибудь в Мариуполе или Бахмуте, а чуть не погиб тут, и смерть стала бы бесславной и бездарной.

— Дай только до Москвы добраться! — стонал он, обещая себе, что Москва станет лишь перевалочным пунктом по пути в Новороссию, земли которой нужно отобрать у неблагодарных бандерлогов.

Когда-то он неплохо стрелял в армии и из калаша, и из пулемета, и из гранатомета. Может, и сейчас не опозорится.

Всего-то тридцать лет прошло с тех пор, как он вернулся, отслужив в Дагестане и демобилизовавшись как раз когда разгорелась первая чеченская, чуть-чуть не угодил в ее пекло. Поступил во ВГИК, случайно встретился с Чайкиной, сошлись, и ей очень понравился вдохновенный студент сценарно-киноведческого факультета, начинающий писатель, будущий сценарист и киновед. Первые счастливые годы, хоть и безденежные. Куда они провалились? От него ждали великой карьеры в кино, но не дождались...

И вот вам результат. Чайкиными они станут, да и на здоровье! Нет, нет, только на фронт, а там, глядишь, встретимся с сынулей, который пойдет дальше, станет Выходько... Смешная и нелепая мысль. Никаким Выходько он не станет и воевать за бандерлогов не пойдет. Потому что не дурак, в Москве у него бизнес начал расцветать, тоже грезит стать деловаром.

Мысли у Родиона Петровича путались, он засыпал, мечтая о том, чтобы на рассвете увидеть дивный силуэт, услышать запахи ириса и ванили. Но, проснувшись, обнаружил себя в полном одиночестве и под домашним арестом в фальшивом Будапеште.

Глава девятнадцатая

Свобода!

Как часто это слово звучит из уст тех, кто понятия не имеет, что это такое! Как много людей объявляют себя борцами за свободу, сами не понимая, что они имеют в виду. Рабские средства массовой информации именуют себя радио «Свобода», телеканал «Freeдом»; Википедия называется свободной энциклопедией, которую может редактировать каждый, но попробуй редактировать не в соответствии с ее установками, и тебе тут же заткнут рот те, кто кричит о свободе слова.

Родная сестра свободы — демократия. Провозгласить себя борцом за демократию все равно что сказать: «Я лучший человек, я люблю детишек и зверушек, не топчу цветы, не мочусь мимо унитаза, ненавижу тоталитаризм во всех его проявлениях, особенно российский, сильно переживаю за педерастов и педофилов, готов умереть за права извращенцев». Давно уже кто-то пошутил про Америку: «Если у вас есть полезные ископаемые, которые вы хотите использовать сами, значит, у вас нет свободы и демократии, и мы придем к вам их устанавливать».

Но если вы хотите по-настоящему понять, что же такое свобода, надо поехать в сибирский город Лангедым, согласиться на кабальные условия жадного миллиардера, готового за бутылку вискаря заплатить в сто раз больше, чем вам за книгу, написанную в течение нескольких месяцев унизительной подёнки под окрики: «некорректно!», «откуда ты это взял?», «собачатина!», «пёссатель!», потом возмутиться, поднять восстание Спартака, оказаться в одиночной камере, где либо кромешная тьма без кракелюров, либо бешеный свет, способный свести с ума, где унитаз без крышки и нет туалетной бумаги, а подмываться приходится в умывальнике с ледяной водой, кормят раз в три дня, питьевая вода в ведре ржавая, где твой лучший собеседник крыса Сергей Сергеич, и он лучше очень многих людей на свете, жалеет тебя и приносит орешек, чтобы ты не сдох от голода; а потом надо поучаствовать в национальном празднестве народа янганов, где тебя выставят на съедение обезумевшего медведя-шатуна, а когда ты останешься жив, станут покупать тебя, как товар на рынке; потом еще тебя заподозрят в убийстве, станут допрашивать, посадят под домашний арест...

И лишь когда к вам придут и скажут: «Вы свободны», — только тогда вы поймете по-настоящему, что такое свобода!

На восемнадцатый день пребывания Родиона Лазарева в Лангедыме к нему в «Будапешт» явился следователь Геннадий Ильинский и сказал:

— Родион Петрович, Следственный комитет приносит вам свои извинения, и я уполномочен заявить вам: вы свободны. Все подозрения в причастности к убийству гражданина Акина с вас сняты. Можете заказать авиабилет. Завтра приедет катер и отвезет вас в аэропорт.

— Спасибо, голубчик! — обнял его человек в халате цветов венгерского триколора и чуть не расцеловал. — Я уж думал, не вырваться мне из этого гиблого места. Надеюсь, мне принесут мои исконные вещи?

— Конечно, сейчас принесут.

— А что там вскрытие показало?

— Обширный инсульт, правое полушарие мозга разорвало на куски.

— То есть смерть была мгновенной и безболезненной.

— Совершенно верно.

— Бутылочку...

— Охотно бы выпил, но я при исполнении, могут нагрянуть мои коллеги...

— Я другую бутылочку имею в виду. Ту, которую Акин выбросил с балкона в снег.

— Непременно найдем. Завтра окончательно растает, и я поручу людям понырять.

Через час явился как ни в чем не бывало Ярослав Лященко, он же Вильгельм Бок, принес и ту одежду, в которой профессор Лазарев приехал две с половиной недели назад в Лангедым, и смокинг с сорочкой, бабочкой, кушаком и туфлями:

— Олег Николаевич просил передать, что это вам в подарок. За все ваши несправедливые страдания.

— Ага, а потом мне в Москву пришлют счет на сто тысяч баксов! — возмутился Родион Петрович. — Я посмотрел в Интернете, средняя цена настоящего смокинга шесть тысяч гринов, а этот явно не дешевый, к тому же у вас умеют в разы накручивать стоимость.

— Олег Николаевич просил передать, что на сей счет вы можете не волноваться.

— Да? Ну что же, в конце концов, я заслужил эти шмотки. Я в них выступал как тореадор, только не против быка, а против разъяренного медведя. Забираю.

— Честь имею кланяться, — с усмешкой произнес Ярослав.

И Родион Петрович не выдержал, взбесился:

— Что-что? Честь?! Кто это говорит? Человек, воображающий себя гестаповским костоломом и головорезом? Как язык не отсохнет? Признайтесь, партайгеноссе Бок, сколько раз вы использовали свои орудия пыток в том жутком подвале?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — продолжал с ухмылкой взирать на своего обвинителя Лященко.

— Штандартенфюрер СС Вильгельм Бок избежал Нюрнбергского трибунала лишь потому, что первого мая сорок пятого года застрелился в бункере Рейхсканцелярии. Сомневаюсь, что у тебя, подонок, хватит духу покончить с собой. Так и будешь в ожидании смертной казни «хрипеть, царапая край матраса, строчки из Александра, а не брехню Тараса».

— Не намерен более выслушивать ваши глюки, — произнес Ярослав и с оскорбленным видом покинул «Будапешт».

Кроме одежды, Лазареву вернули его легкий туристический чемоданчик и прочие личные вещи, а четыре ящика, полученных в качестве аванса, сволочь Оболов все-таки заныкал. Да и хрен с ними! Эти деньги не принесут счастья. Да и отрабатывать аванс ему уже не для кого, заказчик приказал долго жить.

— В России надо жить долго, — произнес он с упоением, выйдя на балкон и не в силах вспомнить, кто автор этих слов. И дальше: — Лишь тогда до чего-то доживешь.

Светило яркое и теплое солнце, последние айсберги таяли, исчезая в сплошной водяной глади половодья.

— Все сущее опять покроют воды, и Божий лик изобразится в них, — произнес профессор и снова набрал полные легкие счастья. — Карету мне, карету! — И с шумом выдохнул.

Чацкому бы такое приключение, как ему. А то хныкал: «Кто с вами день пробыть сумеет, подышит воздухом одним, и в нем рассудок уцелеет». Подумаешь, какая неженка, чуть не сошел с ума в уютном доме Фамусова, где его не сажали в камеру-одиночку.

Последний вечер в «Будапеште». Не грех бы и расслабиться, выпить, закусить каким-нибудь деликатесом. Но ему ничего не хотелось, принесли откуда-то из верхней кафешки кое-чего, он поклевал жареной картошки с грибами, салата из огурцов, помидоров и авокадо, попил горячий клюквенный морс и остался весьма всем этим доволен. Спустился на первый этаж попросить, чтобы ему заказали на завтра авиабилет, но там царил потоп. Вода, затопившая подвальные помещения, стояла на первом этаже по колено.

— Потоп! — восхитился Родион Петрович, стоя на одной из нижних ступенек лестницы, до которой уровень наводнения не доходил. — Есть еще океан!

— Живой! — вдруг раздался радостный крик. В высоких сапогах бредя по колено в воде, к нему двигался завгар Погребничий.

— Борис Борисыч! — обрадовался профессор, хоть тот и предатель.

А Погребничий, подойдя, так и остался по колено в воде, глядя на Лазарева снизу вверх, как виноватый студент.

— А мы уж гадали, увидим ли вас в целости и сохранности.

— Конечно, не смогли меня отбить у живодеров, — с презрением усмехнулся Родион Петрович. — Вот тем и отличались сталинские боевики от нынешних мокриц, они бы своего вождя на растерзание царским палачам не отдали.

— Ну, вы же не Сталин...

— Откуда ты знаешь? Ладно, прощаю на первый раз. Передайте Мише, что он единственный среди вас настоящий человек. Устроил живоглоту Акину настоящую Ухню. Он жив, кстати?

— Жив. Веселый такой. Не очень горюет, что сдох Акин.

— Счастливо оставаться.

Вернувшись в «Будапешт», он сам по Интернету, чертыхаясь и даже матерясь, сумел-таки купить билет до Москвы, но только на послезавтра — и все равно решил завтра делать ноги из опостылевшей «Европы». Остаток дня провел в кровати, листая телеканалы, по которым ничего интересного не показывали. В будапештском смартвизоре тоже устанавливались шедевры живописи, и Родион Петрович не без удовольствия просматривал картины Тивадара Чонтвари, Ласло Паала, Кароя Ференци, Ольги Фиалки, Эмиля Нольде и немецких романтиков. Неужели это все подбирала начальница департамента эстетики? Если так, то ею можно гордиться.

Неужели она так и не появится? По закону жанра она обязана появиться, причем в самый последний момент, когда он завтра сядет на катер или послезавтра ступит на трап самолета. Или даже сегодня ночью!

Но она не соизволила нарисоваться ни ночью, ни когда назавтра он разместился на борту спасательного катера, предварительно пройдя к нему по колено в воде. Он все оглядывался в надежде увидеть ее и думал: «Не появится, да и хрен с ней!»

Вчера Гробокоп забрал из сугроба баул с медвежьей головой, а сегодня он деловито нырял с другого катера примерно в том месте, куда в роковой вечер долларовый миллиардер Акин зашвырнул бутылку с виски «Фьюриос».

Через сорок минут Родион Петрович Лазарев прибыл в аэропорт Лангедыма, благоразумно расположенный на некотором возвышении, а потому неподтопленный. Тоскуя, что вылет только завтра, недавний узник снял на сутки номер в аэропортовской гостинице и переночевал в самых обычных условиях, без инсталляций на окнах, без смартвизоров и прочих атрибутов роскоши гостиницы внезвездочной категории. Аэропортовская носила остроумное название «Улёт», в ее ресторане подавали самые простые блюда, с пюрешечкой и макарошками, под самую простую водочку и пивко, и Родион Петрович насладился простым бытом простого командировочного. Телевизор с разболтанным пультом располагал двадцатью каналами, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы узнать, что в мире события забуксовали вокруг переговоров с недоговороспособными бандерлогами, вокруг Гренландии, на которую Трамп нацелился, как богатый старый купчина на молоденькую дворяночку из обедневшей семьи, и вокруг желания жалких европешек снова стать кем-то из времен Наполеона или Гитлера.

Однажды в новостях мелькнул репортаж о наводнении в Лангедымском районе Ханты-Мансийского автономного округа, и целую секунду показывали катер, отплывающий от гостиницы «Европа» с профессором Лазаревым на борту.

И когда на другой день нога Родиона Петровича ступила на трап самолета, снова никто не появился и не закричал: «Препод, миленький!» И в самолете не пахло ирисами и ванилью, а вместо них боролись друг с другом разношерстные непрошеные запахи. Из иллюминатора внизу виднелась бескрайняя сибирская равнина, подтопленная вокруг Лангедыма по воле великой небесной Ухни, созванной заклинаниями водителя Миши, который в детстве свалился с лодки, и отец бессердечно отказался от него, мол, отныне сын принадлежит реке. Вот кому бы Родион Петрович пожал руку, так это Мише! И обнял бы, прижал к сердцу.

А еще он бы пожал руку Сергею Сергеичу и прижал бы к груди. Жив ли ты, любезный друг? И Родион Петрович пощупал орешек, лежащий во внешнем нагрудном кармашке пиджака. Слава богу, что не забыл переместить его из кармана красно-бело-зеленого халата. Надо будет оформить сей талисман, чтобы он хранился как пчела в янтаре. Может, делают что-то подобное? Вернемся в Москву и пороемся в Интернете. Милейший, добрейший Сергей Сергеич!

А то, что Ростислава Аскольдовна так и исчезла в своем мареве-деловареве, нисколечко не жаль, туда ей и дорога! Она сама ее выбрала, так пусть и идет по ней. Как стремительно усвистала в столицу Югры обстряпывать наследство, и гляньте, верткая какая, добилась от долларового миллиардера, чтобы записал ее в дочки! Не согласилась лечь под него, не повела в загс, не родила старому обормоту новенького Акина-Собакина, а заставила его стать отцом взрослой красавицы. Вот стерва!

«Боинг» авиакомпании «ЮТэйр» уже летел над Уралом, и Родион Петрович грустил, что все так празднично начавшееся накануне Восьмого марта так паршиво заканчивается теперь.

Но почему паршиво? Прочь, тоска-печаль! Сегодня объявляется Всемирный день настоящей свободы! Не той фальшивой, о которой трубят поборники демократии и общеевропейских ценностей, а подлинной свободы. Независимости от тирании денег, от власти продажных журналюг и блогеров, от бутафорской любви, от бездарности пронырливых и раскрученных пипов, от роскоши ничтожеств, от самодурства долларовых миллиардеров, от всего, в чем погряз этот мир.

И как хорошо, что дольче вита не получила продолжения, что он не свяжет свою судьбу с фальшивой приемной дочерью проходимца Акина, не провалится в ад отношений среднеоплачиваемого профессора и миллиардерши, которая конечно же оттяпает значительный кусок состояния покойного Анатолия Донатовича. И это тоже свобода!

Он прилетел в Москву в тот же час, что и вылетел из Лангедыма, как всегда бывает, когда подданный самой великой страны в мире летит с востока на запад. Из окон такси смотрел на московские улицы, как смотрит на родной мирный город воин, вернувшийся с фронта, побывавший в смертельно опасных переделках. Сказал заочное спасибо жене Ларисе, что не придется вызывать полицию по поводу назаконной установки новых замков на дверь принадлежащей только ему квартиры. Она даже в доме у него не устроила погром, хотя могла, судя по идейной наполненности ее эсэмэс-сообщений, вообразила бы себя летучей Маргаритой, мстящей критику Латунскому, и давай... Но нет, не устроила, дома его встретили порядок и уют, а по телевизору, как нарочно, показывали устранение последствий лангедымского наводнения, но ничего не сообщали ни о деловаре Акине, ни о его приемной дочке.

Информацию о смерти альфа-самца предоставила лента Дзен: «В Лангедыме продолжается следствие по делу о скоропостижной кончине долларового миллиардера Анатолия Акина. Найдена бутылка особо элитного виски “Макаллан Фьюриос”, из которой он пил накануне смерти. В ней обнаружено значительное превышение компонентов, резко повышающих артериальное давление, тогда как Акин в последние годы страдал гипертензией».

— Грамотеи, ядрёна мать! — возмутился Лазарев. — Тогда Какакин!

«Следствие не исключает причастности приближенных лиц, заинтересованных в скорейшей кончине одного из крупнейших предпринимателей современной России». В Википедии добавилась дата смерти и строка в биографии: «Скончался 20 марта 2025 года от инсульта». Про приемную дочь нигде ни слова.

И Родион Петрович стал жить один.

Чтобы Лариса не явилась со своими ключами, прямо в день возвращения вызвал мастера, не пожалел денег на дорогой замок и обеспечил неприкосновенность жилища.

Как хорошо одинокому мужчине в однокомнатной квартире! Не надо много прибирать, на кухне не громоздится в раковине сборище грязной посуды, выпил, закусил, быстренько помыл, все под рукой, лег в кровать, зная, что никто от тебя ничего не потребует, смотришь телик, никто не лезет к тебе с мнениями о происходящих событиях в мире, о транслируемом фильме, никто не спросит: «Тебе эту тягомотину смотреть по работе надо?», никто не возмутится: «Ты что, уже спать?» И вообще, хорошо обитать не в грандиозных хоромах, в которых и самого себя потерять можно, и не в тюремной камере три на три, хорошо, когда есть все необходимые удобства, без излишеств, но и без нехватки, а ровно столько всего, сколько тебе нужно для жизни. И хорошо жить одному в однушке, двоим — в двушке, троим — в трешке. Плохо пятерым в одиночной камере, но он не хотел бы стать и владельцем гигантского дворца. Одному в таком тоскливо, вдвоем еще куда ни шло, но зачем? Если только чтобы иметь возможность не видеть друг друга? Он в одной комнате, она в другой, и, чтобы обнаружить ее, нужно весь замок обойти. А если в замке много народу — суетно, не побудешь наедине с собой, со своими мыслями.

Вот как он сейчас, вернувшийся двадцать пятого марта в родную однушку, где он жил еще с отцом и матерью, потом с женой и сыном, а теперь один как перст. Невольно вспомнились первые годы с Ларисой в этом жилье, в общем-то счастливые годы, если бы не мрак девяностых, озвученный мерзким голосом пьяного президента, если бы не черный гудрон безденежья, затягивающий в себя все сильнее, убивающий все то светлое, с чего начиналась их совместная жизнь с веселой киевлянкой. И началась жизнь вместе, но порознь. Сначала он стал подмечать, что говорит что-нибудь интересное, а она смотрит на него презрительно, мол, мели, Емеля, твоя неделя. Потом она навязчиво тосковала по князю Волынскому, потом у нее появился бывший, человек безбедный, дававший ей какую-то денежку. Потом — другой бывший. Этого она даже привела как-то сюда, в их черемушкинскую однушку, в гости:

— Это Федя Мамонин, мой старинный приятель, известный карикатурист.

— Мы с вашей женой еще в Древнем Египте познакомились.

— Помнишь, ты говорил, что многие кинорежиссеры начинали как карикатуристы? Федя тоже хочет попробовать себя в кино. Надеется, что ты сможешь ему что-то посоветовать.

И они сидели за столом, выпивали и закусывали, Мамонин показывал свои рисунки, а Лазарев говорил об Эйзенштейне, что тот начинал тоже с забавных рисунков:

— Особенно хорош у него многофигурный рисунок «Очередь», где каждый персонаж со своим характером.

— Я знаю, я видел, — кивал Мамонин. — Он еще подписывался так красноречиво: «Сэр Гей».

— Да уж. Но при этом не был геем.

— Разве?

— Он сам писал, что намеревался войти в гей-сообщество своего времени, но так и не смог. Однако иные его похабные картинки настолько омерзительны...

— Лузарев, давай не будем о противном, так хорошо сидим, похабные картинки Эйзенштейна не для застолья.

Лазарева она называла Лузаревым, а Мамонина — Мамочкой, однажды обмолвилась и продолжила, почти не скрывая, что между ними когда-то существовали близкие отношения. А когда этот карикатурист приходил к ним в гости, отношения явно возобновились, и это Лариса не умела скрывать, так и сочилась радостью возобновленного адюльтера.

И тогда Родион Петрович тоже дал себе свободу, завел ту литовку Донату. С ней сладко было тайком встречаться и потом возвращаться домой как ни в чем не бывало, а если бы Лариса попыталась разоблачить, он бы сам ее разоблачил, что не представляло никакого труда. К Донате он приезжал после выпивки с друзьями в Домжуре или в Доме кино, прихватив с собой, и они с забавной литовочкой тоже выпивали, а потом он решительно бросал ее в кровать, и ей это страшно нравилось. Она наслаждалась тем, как русский оккупант грубо овладевает ею, и однажды он пошутил:

— Вот чего не хватает всем прибалтам. Чтобы пришли злые и страшные русские, покорили их и изнасиловали. У Гумилёва об этом есть точное стихотворение «Варвары».

И Доната, легко понимавшая любые шутки, едва коснулось ее национального самосознания, мгновенно оскорбилась:

— Ты это серьезно? Ты и впрямь думаешь, что мы ждем, когда придут русские и нас изнасилуют?

— Конечно. Иначе зачем вы нас постоянно провоцируете? Да все поведение властей Литвы, Латвии и Эстонии так и возопит: «Ну когда же Россия придет нас завоевывать?!»

— Дурак, что ли? Думаешь, нам не хватило, как вы нас на протяжении тысячелетий насиловали?

— Каких тысячелетий? Вы что, Древний Египет?

— Наши народы помнят те зверства, которые русские чинили веками в Прибалтике, и потому боятся повторения.

И пошло-поехало. Какое-то время ему удавалось перебрасывать такие разговоры в ироничное русло, но Донату как подменили, она продолжала с ним тайно встречаться, но всякий раз вспоминала тот разговор, покуда не стала впускать его и в постель:

— Ты думаешь, я сейчас думаю, как хорошо меня русский насилует?

— Нет, не думаю. А ты думаешь?

— Дура я, что ли?

Ну а потом у нее появился жмогус, вполне русский, но согласный со всеми обвинениями Прибалтики в адрес России, а главное, увезший Донаточку на райский остров Австралия, почему-то считающийся отдельным континентом. Гренландия вон такого же статуса не получила.

Молдаванка Иляна, пришедшая на смену литовке, поначалу национальных тем не касалась, но на второй год их тайных встреч стала уверять, что русские жестоко разделили великий румынский народ на две половины и одних сделали румынами, а других молдаванами. А теперь изо всех сил препятствуют воссоединению.

— Да кто препятствует-то? Румыны сами не хотят взваливать на себя такую обузу, как ваша Молдавия. Иначе они бы давно вас поглотили.

— Это вы только всех поглощаете. Отняли у нас Приднестровье, а без Приднестровья румыны не хотят нас брать.

— То есть без приданого женишок не хочет жениться. И как-то румыны не особо страдают, что две половинки не склеились.

В итоге Родион Петрович и Иляночка тоже расклеились на две половинки, которые отпали друг от друга навсегда.

Грузинка Лиана из всех представительниц народов бывшего СССР оказалась самой благоразумной, и про саперные лопатки она лишь однажды сказала, да и то очень смешно. Как-то они с Родионом разругались вдрызг, и Лианочка обиженно заявила:

— Ти меня еще давай сапёрни лопатки ударь!

После чего он стал ее обнимать, целовать и вспоминать все любовные словечки на грузинском, которым она его учила. Потом выяснилось, что и про саперные лопатки она хорошо все знает, что это была такая же лажа, как украинская Буча, лишь бы в чем-нибудь обвинить русских оккупантов. Лиана хвалила Сталина за то, что он говорил о себе: «Я русский грузинского происхождения», — и полностью согласилась с Лазаревым, когда он заявил, что Грузия может вернуть себе Абхазию и Южную Осетию, если вернется в состав России. Лианочка была умнее литовки и молдаванки, и Родион Петрович искренне жалел, когда она в силу семейных обстоятельств репатриировалась в свой родной Кутаиси.

Теперь, вернувшись домой из кругосветного путешествия в Лангедым, Лазарев вспоминал всех своих женщин как-то светло и просто, без злобы и досады, он прощал им глупости и обиды, вспоминал только хорошее, те ласки, которые они ему дарили, те минуты бесшабашного веселья, что украшали его прошлую жизнь, как люпины и незабудки на кладбище. Даже о Ларисе, продолжавшей слать ему примирительные эсэмэски, он не мог думать плохо. Только бы не впасть в другую крайность, не начать прощать ее, а потом жалеть, а потом выдать ключи от нового замка.

Вот и с бандерлогами может произойти нечто такое же. Сейчас воюем, а потом простим и пожалеем, а потом вернем их в свою семью, чтобы они тайком шептались между собой: «Поганые кацапы! Русня! Москаляку на гиляку». Нет уж, Ларисочка, ничего плохого я тебе не желаю, но давай держаться друг от друга подальше. Как бы еще ей эту мысль внушить?

Пришла среда, и профессор Лазарев в соответствии с расписанием отправился в киножур. Он весело рассказал ректору о лангедымском наводнении и пошел восполнять пробелы в лекциях, как Деточкин в «Берегись автомобиля»:

— Я нагоню.

— Ну идите и нагоняйте.

Он рассказывал равнодушным к черно-белому кино студентам о том, как на здании кодекса Хейса появились трещины и из них стала расти черная плесень, превратившаяся в мох, а затем в растения, и эти растения критики назвали черным кино — фильмами в жанре нуар.

А в каком жанре снимается кино его собственной жизни, особенно в последний месяц? Убери из него постельные сцены, кровищу, полоски сырой медвежьей печени, и оно вполне может соответствовать кодексу Хейса, особенно учитывая вполне себе хеппи-энд, на котором можно прямо сейчас и остановиться. А вот если бы его убили там, в Лангедыме, и труп поглотило гнилое болото или нефтяная скважина, получился бы нуар. И роковая роль женщины налицо, причем женщины, склонной к личному обогащению и способной убить богатого деловара.

Глядя на равнодушные лица студентов, он подумал, как бы они оживились, опиши он им события своей жизни начиная с шестого марта, а сейчас они сидят, и им фиолетово, нуар или не нуар, кодекс Хейса или ботокс фейса, попивают кофеек из картонных стаканчиков с черной крышкой, жуют чего-то, жвачные...

И вдруг он отчетливо увидел, что перед ним не студенческая аудитория, а коллективный Акин, пустой и равнодушный, непробиваемо глухой к судьбе человека, к тонкостям искусства, к жизни страны и мира. И лишь восстание может что-то изменить.

— Вот вы думаете, смешной препод перед вами распинается, хочет увлечь вас своими лекциями, понравиться вам. Чтобы ваши папочки услышали о нем отзыв: «Нормальный чел», — и не возбухали против меня. А мне по барабану, нравлюсь ли я вам или нет, увлеку своими лекциями или оставлю вас, жвачных, равнодушными. И каждый художник должен видеть перед собой ваши тупые и равнодушные фейсы, чтобы понимать, он не должен стараться понравиться, цель искусства не привлечь внимание толпы и быдла, которые называются читателями, зрителями, слушателями, а на самом деле они потребители, пустые и невменяемые. «Поэт, не дорожи любовию народной» — вот главный завет для художника, данный нам Пушкиным. «Услышишь суд глупца и смех толпы холодной». Вот я смотрю на вас и вижу толпу холодную. Думаете, я вам читаю лекции? Хренушки. Я небесам читаю их. Когда Артюр Рембо перестал записывать и публиковать стихи, он ушел от толпы холодной, чтобы сочинять и читать бескрайним равнинам, пустыням, небосводу...

— А разве правильно Рембо, а не Рэмбо? — спросила милая девушка с ясным взором, не замутненным интеллектом.

— А ваша фамилия как?

— Протасова.

— А не Протасова?

— Чего это я Протасова?

— А вдруг? Нет, не Рэмбо, а Рембо. Был такой французский поэт. Весь забор, окружающий главный университет Парижа Сорбонну, точнее, его филфак, исписан стихотворением Рембо «Пьяный корабль».

— Чё, реально?

— Реально.

— Такое название?

— Такое.

— И кино такое есть?

— Кина такого нет. А Париж есть, причем как во Франции, так и в Сибири. Но это вам знать рано, вы еще маленькие. Вы даже «Анну Каренину» не сможете прочитать, даже фильм Александра Зархи не осилите, а там такое!

— А чё там такое?

— Чё там? Ну, например, все начинается с того, как офицер Вронский и его дружбан Стива Облонский пьянствуют в кабаке и заставляют всех проползать под столом. Впрочем, это не у Зархи, а у Кларенса Брауна тридцать пятого года выпуска, но неважно. Переглотавшись водяры, приятели чешут в баню с девочками, где проводят весело время до утра, покуда Вронский не вспоминает, что ему надо утром встретить на вокзале мать. Представьте, с каким выхлопом он является на вокзал. И тут с бодуна он встречает Анну Каренину, приехавшую на том же поезде, и ему мерещится с пьяных шахмат, что она необыкновенно хороша, хотя играет ее Грета Гарбо, так себе шведка, лицо потасканное, фигура мальчиковая, но вы знаете, какое может привидиться, когда переглотаешься. И дальше ему приходится всю жизнь гнаться за тем своим первым впечатлением об Анне, а в итоге он понимает, что ошибся, и Анна бросается под поезд. И это лишь одна экранизация великого романа Толстого... Именно Толстого, а не Толстого, студентка Протасова. И не Жирного. Был такой писатель в России — Лев Николаевич Толстой. А писатель это не тот, кто просто умеет писать буквы и слова, а который буквы и слова складывает в книги. А книги это такие ноутбуки, только бумажные. А Россия это такая страна, в которой есть Москва, в которой есть Институт киножурналистики, в котором мы с вами сейчас находимся. Так вот, у Толстого наркушничает не Вронский, а сама Анна, постоянно повышая дозу, и в итоге она бросается подо что?

— Под поезд.

— Умничка! Как фамилия?

— Дергачёва. Причем не Дергачева. И я «Анну Каренину» читала.

— Еще раз умничка. Окончите Кожурку с отличием, потом станете начальницей департамента эстетики в огромной фирме у богатейшего жмогуса, долларового миллиардера. Он будет к вам приставать, но вы доведете дело до того, что он вас удочерит. И тогда вы укокошите его в сговоре с начальником департамента по связям с общественностью. А поскольку вы уже будете приемной дочерью и ближайшим компаньоном деловара, то завладеете львиной долей всех его несметных богатств.

— Родион Петрович, вы о чем сейчас лекцию читаете? — спросила студентка Лихачёва.

— Я? — удивился Лазарев. — О том, что, когда кончается сюжет, начинается самое интересное — последствия сюжета. Сюжет что? Просто вспышка молнии. Гораздо интереснее все, что до и после сюжета. А до сюжета... Да, я говорил и всегда повторяю: кому неинтересно, можете идти гулять, в Макдоналдс там...

— Какой Макдоналдс? Уже давным-давно «Вкусно — и точка».

— Ну, идите в «точку». Я не обижусь и не поставлю вам прогулы. Мне вообще на вас фиолетово.

— А вы это сейчас небесам рассказываете?

— Это я рассказываю смерти. Потому что смерть — лучшая пустота, и в нее можно уместить очень много, целую бесконечность. Смерть это черный квадрат Малевича, сквозь который я прокладываю кракелюры. Это огромный кузов расплавленного гудрона, из которого невозможно никого спасти. Смерть слушает меня и все запоминает, учится, становится умнее. Если в художественном произведении нет любви и смерти, то и самого произведения нет. Так вот, смерть, если тебя нет, то и говорить не о чем. А если нет любви, то наступает смерть. Но вы пока не знаете ни что такое смерть, ни что такое любовь. Я вообще не знаю, что вы знаете, что нет. Вы — табула раса, нетронутая восковая доска, и я буду писать на вас все, что захочу. А теперь идите все вон отсюда. Не пойдете? Ну так я сам уйду от вас.

И Родион Петрович действительно покинул аудиторию за полчаса до окончания и, уходя, услышал удивленный возглас студентки Лихачёвой:

— А как же фильмы нуар?

Он ехал домой в родные Черемушки, обуреваемый мыслями о том, что ему не надо отправляться на передовую и погибать в бою с бандерлогами, расписанными свастиками. Его передовая здесь, в Москве, в старинном особняке князя Куракина, Богумиловский переулок, дом пять. Пройдет весна, наступит лето, спасибо партии за это. Или, как сказал Трамп: «Если Россия и Украина не договорятся до конца лета, наступит осень». А осень это новые студенты, и он с чистого воскового листа начнет преподавать им историю мирового кинематографа как историю всего человечества и каждого человека в отдельности.

Его сибирский сюжет кончился, и впереди — самое интересное, то, ради чего и нужен был этот Лангедым, все невероятные приключения: дольче вита, снег, восстание Спартака, заточение в одиночной камере, Сергей Сергеич, варябаря, смерть Акина, потоп, освобождение. Благодаря всему перечисленному он освободился. Для начала от Ларисы, и она теперь не будет приходить по пятницам, принося фальшивую любовь. И он прямо сейчас, не заходя домой, отправится в черемушкинский загс на улице Миклухо-Маклая, прямо через дорогу от магазина «Перекресток», в котором он всегда отоваривается. Спасибо Ростиславе Антиповой: если бы не она, он еще бог весть сколько терпел бы любовь по пятницам. Да, собственно, его освобождение началось с решения порвать раз и навсегда с затянувшейся киевлянкой, как некогда Россия порвала с Украиной. А уж потом он взбунтовался против самодурства дельца Акина и написал ту дерзкую пародию на книгу «Моя жизнь». И, освободившись от похабного желания разбогатеть, он стал еще более свободным, пошел дальше, и теперь надо не останавливаться.

В загсе, том самом, где они в девяносто пятом расписывались с Ларисой Чайкиной-Выходько, его ожидала вывеска: «Закрыто навсегда». Это что, опять проделки брошенной жены? Мол, чтобы отныне никто не мог ни жениться, ни разводиться. Оказалось, нет, просто переехал, и заявление на заключение брака подавалось в одном месте, а на расторжение Лазарев отнес в другое, где на него посмотрели оценивающим взглядом, мол, не староват ли для развода, папаша?

— Причина? — спросили его.

— Хочу жениться на молоденькой. Вот вам сколько?

— Двадцать пять.

— А моей невесте двадцать четыре, — соврал он.

Подав заявление, Родион Петрович вернулся домой на Миклухо-Маклая довольный, напевая «Шоу маст гоу он». Вот именно, сюжет кончился, но шоу маст гоу он, потому что зритель не хочет открытого финала. И ему интересно, появится ли в фильме красивая актриса, играющая Ростиславу Антипову, или она отказалась от дальнейшего участия в съемках и появится лишь косвенно, в виде денежного перевода бывшему преподу на приличную сумму. Скажем, в тот самый миллион долларов, о котором он заикнулся при разговоре с Акиным и получил от ворот поворот.

И что он сделает с этими деньжищами? Примет или откажется? И как в таких случаях отказываются? Выяснилось, что ничего сложного — просто сообщить в банк о получении ошибочного перевода, и банк вернет бабло отправителю. Родион Петрович с удовольствием представил себе лицо Ростиславы, в которое он швырнул миллион долларов обратно. И лишь теперь он понял значение ее имени. Она сказала, что отныне будет расти его слава, но на самом деле станет расти ее состояние. Слово «рост» в древнерусском языке означало еще и доход, прибыль, ту самую прибавочную стоимость, о которой с такой любовью написал Карл Маркс.

Миллион долларов швырнуть в лицо очень приятно, да только никто и не собирался их ему присылать, равно как и другие суммы, даже не в долларовом, а в рублевом выражении. Пропала. Пропала актриса, играющая роль Ростиславы Антиповой, ни слуху ни духу. И ни телевизор, ни лента Дзен ничего не сообщали о ней, куда она сбежала из Рашки — в Канаду, в Австралию или в Прибалтику, к кинокритику Плахову, личному врагу Родиона Лазарева.

Пришла пятница, и он ждал, что вместе с ней придет Лариса, но явился сын Виталий, довольно грубо обозначившись:

— Ты дома? Я через десять минут заеду.

Вошел такой недовольный, будто ему должны миллион и не отдают. Сел, взял из рук отца кофе, словно из рук официанта, и спросил:

— Ну, что будем делать?

— В смысле?

— В коромысле! Мать-то где у нас?

— Я не знаю, — пожал плечами Родион Петрович, даже как-то испугавшись сына. — Я был в командировке в Сибири, мы с ней переписывались, я сообщил ей, что подаю на развод...

— Знаю. Но она после этого и исчезла. Была у нас в пятницу тринадцатого, сидела с Марьянкой и Родиком, потом мы все вместе поужинали, и она ушла. А к себе домой не вернулась. После этого ни на звонки, ни на эсэмэхи не отвечала. И до сих пор неизвестно, где она.

— Насколько мне известно, сидеть с внуками она приезжает по понедельникам и четвергам. — Лазарев открыл в мобилке календарь. — Тринадцатого марта был как раз четверг, а не пятница.

— Но это тринадцатое для нее стало пятницей.

— Боязнь пятницы тринадцатого называется параскевакатриафобия. Основана на чистой воды суеверии.

— Вот я не устаю тебе повторять, папа, почему ты такой умный и такой бедный?

— Это меня еще твоя мамаша спрашивала. Я не бедный. Просто люди по-разному понимают, что такое богатство.

— Только не надо мне сейчас туфту гнать про духовные богатства, про сокровища на небесах, ладно?

— И не собираюсь. Давай по-взрослому общаться, ты вообще-то с отцом разговариваешь.

— Какой ты мне отец, если мать бросил, разводиться собрался?

— Так я не с тобой развожусь, а с твоей матерью. Для тебя остаюсь отцом.

— Как бы отцом. А ты уверен, что я от тебя родился?

— Что ты имеешь в виду?

— Да так... Сходство у нас с тобой минимальное. И не только внешнее, а и по содержанию.

— Ты об этом пришел поговорить или о пропаже матери?

— О пропаже. Что будем делать?

— Честно сказать, ты меня огорошил. Дай подумать... Она писала мне эсэмэски тринадцатого, четырнадцатого, пятнадцатого, шестнадцатого...

— Это невозможно, не ври!

— Почему еще?

— Потому что четырнадцатого я нашел ее мобильник. Я вышел из дома, и он позвонил из кустов. Я знал мелодию ее звонка, удивился, сунул морду в кусты, а он там пиликает. Вот он. — Виталик достал Ларисин смартфон, открыл в нем сообщения. — Что ты врешь-то? Вот ее последняя эсэмэха тебе: «Ты тоже доиграешься!»

— Ну-ка, покажи.

— На, смотри.

Родион Петрович взял у Виталика Ларисин смартфон и увидел, что там больше нет отосланных ему эсэмэсок, и спросил:

— Зачем ты стер?

— Я? На хрена мне это надо? — возмутился сын. — Как она могла тебе писать, если ее могилка уже была у меня? Тьфу ты! Мобилка. Оговорочка по Фрейду.

— Уверен? С какого числа?

— С четырнадцатого, сказал же!

— Не пил?

— Нет. Я ее мобилку нашел, написал бабке, а бабка сообщила, что мать домой не вернулась.

— А машина?

— И машина исчезла. Ни матери, ни машины. Ну, думаю, загуляла Лариса Николавна, молодец, рад за тебя. А потом нет и нет ее.

— Пропала мать, да и хрен с ней, так?

— Ты не груби мне. Я потом стал ее искать, куда только не обращался, все свои дела забросил.

— Так и нет нигде?

— Говорю же!

— Постой. — Лазарев достал свой смартфон, нашел эсэмэски от Ларисы. — Вот, смотри.

— Ух ты, «Галактика»! Ты что, разбогател?

— Вот, смотри, от четырнадцатого марта: «Все совсем не так», «Даже смешно», «Смерти нет». От пятнадцатого: «Это великолепно!» От шестнадцатого: «Оставь меня в покое, мне хорошо». И последняя: «Все!» — от семнадцатого. Больше от нее ничего не было.

— Дай сюда. — Виталий взял «Галактику Самсунг» и долго смотрел на эсэмэски. — Бред какой-то!

— Вот я и спрашиваю: ты что, пил?

— Клянусь, не пил! Точнее, не так чтобы сильно. Не могла она тебе эсэмэсить со своего телефона, он с четырнадцатого у меня был.

— Но здесь-то с ее номера, не видишь разве? Потом уже, двадцатого, ты написал. Вот смотри: «Отец, ты не знаешь, где мама?» И я тебе ответил: «Не знаю, я вообще в Сибири».

— А ты реально в Сибири был?

— Реально. И несколько дней не имел доступа к мобильнику. Задним числом прочитал ее эсэмэски, но не придал никакого значения. Не думаю, что она сильно переживала по поводу моего заявления о разводе.

— А ты реально подал на развод?

— Реально, но уже когда в Москву вернулся.

— Зачем?

— Хочу совсем один быть.

— Так и будь. Разводиться-то зачем?

— Как-нибудь потом тебе объясню.

— А делать-то что будем? Как искать?

— Сама найдется. Я так думаю, у нее кто-то есть побогаче меня, купил ей крутую мобилку, и они уехали куда-то. В Древний Египет. Короче, не переживай, найдется Лариса Николаевна.

— Да как не переживать? Тещу приходится напрягать, чтобы с малышами сидела не два раза в неделю, а четыре. Она вообще у нас поселится.

— Ну и нормально, будете жить большой и дружной семьей. Родика давно пора в садик, Марьянка в этом году в школу пойдет.

Следующую лекцию профессор Лазарев посвятил бесполезности искусства:

— Гению достаточно глянуть на холст, и на холсте уже отразится его великий замысел, останется только найти способ прочесть и увидеть то, что заложено туда взглядом. Точно так же и писателю не обязательно наваливать тонны текста, достаточно лишь дыхнуть в экран компьютера, а лет через сто изобретут программу считывания. Великому лектору не нужна аудитория, он может читать свои лекции небесам и пустыням.

— Как Артюр Рембо? — спросила студентка Дергачёва.

— Глядите-ка, запомнила, — усмехнулся Родион Петрович. — Вас как зовут? Случайно не Ростислава?

— Ангелина.

— Ангел мой, скажите, зачем нужны изображения?

— Чтобы ими наслаждаться. Или чтобы понимать смыслы.

— А вот я расскажу вам сюжет одного из многочисленных фильмов Мануэла де Оливейры. Был такой португальский кинорежиссер, дожил до ста шести лет и в возрасте ста лет еще снимал фильмы. Так вот, эту картину он не снял, только намеревался, написал сценарий. Под названием «Искусство». Там один художник оказался в одиночной камере и, не имея под рукой красок, очень страдал, просто по полу катался, словно наркоман во время ломки. И тут первый постулат фильма: искусство как наркотик, без которого художник испытывает тяжелейшие страдания. Он уже намеревался повеситься, как вдруг понял, что вместо красок может использовать кое-что другое. И стал использовать. Из веревки, на которой хотел повеситься, изготовил подобие кисти. Второй постулат: вместо того чтобы покончить с собой, художник переливает желание смерти в желание творить. И вот он, найдя особого рода краски, ими изрисовывает стену своей камеры, причем создает прекрасные образы обнаженных женщин. А когда приходит надзиратель, он выдает третий постулат фильма: «Я всегда говорил, что искусство — говно!»

— Фу, какая гадость! — воскликнула студентка Дергачёва. — Есть один писатель, Сорокин, он бы этот сюжет по полной раскрутил. Гнида последняя, я стала читать и сожгла книгу!

— Рад, что вы разделяете мою точку зрения на Сорокина, — похвалил Лазарев. — О его книгах была статья с точным названием «Экскрементальная литература».

— Не вы ли автор?

— К сожалению, не я. Но запомните, как только про какого-нибудь писателя или кинорежиссера говорят: «Он постоянно экспериментирует», — знайте, что имеете дело либо с экскрементальной литературой, либо с экскрементальным кинематографом.

— А в чем смысл фильма португальца-то? — спросил один из студентов-юношей.

— В том, что, даже если художнику неймется творить, нельзя использовать говённые краски. Возьмите режиссера Сокурова...

— О, давайте про Сокурова!

И Родион Петрович не замедлил вскочить на своего резвого конька, дал волю эмоциям и испепеляющему красноречию, а когда говорил, вдруг краем глаза заметил, как две студентки другого курса, явно сбежав с лекции другого преподавателя, просочились в аудиторию и тихонько уселись в углу.

От Сокурова он перешел к фильму Антониони «Приключение»:

— Зритель ждет, что пропавшая девушка найдется, все ее ищут, но так до конца фильма остается неизвестным, куда она пропала. Постепенно все возвращаются к своим делам и заботам, жених во время поисков сходится с ее подругой Клаудией, ее играет Моника Витти, та даже надевает на себя блузку пропавшей Анны. Жених Сандро, сволочь такая, спутывается в отеле с девушкой облегченного поведения, и Клаудиа застукивает их. Фильм сначала вызвал волну негодования зрителей и кинокритиков, а потом стал классикой, первым фильмом трилогии Антониони «Отчуждение». Остановимся на этом поподробнее...

С этого дня начала расти его преподавательская слава. Стоило ему внушить себе, что ему не нужна аудитория, как эта аудитория ожила для него, студенты валили на его лекции, сбегая от других преподов, и он шел на свою педагогическую голгофу, не думая, о чем станет говорить сегодня. Некий немецкий политический деятель, имя которого не хочется упоминать, все же оставил от себя один полезный совет всем, кто хочет завоевать внимание масс: никогда не читайте по бумажке, не готовьте конспектов и планов своих выступлений, все, что нужно сказать, вы прочтете в глазах людей, научитесь только эти глаза читать.

Он говорил и о кино, и не о кино. Когда американский хоккеист Овечкин побил рекорд другого хоккеиста, Грецки, по заброшенным шайбам, он посвятил свою речь тому, как можно оставаться свободным даже в такой ситуации. Зная, как ему могут отомстить поборники свободы и демократии, Ови не стеснялся говорить, что он русский, что поддерживает все деяния своей Родины, и даже — о ужас! — поддерживает Путина. Став новым рекордсменом, он воскликнул при огромном стечении болельщиков: «Русские, мы сделали это!» И Родион Петрович все же свернул тут на кинотропу, вспомнив фильм «Замужество Марии Браун», в котором все мытарства главной героини времен войны и в послевоенные годы заканчиваются победой Германии на чемпионате мира по футболу в столице Швейцарии, после чего немецкий народ воспрянул и стал создавать новую Германию.

— Быть может, и Овечкин бросит искру и мы перестанем испытывать комплекс неполноценности, зарожденный в русском народе во времена Горбачева и Ельцина, двух самых страшных негодяев в отечественной истории?

— А разве это не были времена наибольшей свободы?

Ну, тут уж сам Бог велел ему перейти к рассказу о том, что такое демократия и что такое подлинная свобода. И он уже ни в чем не сдерживал себя. Выгонят из института? Да я не заплачу! Его слушали, раскрыв рты, а когда прозвучал звонок, не бросились вон из аудитории, будто спасаясь от пожара, а явно не хотели уходить, и кто-то даже спросил:

— Как вы сказали этот фильм? «Женитьба Евы Браун»?

— «Замужество Марии Браун», — ответил он ничуть не раздраженно, а радуясь, что переспрашивают: значит, заинтересовались. Значит, ему надо продолжать свою войну не в Новороссии, а тут, в центре России, и воевать, уничтожая новые пятые колонны. Прежде чем освобождать Харьков, Одессу и Киев, нужно освободить Москву и Питер! — Но фамилия героини Браун, как у сожительницы Гитлера, выбрана не случайно, это намек на то, что Гитлер еще вернется.

В первых числах апреля его однажды обуял страх. Ведь он носитель знания об одиночной камере и пыточной, а свидетелей, как известно, убирают. Даже странно, что его выпустили из Лангедыма невредимым. И он решил, не медля, подать заявление в прокуратуру. Оказалось, не надо никуда идти, можно вполне себе комфортно воспользоваться сайтом «Госуслуги». Вот во времена ежовщины было бы раздолье доносчикам! И он нашлепал про то, как его насильно держали в одиночной камере, как запугивали орудиями пыток, требовал разобраться. Отправил, не слишком надеясь на результат.

На первое слушание дела о разводе, в конце апреля, Лариса, естественно, не явилась, судья спросила, в чем причина подачи заявления, он ответил, что хочет создать новую семью, и судья назначила повторное заседание через месяц. Зато в тот же день Лазарев получил совершенно неожиданную емелю, как он называл e-mail почту: «Уважаемый Родион Петрович! Решением главы администрации Лангедымского района Ханты-Мансийского автономного округа Югра Вам присвоено почетное звание Герой янганского народа. В рамках празднования 80-летия Великой Победы администрация проводит торжественные мероприятия. Приглашаем Вас 7 мая 2025 года, в 19:00, на праздничный вечер в московском представительстве по адресу: Москва, Малая Пятницкая ул., дом 23 для вручения Вам медали “Герой янганского народа”. С уважением глава администрации Лангедымского района В.А. Клеймёнов». Кто способен его так разыграть, Родион Петрович ума не мог приложить и решил, что это сволочь Оболов, которому все-таки удалось выпутаться из сетей следователя Ильинского, остаться на плаву и развлекаться подобным образом.

Лазарев выяснил, что именно такое учреждение расположено по именно такому адресу, и решил-таки отправиться. Любопытно посмотреть, как дальше его станут подвергать розыгрышу. Но ухо надо держать востро. Прикола ради он вырядился в тот самый смокинг. К тому времени ему уже изготовили кулон, в центре которого красовалась залитая янтарем миндалька незабвенного Сергея Сергеича. Янтарные мастерские с лакейскими англосаксонскими названиями «Эмбер форс», «Эмбер дроп», «Эмбер таун» он конечно же отверг, выбрал расположенную в районе Царицына «Янтарную комнату» и не пожалел. Миндальку бережно залили растопленным янтарем темно-медового цвета, получилось как в природе, когда капля янтаря увековечивает какую-нибудь глупую муху или трудягу муравья. Янтарь с орешком внутри обрамили тонким золотым костюмом, и сей оберег Лазарев носил отныне на груди вместе с православным крестиком на прочном красном гайтане.

К его удивлению, никакого розыгрыша, в здании представительства Лангедымской администрации и впрямь проходило торжественное сборище. Конечно, никто тут не собирался убивать медведя-шатуна, не скакали с шестами, не разводили костер, не прыгали, подобно майданутым бандерлогам, всё чинно-благородно. Гостей встречали бокалом шампанского и усаживали на места, отмеченные табличками, и его усадили в первом ряду: «ЛАЗАРЕВ Родион Петрович». Трудно поверить, но рядом справа: «КЛЕЙМЁНОВ Валерий Акимович», а слева: «НИКИТИН Милован Семенович». И тотчас этот Милован появился, одетый не в янганский, а вполне европейский костюм, обнял профессора, крепко пожал руку своей рукой медведеубийцы:

— Я очччень рад!

А вскоре явился и вождь всех янганов, и он тоже обнял Лазарева:

— Пропессор! Как дела? Как поживаете?

— Как и положено герою янганского народа, — ответил Родион Петрович, не веря происходящему. — Если, конечно, все это мне не снится.

По правую сторону от Клеймёнова расселись какие-то представители Собянина и Путина, и поскольку главные жмогусы явились, то и торжественное мероприятие тотчас же началось. С первого ряда неприлично крутить головой, но Лазарев все же поглядывал по сторонам по мере возможного. Он ожидал увидеть Ростиславу Антипову или, на худой конец, лакея Оболова, но не видел вообще ни одного знакомого лица, и дочку свою Клеймёнов не соизволил прихватить. Вместо горлового пения мальчики лангедымской музыкальной школы имени почему-то Пастернака играли на скрипках и фортепьяно, исполняли Шопена, Грига, Моцарта, Гедике, Чайковского. Девочки в юбках-шотландках и белых блузках, мальчики в черных брюках, белых сорочках с красными бабочками. Никакого национального колорита.

Представители Собянина и Путина выступили куце, вышел Клеймёнов и сообщил, что Милован Никитин, участник СВО и кавалер ордена Мужества, удостаивается медали Героя янганского народа.

— А также звания Героя янганского народа, — начал Валерий Акимович, когда Милован сел на свое место, — удостаивается самый смелый русский человек, пропессор Лазарев Родион Петрович.

И хотя все это уж очень напоминало розыгрыш, Лазарев вышел и получил себе на лацкан боевого смокинга медаль с изображением изумрудной белки и надписью: «Янганесьхазя — Герой янганского народа».

— Поскольку мне не поручено распространяться о том, за какую именно секретную спецоперацию я удостоен этой высокой награды, — сказал он в ответной речи, — ограничусь тем, что выражу самую горячую благодарность великому янганскому народу и лично его предводителю Клеймёнову Валерию Акимовичу.

Когда он вернулся на свое место, Клеймёнов еще раз пожал ему руку и сказал:

— Спасибо за спецоперацию!

Вновь появилась музыкальная молодежь с инструментами, и Никитин озадаченно спросил:

— Еще что-то играть будут?

— Первый концерт для фортепьяно с оркестром Пастернака, — ответил Родион Петрович, и убийца медведя осекся:

— Ах вот оно что!

Но мальчики и девочки сыграли попурри из музыки к советским фильмам в обработке лангедымского композитора Валентина Едыкова. Никитин не понял:

— А при чем тут Борис Пастернак?

— А действительно, при чем тут Пастернак? — рассмеялся Лазарев.

— Шутите! — догадался Милован, которого, слава богу, не переименовали в Мелодрама, как ни старался покойный Акин.

Поглядывая на изображение изумрудной белки — а она присутствовала и на медалях, и на огромном полотнище над сценой, — Родион Петрович не мог не увидеть ее сходства с Сергеем Сергеичем. Белка сидела в такой позе, будто намеревалась вытащить из защечного мешка орешек. А может, это не крыса, а самец белки приходил к нему в тюремную камеру? В воспоминании даже померещилось, будто у Сергея Сергеича вдоль спинки просвечивали изумрудные волоски. Но Лазарев усмехнулся: нет, никаких изумрудных волосков, и приходил самец не белки, а крысы, не надо приукрашивать образ Сергея Сергеича, он не нуждается ни в каких прикрасах!

Представители Путина и Собянина надолго не задержались, да и Клеймёнов сбежал через полчаса после них, но Лазареву удалось перекинуться с ним небольшим разговором.

— А что-то никого из представителей «Универсума»?

— У них там запарка, чехарда, — ответил вождь янганов.

— Мог бы хотя бы Оболов приехать, разве нет?

— Нет. Он умер.

— Да что вы! Давно?

— В начале апреля. Импарыкыт.

— Это что значит?

— Ну, импарыкыт. Сердце.

И Лазарев догадался, что слово «импарыкыт» вовсе не янганское.

— Инфаркт?

— Ну да, импарыкыт, импарыкыт. Очень жалко. Такой человек хороший. Не перенес много несчастий. Великий знаток янганского народа.

— Но не герой.

— Не всем быть героями, пропессор, не всем.

Мыслей Лазарева коснулась ржавчина подозрения, не причастна ли Антипова и к смерти Оболова, но он тотчас стер эту ржавчину и спросил:

— А Пастернак тоже янганин?

— Пастернак? — вскинул брови Валерий Акимович. — Нет, не янганин. Ибирей, насколько мне известно.

— А почему же тогда школа его имени?

— Так у нас Иванова, начальница по образованию, тоже ибирейка, очень любит Сталина, а Пастернак Сталину оды сочинял, вот она и Пастернака любит, поэтому и назвала так. Сказала, что «Доктор Жевака» это музыка слов.

— Тогда конечно. А насчет героизма вы правы. Не всем быть героями. Не всем...

— Вот вы герой, это точно. — И Клеймёнов отвел Лазарева в сторонку для конфиденциального разговора. — У меня к вам просьба. Покойный Анатолий Донатович мне говорил, что вы крепко дружите и часто встречаетесь с президентом России.

— Я? — удивился Родион Петрович. — Не то чтобы дружу, и о частых встречах говорить не приходится. Покойник преувеличивал.

— Но все же, — продолжил Валерий Акимович, — в одной из приватных бесед с ним вы могли бы поднять бопрос об исторической несправедливости в отношении янганского народа.

— Понимаю, о чем вы, — кивнул Лазарев.

— Даже в названии Ханты-Мансийского округа отсутствует наш народ. Начинать надо с того, чтобы округ назывался Ханты-Манси-Янганским.

— Справедливо. Не ХМАО, а ХМЯАО.

— Хотя по справедливости он вообще должен быть Янганским! — вдруг возбудился Клеймёнов. — Мы, янганы, являемся коренным народом. От нас произошли все остальные угро-пинские народы. Включая бенгров и пиннов, бот что я вам скажу, да! И даже эстонцы, хотя их я бообще за народ не считаю. Именно вы, уважаемый пропессор, должны возглавить движение за восстановление исторической справедливости. Поднять наше изумрудное знамя победы.

— Но ведь я не янганин.

— С сегодняшнего дня янганин. Ибо всякий, кто удостоин звания Героя янганского народа, абтоматически получает принадлежность к янганам. Я могу оставаться бождем, а вы станете главнокомандующим. Мы призовем ханты и манси на суд истории. Ведь они, паршивцы, сто веков угнетали нас и истребляли. Десять беков назад янганы насчитывали два миллиона человек. А теперь? Вы сами знаете сколько.

— Но с таким числом нельзя объявлять войну ханты и манси, ведь они, хоть и тоже малочисленны, значительно превосходят по количеству. — У Родиона Петровича вновь возникло ощущение полнейшего абсурда.

— Э, нет, уважаемый пропессор, — сощурился вождь янганов. — А Китай?

— Что Китай? Хотя, кажется, догадываюсь.

— И правильно догадываетесь. В Китае проживает четыре миллиона янганов. Потомки беженцев, спасапшихся от произбола ханты-манси. Они числятся как китайцы, но бережно хранят свои корни. Свои обычаи.

— Но варябарю вряд ли устраивают.

— Бряд ли. У них там и медмедей нет. — Клеймёнов захихикал. — Откуда? Больше вы с медмедем не встретитесь. У нас к вам предложение. Вы переезжаете в Лангедым, я вам предоставлю шикарную квартиру, оклад. И вы станете готовиться к миссии по отправке в Китай для агитации.

— Это шутка?

— Абанс три миллиона рублей я могу вам прямо сейчас выдать.

«Начинается!» — чуть не возопил Лазарев, но вместо этого произнес спокойным тоном лектора:

— Это уже называется сиквел.

— Никакого сиквела, — возразил Валерий Акимович. — Псё по закону. Из фонда администрации в качестве гранта на освоение янганского языка. Согласны? И вам прямо сейчас быдадут в конберте.

— Валерий Акимович, — вздохнул Родион Петрович. — Мы ведь с вами не дети. Такие вопросы с кондачка не решаются.

— Я это убажаю. С кондачка не надо. Сколько дней вам на размышления?

— В июне у меня сессия, студенты, выпускники. Я не могу их так просто взять и бросить. Ближе к осени я смогу сформировать свои планы. В конце августа пусть ваши люди со мной свяжутся, а там и решим.

Эпилог

Придя домой после вручения награды, Лазарев окончательно расстанется с идеей написания нового варианта «Мастера и Маргариты», осознав ее несостоятельность и вторичность к роману Булгакова, а также и в отношении Евангелия. Отныне его как писателя все больше будет занимать идея переосмысления собственной жизни и создания книги о судьбе здравомыслящего человека в потопе болезненно-абсурдной эпохи. В качестве эпиграфа он возьмет слова сценариста из фильма Джозефа Манкевича «Босоногая графиня»: «Киносценарий отличается от жизни тем, что в нем есть логика».

Летом его наконец разведут с Ларисой как нате-здрасьте. Не приходила на заседания суда несколько раз, и по закону разводят в отсутствие ответчика. Никто не поинтересовался, жива ли она вообще, не пропала ли без вести. А она таки пропала! Ни ее, ни машины так никто с тринадцатого марта не видел. Лазарев еще раз ткнул носом сына в эсэмэски: «Это великолепно!», «Оставь меня в покое, мне хорошо» и «Всё!»:

— Она где-то нашла свое новое счастье. Разве мы вправе мешать ей, разыскивать? Ей не до нас. Она вырастила тебя, внуков, имеет человек право исчезнуть. Я бы очень хотел оказаться на ее месте.

— Я бы тоже!

— Когда мы ей понадобимся, она непременно объявится.

— Ты в этом уверен?

— Стопудово!

— Пожалуй, ты прав. Когда мы им нужны, они сами всегда появляются.

В сентябре Родион Петрович начнет занятия с новым курсом студентов и с самого начала поставит себя так, что к нему на лекции перестанут опаздывать и с наглым видом заходить через двадцать минут после начала. К нему будут сбегать от других преподавателей, потому что Лазарев это реально жесть. Он еще не до конца будет понимать структуру своего учения, но постепенно станет входить в нее, создавать... Как бы назвать это? Хорошо было Ленину, Троцкому, Сталину — ленинизм, троцкизм, сталинизм. А его теория улучшения человечества? Лазаризм? Хреновато звучит. Надо думать. Воскрешение Лазарева? Прикольно, но тоже понты.

В октябре из прокуратуры придет ответ, что факты существования в лангедымской гостинице «Европа» одиночной камеры и пыточной не подтвердились, а граждане Лященко и Игрушечкин, действительно проживавшие в Лангедыме, с работы уволились и в данное время находятся в розыске по делу о соучастии в правонарушениях, допущенных бывшим руководителем АФК «Универсум» А.Д. Акиным.

Все, к чему прикасалась судьба Лазарева, таинственным образом исчезало!

Вскоре Родиону Петровичу позвонят от Клеймёнова, он выяснит, на какой адрес можно написать письмо, и отправит вождю янганов послание следующего содержания:

«Многоуважаемый Валерий Акимович! Я много думал о Ваших предложениях и хочу ответить следующее. Так же как и Вы, я считаю янганский народ прекрасным и достойным великого будущего в крепком и неколебимом содружестве с народами ханты и манси. Его китайская ветвь, на мой взгляд, уже давно живет обособленно и вряд ли захочет вернуться к своему стволу, от которого оторвалась. Моя судьба тесно и навсегда связана с мировым кинематографом и преподаванием его основ в Институте киножурналистики, менять эту судьбу в моем возрасте поздно и чревато непредсказуемыми пагубными последствиями. Поэтому не обессудьте. Единственное, что могу обещать вам: при первой же личной встрече с президентом Российской Федерации я непременно подниму вопрос о янганском народе. Благодарю за оказанное величайшее доверие и высочайшую награду! Желаю процветания Вам и всем янганам! Герой янганского народа профессор Р.П. Лазарев».

Что особенно удивительно, осенью он вдруг заскучает по Акину, по его самодурству и глупым речевым изобретениям. Захочется вновь испытать весеннее лангедымское приключение, которое всколыхнуло всю его жизнь, затопило ее и очистило. Он поймет, что в глубине души жалеет: не будет больше дольче виты, запаха ириса и ванили с примесью экзотических восточных фруктов, голода в одиночной камере, не придет Сергей Сергеич со своим дивным подарком, не полетит вертолет к сакральному месту варябари...

В ноябре в Лангедыме произойдет восстание янганов, они провозгласят автономную Янганскую республику, станут требовать признания, но ничего не добьются, и Клеймёнова сменит соглашатель Туесов. В СМИ информация об этих событиях почти не просочится, и Лазарев узнает подробности от Ильинского, который объявится в Москве, дабы по-дружески предупредить его о том, что профессора могут привлечь к ответственности как свидетеля и возможного участника янганского восстания, ведь не просто так в мае его наградили званием Героя янганского народа. Ильинский даже посоветует эмигрировать, на что искусствовед ответит:

— Я ни в чем не виноват и ничего не страшусь.

— Э, — скажет следователь, — я тоже ни в чем не виноват, а всегда виноват. Тут недавно захотела эклеров, я собрался в магазин, а она мне: «Все-таки ты хочешь, чтобы я стала жирее свиньи!» Я остался дома, так через полчаса вскочила и умчалась злая, вернулась с эклерами, стала их жрать и говорит: «Все самой приходится делать!» — «Да я же хотел сходить». — «Хотел бы, так сходил бы. Когда любят, то не хотят, а делают».

— Бросьте ее.

— Не могу, опять виноват буду.

— Просто вам нравится, как она над вами измывается.

В ожидании ареста Лазарев подготовит речь о том, что всему виной в нашей стране, да и во всем мире, такие дельцы, как Анатолий Акин, под созвездием которых создаются пятые колонны и сепаратистские движения, ради несметного обогащения дельцов народы воюют, гибнут люди. А всемирным мерзавцам все по барабану, они преступно равнодушны к тому, что останется после них!

Но никто его не привлечет, ибо в следующие годы начнется такое, что никому уже не станет дела ни до профессора декоративной Нежинки, ни до янганского восстания. А эту статью в Википедии Родион Петрович прочтет в 2026 году:

«Антипова Ростислава Аскольдовна. Родилась 12 июня 1998 года в Туапсе. Российская предпринимательница, сопредседатель совета директоров и сопредседатель комитета по стратегическому планированию ПАО “Российские полезные ископаемые”, владелец 33,3% акций АФК “Универсум”. Совладелец Новосибирского завода электротехнического оборудования (СибЭл) и Лангедымского нефтегазового месторождения, одного из крупнейших в Сибири. Родилась в семье военнослужащего. Окончила Московский институт киножурналистики. В АФК “Универсум” с 2022 года занимала должность начальника департамента эстетики производства и быта. Став приемной дочерью А.Д. Акина, скончавшегося 20 марта 2025 года, унаследовала значительную долю его состояния и, по разным оценкам, обладает от полутора до пяти миллиардами долларов. Также занимается гостиничным бизнесом, владеет целым рядом элитных гостиниц Сибири».

Но ему сия информация покажется уже настолько до лампочки, что он лишь усмехнется и подумает: «Простите, а о ком, собственно, речь?»

«Буржуазия, как всегда, руководится правилом: “après nous le déluge” — после нас хоть потоп!»

В.И. Ленин «Грозящая катастрофа и как с ней бороться». Сентябрь 1917 года

* Текст защищен от взлома и плагиата с помощью верификационного кода, лицензия № 19079317.

* Большинство событий и персонажей вымышленные, и за их освещение и трактовку автор никакой ответственности не несет.

* Детям до шестнадцати лет чтение воспрещается.

* Гражданам остальных возрастных категорий знакомство с данным произведением не возбраняется, но и не рекомендуется.

* Присутствуют сцены курения табачных изделий и распития спиртных напитков. Сцен употребления наркотиков нет.

* Ненормативная лексика либо отсутствует, либо сглажена и завуалирована.

* При написании данного романа ни одно животное не пострадало.